История приобретения алмазного ожерелья, приведшая Рогана в Бастилию, остается непроясненной во многих, порой ключевых аспектах. Началась она за пять лет до сцены в Зеркальной галерее, в 1781 г., когда графиня Буленвилье, жена префекта Парижа, представила Рогану в его эльзасском замке Соверн свою протеже графиню Жанну де Сент-Реми де ля Мотт-Валуа. Графиня де ля Мотт, вошедшая во французскую, да и в европейскую историю как одна из самых блестящих авантюристок XVIII века, действительно происходила по прямой линии от короля Генриха II из династии Валуа. Этот факт был подтвержден королевскими генеалогами, установившими, что Генрих II имел от своей любовницы Николь де Савиньи сына Анри де Сент-Реми, который был должным образом признан и легитимизирован[102]. С годами род Сент-Реми, обосновавшийся в замке Фонтет в пяти лье от городка Бар-сюр-Об в Шампани, обеднел. Отец Жанны барон де Люз де Валуа умер в 1762 г. в странноприимном доме в Париже. Через год умерла и мать, простая крестьянка.
Жанна и ее младшая сестра Мари-Анна остались сиротами. Детство их было трудным. «Я была, – вспоминала впоследствии Жанна, – прачкой, водоноской, кухаркой, домашней прислугой». Только в декабре 1776 г. сестры стараниями графини Буленвилье получили королевскую пенсию по 800 ливров каждая и весной 1778 г. были пристроены в пансион при аббатстве Лоншамп, где воспитывались девицы из благородных семей.
К этому времени Жанной, которой исполнился 21 год, безраздельно овладела идея вернуть семейный замок и привилегии отпрыска королевского рода. Осенью 1779 г. сестры де Сент-Реми-Валуа тайно бежали из монастыря и нашли приют в родном городе Бар-сюр-Об в доме жены местного прево мадам де Сюрмон. В июне 1780 г. Жанна, очаровавшая всю округу своим живым, веселым характером, вышла замуж за Николя де ля Мотта, жандарма, служившего в Люневиле. Новоиспеченной графине де ля Мотт-Валуа – так Жанна начала называть себя после замужества – было 24 года, ее муж был на два года старше. Он принадлежал к обедневшей ветви рода ля Мотт и не имел прав на графский титул. Тем не менее самозваные граф и графиня после недолгого пребывания в Люневиле отправились искать счастья в Париж.
Дорогу в Париж им открыла встреча в сентябре 1781 г. с кардиналом Луи де Роганом, князем-епископом Страсбургским. Встреча эта произошла, на первый взгляд, случайно: находясь в Люневиле, Жанна прослышала, что ее покровительница Буленвилье гостит в Соверне, эльзасском дворце Рогана, и устремилась туда. Впрочем, случай в судьбе Жанны играл всегда как бы второстепенную роль. Ко времени встречи с Роганом она уже вполне освоилась с положением обездоленной родственницы французских королей, приобрела манеры и вид великосветской дамы. Роган, тронутый рассказом о печальной судьбе потомка Генриха II, выхлопотал графу де ля Мотту бреве капитана в гвардии графа Прованского. Мадам де Буленвилье заплатила долги графа в Люневиле.
Однако амбиции молодых супругов шли значительно дальше. В конце 1781 г. они обосновались на улице Веррери в Париже, начав феерическую по интригам и авантюрным поворотам жизнь при версальском дворе. Граф и графиня сняли двухкомнатную квартиру в Версале, выписали старшего брата Жанны Жака и ее младшую сестру Мари-Анну. Жили в долг, но держали лакея, двух горничных, быстро обросли полезными знакомствами и влились в ту веселую беззаботную жизнь, которая шла на «заднем дворе» Версаля.
После смерти графини Буленвилье в декабре 1781 г. Роган остался единственным покровителем Жанны. Начиная с мая 1782 г. он регулярно оказывает ей финансовую помощь в три, четыре, пять луидоров. Время от времени поступают незначительные субсидии и из королевской казны. С удивительной энергией Жанна хлопочет о возвращении наследственных владений Валуа путем королевского секвестра[103]. Каждую неделю ее видят в приемных генерального контролера финансов Лефевра д'Ормессона, супруг Прованского и Артуа. В декабре 1783 г. Жанна имитирует голодный обморок на глазах у сестры Людовика XVI мадам Элизабет. «Графиня» настолько артистична, что Элизабет, тронутая рассказом о страданиях своей дальней родственницы, добивается увеличения ее пенсии с 800 до 1500 ливров. Однако второй обморок, случившийся с Жанной в приемной у графини Артуа, уже не приносит нужного эффекта. И Элизабет, и супруга Артуа подозревают в Жанне интриганку. Третий обморок 2 февраля 1784 г. в Зеркальной галерее при проходе королевы остается и вовсе незамеченным.
Мария-Антуанетта впоследствии утверждала, что она никогда не встречалась с самозваной графиней. Нет никаких оснований не доверять ее словам, хотя сама Жанна в ходе и судебного разбирательства, и последовавшего процесса утверждала обратное. В третьей, окончательной версии своих мемуаров, опубликованной в 1791 г., она говорит, что ее знакомство с королевой состоялось именно в связи со случившимся с ней обмороком: «Король нашел Ее Величество в крайнем волнении и поспешил поинтересоваться причиной. Королева ответила, что она только что стала свидетельницей весьма печальной сцены: она видела, как молодая женщина упала в ужасных конвульсиях. „Я спросила ее имя, – добавила королева, – и мне ответили, что это была мадемуазель де Валуа, супруга графа де ля Мотта. Несчастье, которое с ней приключилось, очень опечалило меня. Мне жаль этих молодых людей от всего сердца“»[104].
Большинство историков, занимавшихся делом об ожерелье, считают утверждения графини де ля Мотт о ее близости к Марии-Антуанетте в лучшем случае плодом фантазии, в худшем – злонамеренной клеветой, направленной на дискредитацию королевы. Не будем, однако, забывать, что в XVIII веке Версаль был проходным двором для прилично одетых авантюристов и авантюристок, имевших подлинный или поддельный дворянский патент. Один из парадоксов версальского протокола: для того, чтобы получить официальную аудиенцию у короля и королевы, претендент должен был представить доказательства дворянского происхождения с начала XV века. Доступ же в парадные помещения – но не во внутренние королевские покои – был открыт для всех, кто просто заявлял о своем благородном происхождении и был одет соответствующим образом. Послабления и вольности, внесенные в версальский этикет Марией-Антуанеттой, ее свободный образ жизни в Малом Трианоне, ночные прогулки в Версальском парке, появление на балах-маскарадах в Парижской опере, куда она порой приезжала в наемной городской карете, способствовали тому, что резиденция французских королей в конце царствования Людовика XVI превратилась в своего рода биржу, где проходимцы, фальшивые графы, друзья всемогущих министров торговали королевскими милостями.
Еще Ф. Функ-Брентано отметил, что в условиях, когда «воля какого-нибудь министра, фаворитки или даже самой королевы могла способствовать принятию – безо всякого контроля – самых важных решений», во дворце сформировалась процветающая индустрия недобросовестных посредников[105]. В 1777 г. некая мадам Кауэ де Вилье сумела выманить 200 тысяч ливров у генерального откупщика Луазо-Беранже, пользуясь расписками с поддельной подписью Марии-Антуанетты. Авантюристка попала в Бастилию, но, что характерно, роль в этом деле Марии-Антуанетты и принцессы Ламбаль осталась до конца не проясненной. Кауэ де Вилье, разумеется, утверждала, что она действовала по поручению королевы, расходы и карточные проигрыши которой всегда намного превышали ее доходы. В 1778 г. та же Ламбаль, ставшая уже суперинтенданткой двора королевы, представила ей очаровательную молодую женщину, супругу инспектора полиции Гупиля. Мария-Антуанетта приняла ее к себе на службу. Вскоре месье Гупиль предложил королеве свои услуги по скупке и уничтожению порочащих ее честь памфлетов, наводнивших Париж. Только после того, как в карманы супругов Гупиль перетекли немалые суммы, лейтенант полиции Ленуар выяснил, что они сами изготовляли уничтожавшиеся ими памфлеты.
Однако, пожалуй, самую загадочную роль в ближнем окружении Марии-Антуанетты сыграла некая Мария-Жозефа-Франсуаза Вальцбург-Фроберг. Еще совсем юной девушкой она встретилась на пути дофины в эльзасском городке Фрейденштадте во время ее путешествия из Вены в Версаль. Одной короткой случайной встречи этой авантюристке, называвшей себя баронессой Дюпон де ля Мотт (муж ее был однофамильцем, но не родственником мужа Жанны де ля Мотт) было достаточно для того, чтобы приобрести репутацию влиятельной придворной дамы, при посредстве которой приобретались королевские милости.
Баронесса Дюпон де ля Мотт, по какой-то странной случайности жившая в том же доме, что и графиня де ля Мотт, занималась своим малопочтенным ремеслом в течение почти десяти лет, пока в середине февраля 1782 г. не очутилась в Бастилии. При аресте у нее были обнаружены письма влиятельных министров и придворных – Верженна, Бретейля, герцога и герцогини Полиньяк, председателя парижского парламента Жоли де Флёри и целого ряда других[106]. Разумеется, со столь влиятельными знакомыми баронесса не осталась долго в Бастилии. При загадочных обстоятельствах она бежала в Брюссель, затем в Германию, а оттуда вновь вернулась в Париж, чтобы через несколько лет оказаться замешанной – правда, в эпизодической роли – в деле об ожерелье.
Нетрудно убедиться, что в этих, как и во множестве других подобных махинаций, немало общего. По существу, речь идет о настолько схожих случаях банального мошенничества и плутовства, что естественно встает вопрос, как такое могло происходить при версальском дворе. Отвечая на него, Л. Астье, а вслед за ним и Э. Лёве с полным основанием указывают на дурную службу, которую сослужило Марии-Антуанетте ее крайне легкомысленное отношение к традициям версальского протокола. Мария-Антуанетта, уверявшая впоследствии, что в глаза не видела Жанну де ля Мотт, признавалась в письме к сестре Марии-Кристине, супруге правителя Австрийских Нидерландов, что графиня – «несомненная интриганка самого низкого пошиба, хотя и не без некоторой привлекательности, в общем – вполне неординарное создание. Мне говорили, что ее не раз видели на секретной лестнице, ведущей в мои личные апартаменты, – очевидно, с помощью подобной стратегемы (не новой и для других интриганок) ей удавалось внушать легковерным людям, что она была вхожа в мой ближний круг»[107].
Это главное. Своим неосторожным поведением, особенно усилившимся во время «кризиса 30-летнего возраста», пришедшегося как раз на начало дела об ожерелье, королева, разумеется, давала слишком много пищи для спекуляций. И тем не менее ее репутация вряд ли серьезно пострадала бы, если бы внутренняя логика мошенничеств, происходивших на «заднем дворе» Версаля, не повторяла в точности алгоритм большого версальского двора, в котором охота за королевскими милостями составляла смысл существования его обитателей. Скандалы и мистификации, происходившие на «заднем дворе», лишь отражали, правда как в кривом зеркале, то, что было нормой в парадных покоях.
По сути, все дело об ожерелье собрано из эпизодов, неоднократно случавшихся на «заднем дворе». Мы имеем дело со вполне заурядной версальской историей, одной из многих, имевшей, однако, совершенно несоразмерные, судьбоносные последствия как для всех организаторов, так и для жертв этой махинации века.