В Версале Жанна де ля Мотт быстро обзавелась полезными знакомствами. Впоследствии было установлено, что в 1782 г. она обедала у жены версальского хирурга-акушера королевы, которым был родной брат аббата Вермона[108]. Надо полагать, немало полезной информации получила графиня и в беседах с неким Декло, музыкантом в камерном оркестре Марии-Антуанетты.
Постепенно Жанна влилась в процветавшую при дворе индустрию торговли королевскими милостями. При аресте в ее бумагах были обнаружены свидетельства того, что уже в 1782–1783 гг. она успешно пополняла семейный бюджет, без труда находя являвшихся в Версаль просителей, преимущественно из провинции, которые охотно верили, что имеют дело с дамой из ближнего круга королевы. Однако ее амбиции, причем не только финансовые, простирались значительно дальше. Ранней весной 1784 г. она наталкивается на золотую жилу. После третьего по счету голодного обморока 2 февраля 1784 г. что-то происходит в ее отношениях с кардиналом Роганом. Во всяком случае, именно в это время возникает тема посредничества графини в налаживании отношений князя-епископа Страсбургского с Марией-Антуанеттой. Дело в том, что королева, имевшая, как мы увидим далее, веские причины, чтобы подозревать Рогана, бывшего в 1772–1774 гг. французским послом в Вене, в предвзятом отношении как к ее матери, так и к австрийскому дому в целом, в течение добрых десяти лет – после возвращения князя из Вены – демонстрировала к нему подчеркнутую неприязнь.
Между тем князь-епископ был честолюбив, мечтал о кресле первого министра. Летом 1784 г. он диктовал своему секретарю барону де Планта проекты реформ в духе кардиналов Мазарини, Дюбуа и Флери, которые намеревался осуществить, возглавив французское правительство[109]. Располагая поддержкой архиепископа Парижского, мощного семейного клана Роганов, князь видел наиболее существенное, если не единственное, препятствие реализации своих планов в неприязненном отношении к себе Марии-Антуанетты. Каким-то образом – обстоятельства так и остались невыясненными – Жанне де ля Мотт удалось убедить Рогана в том, что она была принята в интимном окружении Марии-Антуанетты в Малом Трианоне и в Версале и располагала реальными возможностями способствовать восстановлению доверия королевы к опальному кардиналу. Графиня показывает Рогану собственную переписку с Марией-Антуанеттой, подделанную при помощи некоего Рето де Виллетта, служившего ее секретарем. Виллетт, молодой повеса, не отягощенный особым образованием или воспитанием, но обладавший удивительной способностью к имитации, подделывал под диктовку Жанны вымышленные письма к ней Марии-Антуанетты, в которых время от времени встречалось имя Рогана[110].
С марта 1784 г. завязывается переписка между Роганом и Марией-Антуанеттой, шедшая, разумеется, через Жанну. Письма королевы сочинялись в будуаре графини и клались на бумагу рукой Рето де Виллетта. Сразу же после своего ареста кардинал ухитрился сжечь их (по свидетельству аббата Жоржеля, сохранилось лишь три – четыре письма). Подлинные письма кардинала, хранившиеся у Жанны, также были преданы огню накануне ее бегства из Парижа в начале августа. С этими письмами – всего их было около двухсот – возникла, впрочем, некоторая путаница. Отец Лот, которого графиня представляла своим секретарем, свидетельствовал в суде, что он присутствовал при сожжении секретной корреспонденции кардинала и королевы в парижском доме графини. Аналогичное впечатление осталось у адвоката Беньо, помогавшего ей бросать в камин 17 августа 1785 г. в Бар-сюр-Об связки писем, которые, судя по всему, представляли собой оставшуюся часть корреспонденции самой Жанны с Роганом. И наконец, муж Жанны, бежавший в Париж с частью бриллиантов и, как он намекал, сенсационными документами, которые не были сожжены, также утверждал, что располагает уцелевшими письмами кардинала и королевы.
32 письма Рогана и Марии-Антуанетты за период с 21 марта 1784 г. по 19 июля 1785 г. (32-е письмо датировано 12 февраля 1786 г., но, очевидно, ошибочно) были опубликованы Жанной де ля Мотт в вышедших в Лондоне в 1791 г. мемуарах. В 2004 г. они были перепечатаны и прокомментированы французской исследовательницей Э. Лёве[111]. Большинство из них – явные фальшивки, но кое-какую пищу для размышлений о тайных мотивах этой и других мистификаций Жанны де ля Мотт они дают. Мы вернемся к этому вопросу позже.
Сейчас для нас важно то обстоятельство, что сама логика переписки, завязавшейся между кардиналом и королевой, поставила к лету 1784 г. вопрос об аудиенции кардинала у королевы. Рогану не нужно было объяснять, что по логике борьбы придворных партий прием королевой придворного, так долго находившегося в немилости, должен быть тщательно подготовлен. Однако нетерпение князя-епископа, уверенного в том, что недоразумение в отношениях между ним и королевой преодолено, было столь велико, что графиня была вынуждена пообещать ему от имени королевы тайное свидание в Версальском парке.
Оговоримся сразу: существует несколько версий свидания в боскете Венеры, этого ключевого эпизода в афере с ожерельем королевы. В соответствии с официальной, изложенной на процессе адвокатами кардинала и принятой магистратами парижского парламента, свидание произошло в августе 1784 г. Незадолго до этого в садах Пале-Рояля, всегда заполнявшихся парижскими щеголями и дамами полусвета, Рето нашел некую Мари-Николь Леге, поразительно похожую лицом и фигурой на Марию-Антуанетту. После нескольких визитов графа де ля Мотт и Виллетта в скромной квартирке Николь появилась и сама графиня, без обиняков предложившая ей выполнить деликатное поручение королевы в обмен на 15 тысяч ливров – сумму весьма значительную и для людей более состоятельных, чем Николь Леге.
Вечером 10 августа 1784 г. граф вместе с Виллеттом отвезли Николь в дом, который снимала графиня в Версале. На следующий день, 11 августа, Жанна помогла Николь облачиться в придворное белое платье с розовой подкладкой, одновременно сообщив под страшным секретом, что ей предстояло принять участие в «фарсе, который предполагали сыграть над очень важным человеком»[112]. Для пущего эффекта графиня сказала Николь, что представит ее королеве как баронессу д'Олива (анаграмма от Валуа), а затем ей предстоит короткий разговор с объектом розыгрыша, которому она должна будет передать письмо и розу.
Кардинал, предупрежденный графиней, что королева удостоит его короткого разговора, в полночь прибыл в Версальский парк в сопровождении барона де Планта. Жанна предупредила Рогана, что в знак того, что прошлое забыто, Мария-Антуанетта передаст ему небольшую шкатулку и розу. А может быть, и удостоит его нескольких слов.
Как и другим придворным, кардиналу было хорошо известно, что боскет Венеры являлся излюбленным местом вечерних прогулок Марии-Антуанетты, и он повел себя как граф Альмавива в последней сцене «Женитьбы Фигаро»: Альмавива принял свою жену за служанку, Роган – «уличную девку», как впоследствии назвала Мария-Антуанетта Николь в письме к своему брату, за королеву Франции. Одним словом, если сценарий свидания в боскете Венеры был действительно придуман Жанной, ее гений в искусстве интриги оказался равным гению Бомарше.
Исполнена эта мистификация была так же безупречно, как и задумана. Около полуночи графиня привела Николь в боскет Венеры и оставила ее около статуи богини любви, вручив ей розу, которую та должна была передать кардиналу, сопроводив фразой: «Вы знаете, что это означает». Королеве завсегдатайка Пале-Рояля представлена не была, но, уходя, Жанна шепнула ей на ушко, что та будет наблюдать за ее свиданием с кардиналом.
Кардиналу, запахнутому в испанский плащ, с широкополой шляпой на голове, Жанна сказала: «Я только что от королевы. К своей досаде, Ее Величество не сможет поговорить с Вами так долго, как желала бы. Супруги графов Прованского и Артуа ждут ее на прогулку, поэтому ступайте быстро в боскет, у нее еще есть немного времени, и она сможет дать Вам доказательства своей благожелательности»[113]. Роган немедля поспешил в боскет Венеры, где – ночь была темной, луна закрыта облаками – преклонил колено перед Николь, которую, судя по всему, совершенно искренне принял за королеву. «Вы можете надеяться на то, что прошлое забыто», – прошептала Николь, едва владевшая собой, и передала ему розу. В этот момент режиссер этой сцены, лично прибыв на место событий, взволнованно объявила, что к боскету Венеры направляются жены графов Прованского и Артуа. Кардинал немедленно ретировался в сопровождении графини, Николь занялись граф де ля Мотт и Виллетт[114].
На следующий день Жанна показала баронессе д'Олива (разумеется, из своих рук) письмо королевы, в котором выражалось полное удовлетворение сценой в боскете Венеры. С баронессой расплатились, правда не полностью. Вечером вся троица плюс баронесса отбыли в Париж, как впоследствии утверждала Николь, в дворцовой карете. Этот факт до сих пор воспринимается рядом историков как свидетельство того, что сцена в боскете Венеры была организована графиней де ля Мотт во взаимодействии с кем-то из окружения королевы. Есть и сторонники точки зрения, что Мария-Антуанетта каким-то образом была участницей этой мистификации.
В своих мемуарах Жанна утверждала, что автором идеи свидания в Версальском парке была сама королева. Неуверенная в искренности раскаяния Рогана, она якобы хотела посмотреть со стороны, как тот поведет себя во время свидания с ней. Графиня писала даже, что Мария-Антуанетта сама предложила ей кандидатуру своей придворной дамы, которая была похожа на нее и могла сыграть ту роль, которую исполнила Николь Леге. Жанна, однако, не желавшая делить лавры ни с кем из окружения королевы, пошла своим путем, но, как утверждает, подробно информировала Марию-Антуанетту о подготовке свидания в Версальском парке, советуясь с ней по малейшим деталям[115].
Эта версия не выдерживает критики. Если Мария-Антуанетта и была каким-то образом причастна к мистификации в боскете Венеры (а полностью такой возможности исключать нельзя), то ни в коем случае не при посредничестве Жанны, безусловно не имевшей к ней прямого доступа. Она скорее выглядит делом рук группы придворных, возможно из «общества» Полиньяк, Артуа, словом, тех, кто участвовал в постановке «Женитьбы Фигаро» на сцене театра в Малом Трианоне в августе 1785 г. Ряд историков допускают, что королева, игравшая в этом спектакле Розину, наблюдала за свиданием Рогана и Николь Леге из укромного места.
Подробнее о механизме этой интриги мы поговорим позже. Сейчас же хочется обратить внимание на два обстоятельства, не вполне, как представляется, оцененных, но важных для понимания скрытых смыслов происходивших событий. Исследователи аферы с ожерельем давно подметили, что Николь Леге была одета Жанной для свидания в боскете Венеры как Мария-Антуанетта на известном портрете кисти Виже-Лебрен, выставлявшемся на салоне 1783 г. Портрет, как известно, был снят из экспозиции по требованию публики, нашедшей его неприличным, поскольку королева была изображена на нем в полупрозрачном муслиновом платье, напоминавшем ночную рубашку.
Существенно при этом другое. На этом портрете, как и на 25 других, написанных Виже-Лебреном между 1779 и 1793 гг., Мария-Антуанетта держит в руках розу. Деталь, похоже, неслучайная. Хотя бы потому, что, по свидетельству ряда мемуаристов, в том числе такого надежного, как Беньо, Николь, изображавшая королеву, должна была передать Рогану вместе с розой шкатулку с портретом Марии-Антуанетты, также с розой в руках. Беньо сам видел эту шкатулку и подробно описал ее, обратив особое внимание на розу, символика которой в представлении людей века Просвещения носила достаточно сложный характер. Красная роза символизировала любовь, и наличие ее на женском портрете могло интерпретироваться как желание прельстить смотрящего земными радостями. Цветок с розовым оттенком свидетельствовал о счастливой семейной жизни изображенной на портрете женщины, для которой муж являлся первым и последним возлюбленным. Белая роза – непорочность и смерть. Нетрудно представить себе, какие необозримые возможности открылись перед памфлетистами, – только ленивый не отметился парой строк на тему тайного любовного свидания кардинала и королевы.
Дело, однако, не только в этом. Символика розы не ограничивалась оттенками земных страстей. В античной традиции, перешедшей впоследствии в практику различного рода эзотерических обществ, роза символизировала тайну и молчание. В этом контексте роза, переданная на тайном свидании королевой кардиналу, невольно наводит на мысль об эмблеме розенкрейцеров: роза и крест. О том, что подобные аналогии не лишены определенных оснований, говорит, в частности, принадлежность к розенкрейцерству Калиостро и, возможно, самого Рогана. Не будем забывать, что одной из задач основанного Калиостро в Лионе «египетского ритуала» масонства было сближение тайного ордена с католической церковью. Если допустить, что это и являлось основой казавшейся современникам необъяснимой близости кардинала и Великого копта, то розенкрейцерская эмблематика могла быть элементом розыгрыша со стороны тех придворных кругов, которые не питали симпатий ни к масонам, ни к клерикалам. Упомянутые нами «общество» Полиньяк и Артуа с Калонном в принципе неплохо подходят для этой роли, хотя, разумеется, предположение это чисто гипотетическое.
Второе обстоятельство связано со временем, когда произошло свидание в боскете Венеры. Согласно официальной версии, видимо сфабрикованной в ходе следствия и судебного разбирательства, оно случилось в июле 1784 г., то есть до кражи ожерелья. Если же верить показаниям Жоржеля и Беньо, свидетелей серьезных и объективных, оно имело место в июле следующего, 1785 г., за две-три недели до наступления срока первого платежа. В этом случае существенно меняется трактовка и логика событий и мотивация действий их участников.