Жанна де ля Мотт сразу же после ареста и заключения в Бастилию обвинила в краже колье Калиостро. Этот странный персонаж появился в Страсбурге летом 1780 г. и быстро приобрел неограниченное влияние на Рогана. Странствующий врач, якобы владевший секретом эликсира молодости, он в пять дней поставил на ноги родственника кардинала маршала Субиза, которого версальские врачи признали безнадежным, диагностировав у него злокачественную скарлатину. Калиостро стал частым гостем в Соверне, где проводил долгие часы в алхимической лаборатории во дворце Рогана, занимаясь поисками философского камня, увеличивая в весе золото, наращивая бриллианты.
Не это, однако, главное. Уроженец Неаполя Жозеф Бальзамо, приобретший европейскую известность под именем графа Калиостро, был, повторим, реформатором масонства, стремившимся примирить его с католической церковью. Долгое время он жил на Мальте, где пользовался покровительством великих магистров ордена иоаннитов Пинто и Эммануила де Рогана-Полдю, дальнего родственника князя-епископа. Появление Калиостро в Страсбурге в 1780 г. совпало с окончанием целой эпохи в жизни Центральной Европы – кончиной императрицы Марии-Терезии (Калиостро первым, за пять дней до официального объявления, оповестил об этом Рогана) и вступлением в права главы габсбургского дома императора Иосифа II. Цепь этих событий вряд ли могла быть случайной. Логично предположить, что в этот переломный момент в сложной, внутренне неоднородной структуре европейского масонства усилился интерес к Эльзасу и князю-епископу Рогану, и этот интерес, похоже, был связан с новой германской политикой Иосифа II. Показательно, что основные события дела об ожерелье королевы проходили на фоне европейского кризиса, вызванного австрийскими планами обмена Баварии на Австрийские Нидерланды и австроголландским конфликтом вокруг судоходства по Шельде.
Оснований для однозначного вывода о том, соответствовало ли интересам Калиостро и стоявших за ним кругов продвижение Рогана в кресло главного министра, нет. Несомненно, однако, что Калиостро, особенно на начальном этапе, всемерно поощрял надежды Рогана вернуть себе фавор королевы при посредничестве графини де ля Мотт. 30 января 1785 г., накануне передачи колье Жанне, Роган обращался за советом к магу, только что вернувшемуся в Париж из Лиона, куда отлучался по масонским делам. Калиостро провел сеанс ясновидения во дворце Роганов (в роли медиума выступала племянница графа де ля Мотт) и объявил, что «предстоящая негоциация достойна князя, она увенчается полным успехом и принесет ему милость королевы. Грядет счастливый день, когда редкие таланты кардинала проявятся на счастье Франции и всего человечества»[124]. Даже если сделать скидку на предвзятость знаменитого недоброжелателя Калиостро иезуита аббата Жоржеля, из «Мемуаров» которого нам стала известна эта сентенция, нельзя не видеть, что в решающие моменты, когда кардиналом овладевали сомнения, маг ненавязчиво, но убедительно направлял его в нужную сторону. Впрочем, внешне отношения Калиостро с Жанной были взаимно неприязненными. Он утверждал, что долго не знал о приобретении колье, а когда узнал – в начале августа, – то посоветовал Рогану чистосердечно рассказать все королю и молить его о прощении.
И еще одна любопытная деталь. Дж. Казанова, познакомившийся с Калиостро в 1766 г., утверждал, что тот был прекрасным рисовальщиком и копиистом. Он так искусно подделал письмо Казановы авиньонскому банкиру Одифре, что тот не мог отличить копии от оригинала[125]. Странно, что в контексте процесса об ожерелье даже не упоминалось об этом таланте Великого копта.
Впрочем, странностей в этом деле остается достаточно. Бриллианты из похищенного ожерелья сообщники «графини» продавали вполне открыто. Более того, уже 15 февраля Рето, начавший по поручению Жанны реализовывать камни, был арестован парижской полицией, назвал ее имя как их владелицы, но был отпущен, поскольку сообщений о крупных кражах драгоценностей на тот момент не поступало. Полиция, кстати, уже вела наблюдение за Жанной, была прекрасно осведомлена как о ее связях в Версале и в окружении кардинала Рогана, так и об образе жизни, который она вела[126]. Получаемая таким образом информация компрометирующего характера скапливалась у лейтенанта парижской полиции.
И здесь мы подходим к еще одному не вполне ясному, но важному, как нам кажется, моменту. Генерал-лейтенантом парижской полиции весной 1785 г. стал Тиру де Кросн, более близкий к Верженну, чем к своему начальнику Бретейлю, – руководители полиции находились в формальном подчинении у министров двора. Оказавшись по ходу следствия как бы меж двух огней – между Верженном, тайно симпатизировавшим Рогану, и Бретейлем, человеком королевы, – он, несомненно, был вынужден проявлять крайнюю осмотрительность в отношении имевшихся у него сведений о подозрительных связях, делах и планах основных героев дела об ожерелье. Иначе невозможно объяснить бездействие полиции после появления в Париже, а затем и в Лондоне большого количества первоклассных бриллиантов. Рето, а затем граф де ля Мотт, командированный в апреле за Ла-Манш, продали французским и английским ювелирам (Роберту Грею с Бонд-стрит и Натаниелю Джеффри с Пикадилли), разумеется по заниженным ценам, бриллиантов на сумму около 600 тысяч ливров.
На эти деньги графиня с вызывающей роскошью обставила свой дом в Бар-сюр-Об. По свидетельству Беньо, она сорила деньгами направо и налево так широко и неосторожно, что земляки, помнившие ее бедное детство, только диву давались. В чудесной метаморфозе, происшедшей с супругами де ля Мотт, они видели еще одно свидетельство коррумпированности Версаля, где правили бал интриганы и интриганки самого непритязательного пошиба. Среди могущественных покровителей Жанны называли кардинала Рогана, но гораздо чаще – королеву. И сама Жанна, и граф де ля Мотт постоянно и вполне недвусмысленно давали понять, что графиня вхожа в ближний круг королевы[127]. Это, разумеется, могло дезориентировать полицию, но не до полной же утраты бдительности, тем более в отношении чисто уголовных деяний супругов де ля Мотт.
Вопрос о степени информированности полиции о предыстории дела об ожерелье принципиально важен для понимания существа происходивших событий. Есть достаточно косвенных данных, свидетельствующих о том, что лейтенанты парижской полиции Ленуар, а затем Тиру де Кросн (а следовательно, и Бретейль) уже весной – летом 1785 г., а возможно и раньше, с лета 1784 г., внимательно отслеживали развитие отношений между Роганом и Жанной де ля Мотт. Это в корне противоречит официальной версии, в соответствии с которой полиция, а следовательно, и Бретейль узнали об интриге с ожерельем Бёмера и Бассанжа 9 августа, когда ювелиры рассказали Марии-Антуанетте о приобретении Роганом ожерелья. В тот же день королева поручила Вермону и Бретейлю разобраться в этой загадочной истории.
В том, что дело обстояло таким образом, сомневались многие исследователи, в частности Л. Астье[128], допускавший – под очевидным влиянием Жоржеля, – что министр королевского двора уже в июле располагал обширной информацией и ожидал лишь наступления срока первого платежа – 31 июля, чтобы получить неопровержимые доказательства совершенного преступления и отрезать Рогану все пути к отступлению. Видимо к схожим выводам склоняется и Э. Лёве, хотя она подчеркивает объективность своей позиции и воздерживается от обвинений кого бы то ни было (за исключением, пожалуй, королевы, в отношении которой занимает позицию, буквально совпадающую с оценками, высказанными Л. Астье).
Странно, что события весны – лета 1785 г., наиболее близкие по времени к началу парламентского расследования, оказались и наиболее сложными в плане установления истины. Логика их понятна далеко не всегда. Вполне очевидны, к примеру, мотивы, побудившие графиню отправить в феврале Рогана в Соверн: тратить деньги, вырученные от продажи бриллиантов, было, разумеется, удобнее в его отсутствие. Менее понятна доверчивость кардинала, безропотно удалившегося в Эльзас в ожидании, пока Жанна устроит ему вызов в Версаль. И уж совсем загадочен эпизод появления графини в Соверне в конце мая инкогнито, в мужском платье, с известием о том, что королева наконец-то решилась дать кардиналу публичную аудиенцию.
Роган немедленно устремляется в Париж, но (мы излагаем официальную версию) никакой аудиенцией, конечно, и не пахнет. Более того, кардинал не может понять, почему королева ни разу не появилась с ожерельем на публике. Жанна и здесь находит объяснение: Мария-Антуанетта начнет носить ожерелье только после того, как хотя бы частично расплатится с ювелирами. Логично, но ресурс доверия исчерпан. В первых числах июля графиня вводит Рогана в недоумение информацией о том, что королева требует снижения цены ожерелья на 200 тысяч ливров. Ювелиры рыдают, но соглашаются, и кардинал сам диктует им благодарственное письмо королеве, которое Бёмер передает Марии-Антуанетте 12 июля через ее камеристку мадам Кампан. Реакция королевы необычна даже с учетом ее известной взбалмошности. Не поняв, за что ее благодарят, она отмахивается от Бёмера, а письмо, которое могло бы стать весомым доказательством того, что Роган был жертвой интриги, а не обманщиком, сжигает на глазах у мадам Кампан.
Этот эпизод, впрочем, как и другие события июля – августа 1785 г., не перестает интриговать исследователей своей очевидной бессмысленностью. Действительно, поведение Марии-Антуанетты, собственноручно сжигающей самое убедительное доказательство своей непричастности к афере с ожерельем, поддается логическому объяснению, только если допустить, что Бёмер явился к ней через три дня после свидания в боскете Венеры. А оно, соответственно, имело место в 1785, а не 1784 г. Получив письмо о приобретении ожерелья сразу же после шутки, сыгранной над кардиналом в парке Версаля, Мария-Антуанетта вполне могла счесть его частью розыгрыша. При таком повороте сюжета появляется смысл и в неожиданном появлении Жанны в конце июня в Соверне с сообщением о том, что королева готова наконец-то дать аудиенцию кардиналу.
Впрочем, в том, что касается дальнейших событий, остается еще немало загадочного.