Для начала вкратце напомним события, приведшие к знаменитому делу об ожерелье, которое Карлейль назвал «прелюдией революции».

15 августа 1785 г. в Версале готовились отпраздновать Успение Богородицы (у католиков – Вознесение Девы Марии). Со времен Людовика XIII этот праздник отмечался с особой пышностью, с крестным ходом, в котором участвовали король, принцы крови, высшее дворянство. А поскольку в этот же день праздновались именины Марии-Антуанетты, торжественная служба в версальской часовне должна была проходить при огромном стечении народа.

Выход короля задерживался. С десяти часов утра в комнате заседаний Королевского совета он совещался о чем-то с министром двора бароном Бретейлем и хранителем печатей Мироменилем. Там же находилась и королева. Придворные терпеливо ждали, полагая, что за плотно закрытыми дверями обсуждается что-то важное. Вряд ли, однако, кто-то мог предположить, что речь шла ни много ни мало как об аресте кардинала Луи де Рогана, князя-епископа Страсбургского и великого дародателя Франции.

В записке, поданной за три дня до этого, 12 августа, на имя министра королевского двора, придворные ювелиры Бёмер и Бассанж обвинили кардинала в отказе оплатить бриллиантовое ожерелье стоимостью 1 миллион 600 тысяч ливров, купленное им, как он уверял, для королевы и по ее поручению. Поскольку королева категорически отрицала какую-либо причастность к этой истории, выходило, что кардинал Роган, обремененный долгами, завладел ожерельем мошенническим образом. Бретейль, ненавидевший Рогана, требовал примерно наказать кардинала. Мария-Антуанетта поддержала министра королевского двора.

По совету Миромениля и Верженна, справедливо полагавших, что публичный арест представителя одной из древнейших фамилий Франции неуместен и даже опасен для престижа монархии, Роган был приглашен в комнату заседаний Королевского совета. Кардинала вызвали из королевской часовни, где он в полном облачении готовился служить торжественную мессу.

– Вы купили бриллианты у Бёмера? – спросил у него король.

– Да, Ваше Величество.

– Что Вы с ними сделали?

– Полагаю, что они были переданы королеве.

– Кто дал Вам это поручение?

– Дама по имени графиня де ля Мотт-Валуа, предъявившая мне письмо королевы. Мария-Антуанетта не смогла сдержать эмоций:

– Письмо от меня, не разговаривавшей с Вами со времени вашего возвращения из Вены, ни разу не удостоившей Вас аудиенции, которой Вы добивались с таким упорством?

– Ваше Величество приказали мне сделать это собственноручным письмом.

– Где это письмо? – спросил король.

– Сир, оно в Париже, в моем портфеле для бумаг.

– Это письмо – подделка[101], – вскричала королева.

Видя, что кардинал, явно не ожидавший такого поворота событий, едва владеет собой, Людовик XVI попросил его перейти в соседний кабинет, успокоиться и письменно изложить историю с приобретением ожерелья. Роган написал на листе бумаги несколько фраз – этот, как и ряд других важнейших документов по делу об ожерелье, впоследствии исчез.

Невнятное объяснение Рогана и слезы Марии-Антуанетты решили дело. Король отдал Бретейлю приказ задержать кардинала. Бретейль выполнил его с неуместной аффектацией.

– Арестуйте господина кардинала! – громко приказал он, выйдя вместе с Роганом в Зеркальную галерею, дежурному майору гвардии графу д'Агу.

Придворные, толпившиеся в ожидании королевского выхода, были поражены, словно ударом грома. Публичный арест князя-епископа Страсбургского, занимавшего один из высших постов во французской церковной иерархии, был, помимо прочего, прямым вызовом папе римскому и австрийскому императору. Кардинальская шапка давала Рогану не только право голоса в римской курии, но и освобождала его от юрисдикции светских властей. Земли епископства, лежавшие на правом, немецком берегу Рейна, обеспечивали ему привилегии владетельного князя Германской империи, находившегося под двойной юрисдикцией – французского короля и имперского собрания германских князей в Регенсбурге. И у придворных, оказавшихся в этот час в Зеркальной галерее, и у всей Франции, а потом и всей Европы, немедленно принявшихся обсуждать столь поразительную весть, не было сомнений, что арест Рогана вызван обвинением в тягчайшем государственном преступлении. Впрочем, существо предъявленных ему обвинений держалось в столь строгой тайне, что даже обычно очень хорошо информированный Мерси-Аржанто первые три дня не мог сообщить ничего внятного Иосифу II.