Москва. 23/24 мая 80. Милый друг мой Аня, ты представить не можешь, как меня расстроило дорогой известие о кончине императрицы237. (Мир ее душе, помолись за нее). Услышал я про это в вагоне, только что выехали из Новгорода, от пассажиров. Сейчас у меня явилась мысль что празднества Пушкину238 состояться не могут. Думал даже вернуться из Чудова, но удержался от неведения: «Если празднеств, дескать — не будет, то могут открыть памятник без празднеств, с одними литературными заседаниями и речами». И вот только 23, уже выехав из Твери, купил Москов. Ведомости, и в них прочел извещение от генерал-губернатора Долгорукого, что государь повелел отложить открытие памятника «до другого времени». Таким образом приехал в Москву уже совсем без цели. Думаю выехать во Вторник, 28, утром в 9 часов. До тех пор по крайней мере воспользуюсь случаем что попал в Москву и кое-что узнаю, повидаю Любимова и переговорю о капитальном, тоже Каткова, обойду книгопродавцев и проч. только бы успеть. Узнаю, наконец, и об литературных интригах подноготную. С Анной Николаевной расстались в Чудове задушевно облобызавшись. Обещала воротиться, если только будет какая возможность. День был жаркий. Я буквально ничего не спал и, усталый и совершенно изломанный, добрался в Москву к 10 часам по Московскому. В вокзале ждали меня с торжеством Юрьев239, Лавров240, вся редакция и сотрудники Русской Мысли (Николай Аксаков241, Барсов242, человек 10 других). Перезнакомился. Тотчас же стали звать к Лаврову на нарочно приготовленный ужин. Но я так был измучен дорогой, до того не мыт, в грязном белье и проч., что отказался. Завтра 24-го поеду к Юрьеву во 2-м часу. Лавров сказал что самая лучшая и комфортная гостинница в Москве Лоскутная (на Тверской, сейчас близь площади где Иверская божия матерь), и тотчас же побежал и привел кучера, сказав что это извозчик, но он кажется был не извозчик, а лихач, или его кучер. Привезя в гостинницу денег не хотел брать, но я ему дал насильно 70 коп. В Лоскутной все занято, но мне отыскали № в 3 р., очень порядочно меблированный, но окнами выходящий во двор и в стену, так что думаю что завтра будет темно. — Предвижу что статья моя до времени напечатана не будет, ибо странно ее печатать теперь. Таким образом поездка до времени не окупится. Теперь уже час ночи. Очень тяжело без вас троих, без тебя и без милых деток. Цалую всех вас крепко, тебя первую, а затем Лилю и Федю. Поцелуй их за меня покрепче и скажи что я их ужасно люблю. С книгопродавцев вероятно не успею ничего получить, ибо в 2 дня они не справятся. Ну до свидания. Не знаю, получу ли от тебя письмецо. Пиши на имя Елены Павловны. Полагаю однако что тебе отвечать на это письмо мне нельзя, ибо получу не раньше 29 а 29 я хочу быть уже в Руссе. Вот если ты бы сама догадалась написать Елене Павловне было бы прекрасно. Если случится (боже сохрани) какое несчастье, то телеграфируй мне в Гостинницу Лоскутное, на Тверской, Ф. М. Достоевскому, занимаю №32. Еще раз обнимаю всех трех и крепко цалую. Твой Ф. Достоевский. Лоскутная Гостинница на Тверской. Москва. Воскресение, 25 мая/80. Милый друг мой Аня, вчера утром посетили меня в торжественном визите Лавров, Ник. Аксаков и один доцент университета Зверев243, пришли заявить почтение. Должен был в то же утро отдавать всем троим визиты. Взяло много времени и разъездов. Затем отправился к Юрьеву. Встреча восторженная с лобызаниями. Узнал что они хотят просить чтоб дозволили открыть памятник осенью, в октябре, а не в Июне и в Июле, как, кажется, наклонно сделать начальство; но тогда открытие будет эскамотировано, ибо никто не приедет. О ходе дел от Юрьева не мог добиться толку, человек беспорядочный, в новом виде Репетилов. Однако же с хитростью. (Интриги однако были несомненные). Между прочим я заговорил о статье моей и вдруг Юрьев мне говорит: я у вас статью не просил (т.-е. для журнала)! Тогда как я помню в письмах его именно просил. Штука в том что Репетилов хитер: ему не хочется брать теперь статью и платить за нее. «Но на осень, на осень Вы нам дайте; никому как нам, мы просим первые, слышите, а к тому времени вы ее тщательнее отделаете» (т.-е. точно уж ему известно, что она теперь нетщательно отделана). Я разумеется тотчас же прекратил о статье и обещание на осень дал лишь вообще. Не понравилось мне это ужасно. Затем поехал к Новиковой, был встречен очень любезно. Затем визиты, затем к Каткову: не застал дома ни Каткова, ни Любимова. Отправился по книгопродавцам. Двое (Кашкин) переменили квартиры. Все обещали что-нибудь дать в понедельник. Не знаю дадут ли. Поеду однако в Понедельник и постараюсь записать новые квартиры. Затем заехал к Ив. С. Аксакову. Он еще в городе, но дома не застал, в банке. Затем, воротясь домой обедал. Затем в 7 часов поехал к Каткову: застал и Каткова и Любимова, был встречен очень, очень радушно и переговорил с Любимовым на счет доставки Карамазовых. Очень настаивают, чтоб на Июнь. (Воротясь придется чертовски работать). Затем упомянул о статье и Катков настоятельно стал просить ее себе, т.е. все таки на осень. Взбешенный на Юрьева я почти обещал. Так что теперь если Русская Мысль захочет статью, то сдеру непомерно, иначе Каткову. (Статью к тому же времени можно еще распространить). У Каткова (у которого опрокинул чашку с чаем и весь замочился) — отправился к Варе. Застал, и хоть было уже около 10 часов, но мы поехали с ней к Елене Павловне. Варя только что получила письмо от брата Андрея244 (на счет дворянских документов) для передачи мне. Письмо взял себе Елена Павловна оказалось переехала на другую квартиру и содержать номера бросила. Отправились на другую квартиру и застали у ней в гостях Машу и Нину Ивановых245 (с которыми Елена Павловна помирилась) и Хмырова. Ивановы отправляются дня через три в Доровое, тоже и Хмыров, ибо там тоже гостит его жена у Веры Михайловны. Посидели с час. Воротясь домой нашел письмо, занесенное лично Ник. Аксаковым и Лавровым: зовут 25-го (т.-е. сегодня) на обед и явятся за мной в 5 часов. Устраивают сотрудники Русской Мысли, но будут и другие. Я думаю будет человек от 15 до 30 по намекам Юрьева (еще когда был у него). Кажется обед делается по поводу моего приезда, т.-е. в честь меня, будет же где ни будь верно в ресторане. (Эти все московские молодые литераторы восторженно хотят со мной познакомиться). Теперь третий час. Через 2 часа они приедут. Не знаю только, в сюртуке ли быть или по фраке. Но вот и весь мой бюллетень. Денег у Каткова не спрашивал, но сказал Любимову, что может быть летом понадобится. Тогда Любимов ответил что по первому востребованию вышлет куда я прикажу. Завтра надо объехать книгопродавцев. Заехать к Елене Павловне: нет ли от тебя письма, быть у Машеньки, которая ужасно просила меня и проч. После завтра во Вторник, 27-го выеду в Руссу, но не знаю еще с утренним или с полуденным поездом. Боюсь что завтра мне не дадут дела делать: Юрьев все кричал, что ему «надо со мной беседовать, беседовать» и проч. Очень мне вообще скучно, и нервы расстроены. Более я думаю тебе не напишу, разве в случае чего нибудь очень характерного. До свидания, голубчик. Целую тебя крепко и деток. Очень поцалуй Лилю и Федю. Очень Вас люблю. Твой Ф. Достоевский. Post-Scriptum. 25 мая, 2 часа пополудни. Милая Аня, распечатал вчера еще запечатанный к тебе конверт, чтоб сделать приписку. Сегодня утром, пришел ко мне Иван Серг. Аксаков с тем, чтоб настоятельнейшим образом просить меня остаться на открытие, так как оно произойдет, как все ожидают, до 5-го. Он говорит что мне нельзя уехать, что я не имею права на то, что я имею влияние на Москву, и главное на студентов и молодежь вообще, что это повредит торжеству наших [коренных] убеждений, что слышал вчера за обедом конспект моей речи, он проникся убеждением что я должен говорить и проч. и проч. С другой стороны объявил мне что я как депутат от Слав. Благотв. Общества и не могу уехать, ибо все депутаты, в виду слуха о близком открытии остались ждать. Он ушел и тотчас пришел Юрьев (у которого я сегодня обедаю), говорил то же самое. Долгорукий[24]) сегодня (25-го) уехал в Петербург и дал слово прислать телеграму из Петербурга о точном дне открытия памятника. Телеграму ждут не позже среды. 28, а может быть и завтра. Я решил так: остаться ждать телеграмы о дне открытия и если действительно открытие назначено между 1-м и 5-м Июня, то остаться. Если же позже, то уехать в Руссу 28-го или 29-го, об этом и сообщил Юрьеву. Главное, я все не могу узнать, где Золотарев246. Юрьев дал слово, что сегодня узнает и приедет мне скажет. Тогда я могу уехать даже и как депутат Слав. Благот. Общества, возложив присутствовать на торжестве на одного Золотарева. (Кстати: венки на памятник заготовляются на свой счет, а венок стоит 50 руб. (!) (Далее зачеркнуто четыре строки.) Затем Юрьев начал приставать, чтоб статья была напечатана в Русской Мысли. Тут я высказал ему все, т.-е. что почти обещал Каткову. Он страшно взволновался и огорчился, извинялся, утверждал, что я его не так понял, что вышло qui pro quo, и когда я намекнул, что беру за мою работу деньги, то закричал, что Лавров определил мне заплатить за работу мою все, что я спрошу, т.-е. даже 400 или 500 руб., — я и сказал Юрьеву, что я почти обещал статью Каткову именно имея в виду просить отсрочку Карамазовых именно по поводу того (перед публикой) что вместо Карамазовых явится статья о Пушкине. Теперь же, если я отдам в Р. Мысль, то выходит что я выпрошу у Каткова отсрочку именно с целью воспользоваться этой отсрочкой, чтоб работать на врага его Юрьева. (Представь таким образом в каком я положении! Но Юрьев сам виноват). Катков обидится. Правда Катков 400 руб. например не даст (да и 300 руб. дает лишь за Карамазовых, а за статью, пожалуй, и не дадут 300 р.), так что лишние сотни полторы от Юрьева окупили бы мое здесь промедление до открытия памятника. Одним словом хлопот и затруднений бездна. Как и что будет не знаю, но решил пока остаться до 28. Таким образом если не назначат открытия памятника до 5-го то 29-го или 30-го ворочусь в Руссу (постаравшись где нибудь поместить статью). — Ты же мне хоть что нибудь напиши немедленно (опять повторяю просьбу). Неужели же я так ни строчки от тебя не получу? Пиши непременно по тем адрессам, которые я вчера в письме (которые вместе с Р. Scriptum) этим получишь) назначил. Если хочешь телеграфируй. Юрьев рассказал, что сегодня множество лиц приходили к нему ругаться: зачем он скрыл от них вчерашний обед? Приходили даже 4 студента просить места на обед. Между прочим приходили Сухомлинов247, который здесь, Гатцук248, Висковатов249 и другие. — Сейчас поеду по книгопродавцам. До свидания. Еще раз целую вас всех. Твой Ф. Достоевский. Юрьев имел уже статью Ив. Аксакова о Пушкине. Вот почему, вероятно, 3-го дня и отвиливал. Услышав же то что я вчера на обеде говорил о Пушкине вероятно решил что и моя статья необходима. Тургенев тоже написал статью о Пушкине250. Гостинница Лоскутная, на Тверской. (№ занимаю 33-й). Москва, 25/26 мая/80. Милый друг мой Аня, вот и еще тебе письмо (пишу во 2-м часу ночи). Может-быть придет к тебе после моего приезда, (ибо все таки намерен выехать во вторник 27-го), но пишу тебе на всякий случай ибо обстоятельства так складываются что может быть я и еще на некоторое время останусь. Но по порядку. Сегодня 25-го в 5 часов приехали за мной Лавров и Ник. Аксаков и повезли меня в собственной коляске в Эрмитаж. Они были в сюртуках и я поехал в сюртуке, хотя обед, как оказалось, был именно устроен в честь меня. В Эрмитаже уже ждали нас литераторы, профессора и ученые, всего 22 человека. Юрьев с 1-го слова заявил мне в торжественной встрече что на обед рвались многие и что если-б только был дан сроку еще всего один день, то собрались бы сотни гостей, но устроили они слишком поспешно, а потому и боятся что когда узнают многие другие, то станут их упрекать что их не позвали. Было 4 профессора университета, один директор гимназии Поливанов251 (друг фамилии Пушкиных), Иван Сергеевич Аксаков, Николай Аксаков, Николай Рубинштейн252 (московский) и проч. и проч. Обед был устроен чрезвычайно роскошно. Занята целая зала (что стоило не мало денег). Утонченность обеда до того дошла, что после обеда за кофеем и ликером явились две сотни великолепных и дорогих сигар. Не по петербургски устраивают! Балыки осетровые в 1½ аршина, полторааршинная разварная стерлядь, черепаший суп, земляника, перепела, удивительная спаржа, мороженое, изысканнейшие вина и шампанское рекой. Сказано было мне (с вставанием с мест) 6 речей, иные очень длинные. Говорили Юрьев, оба Аксаковы, 3 профессора, Николай Рубинштейн. За обедом получены были две приветственные телеграмы, одна от одного самого уважаемого профессора, выехавшего внезапно из Москвы. Говорилось о моем «великом» значении как художника «всемирно отзывчивого» как публициста и русского человека. Затем бесконечное число тостов, причем все вставали и подходили со мной чокаться. Дальнейшие подробности при свидании. Все были в восторженном состоянии. Я отвечал всем весьма удавшеюся речью, произведшею большой эфект, причем свел речь на Пушкина. Произвело сильное впечатление. Теперь одно пренесносное и затруднительнейшее дело: депутация от Любителей Р. Словесности была сегодня у кн. Долгорукого и он объявил, что открытие памятника последует между 1-м и 5-м числом Июня. Точного однако числа не обозначил. И вот все они в восторге, Литераторы дескать и некоторые депутации не разъедутся и хоть не будет музыки и театральных представлений, то все же будут заседания Словесности, речи и обеды. Когда же я объявил, что уезжаю 27-го, то поднялся решительный гам: «не пустим»! Поливанов (состоящий в Комиссии по открытию памятника), Юрьев и Аксаков объявили вслух, что вся Москва берет билеты на заседания и все берущие билеты (на заседания Люб. Р. Словесности) берут спрашивая (и посылая по нескольку раз справляться): будет ли читать Достоевский? И так как они не могли всем ответить в каком именно заседании буду я говорить, в первом или во 2-м, — то все стали брать на оба заседания. «Вся Москва будет в огорчении и негодовании на нас, если вы уедете», говорили они мне все. Я отговаривался, что мне надо писать Карамазовых; они серьезно стали кричать о депутации к Каткову просить отложить мне срок. Я стал говорить, что ты и дети будут беспокоиться, если я так надолго останусь, и вот (совсем не в шутку) не только предложили послать к тебе телеграму, но даже депутацию в Старую Руссу к тебе, просить тебя, чтоб я остался. Я отвечал что завтра т.-е. в понедельник 26-го решу. Сижу теперь в страшном затруднении и беспокойстве: с одной стороны упрочение влияния моего не в одном Петербурге, а и в Москве, что много значит с другой — разлука с вами, затруднения по Карамазовым, расходы и проч. Наконец хоть «Слово» мое о Пушкине теперь уже непременно будет напечатано, но где, — ведь я почти что в субботу обещал ее Каткову. А стало-быть Любители и Юрьев будут в горе. А отдать им рассердится Катков. Думаю, пока непременно уехать, если не 27-го то 28-го или 29-го, когда от Долгорукого получен уже будет точный срок открытия. Может-быть до этого получения ответа придется выждать. С другой же стороны, опять таки Долгорукий говорит еще сам от себя, из Петербурга же точного срока пока не получил (да и сам кажется на несколько дней едет в Петербург), так что я, положим что остался бы до 5-го Июня, а вдруг получится повеление отложить еще до 10-го, или до 15-го, тогда все мне ждать? Завтра скажу Юрьеву, что уеду 27-го, но если останусь, то в случае каких-нибудь точных и серьезных обстоятельств. Во всяком случае теперь в ужасном беспокойстве. После обеда заезжал к Елене Павловне, но от тебя не нашел. Конечно еще рано из Руссы, но неужели и завтра не получу? С Еленой Павловной доехал к Машеньке Ивановой и рассказал ей, что обедал с Рубинштейном, была восхищена. Во всяком случае как получишь это письмо мое, непременно мне ответы все равно если я выеду, то Елена Павловна перешлет письмо нераспечатывая, в Руссу. И потому непременно и сейчас же ответь. Адресс самый точный Елены Павловны: На Остоженке, в приходе Воскресенья, что на Остоженке, дом Дмитревской, с передачею Ф. М. Дос[тоевско]му. Если же захочешь телеграфировать, то телеграфируй или к Елене Павловне, или прямо ко мне, в гостинницу Лоскутную, на Тверской, также верно получу. (Письма же лучше адресуй на Елену Павловну). NB. Я выбран в члены Общества Люб. Российской Словесности еще год назад, но прежний секретарь Бессонов253, по небрежности, не уведомил меня о выборе, в чем мне и принесли извинение. Обнимаю тебя, дорогая моя, крепко, деток цалую, вижу странные и знаменательные сны по ночам. Твой весь Ф. Достоевский. На поле приписка: А речь я сказал хорошо. Еще раз обнимаю тебя. Деток расцалуй, расскажи им о папе. Твой весь Ф. Достоевский. Р. S. Думаю все-таки настоять и выехать 27-го, правда тогда пожалуй речь не придется напечатать, ибо будет иметь значение не как речь, а как статья. Это надо обделать. Москва. Гостинница Лоскутная, в №33. 27 мая/80. 3 часа пополудни. Милый друг мой Аня, опять новости. Когда я приехал меня тогда Юрьев и Лавров препроводили в гостинницу Лоскутную, и я тогда занял 32-й № за 3 руб. На другое утро явился ко мне управляющий гостинницей (еще молодой человек, имеющий вид образованного господина) и нежным голосом предложил мне перебраться в другой № напротив, 33-й. Так как №33-й был несравненно лучше моего 32-го, то я тотчас же согласился и перебрался. Подивился только про себя как такой хороший № ходит по той же цене, т.е. по три рубля; но так как управляющий ничего не говорил о цене №, а просто просил перебраться, то я и заключил, что тоже в три рубля. Вчера, 26-го, я обедал у Юрьева и вот Юрьев вдруг говорит, что в Думе я записан в Лоскутной гостиннице №33-й. Я удивился и спросил: почему знает Дума? — Да ведь вы же стоите на счет Думы, ответил Юрьев. Я закричал, Юрьев начал твердо возражать что я не могу иначе поступить как приняв от Думы помещение, что все гости стоят на счет Думы, что дети даже Пушкина254 племянник Пушкина Павлищев255, стоит в нашей гостиннице все на счет Думы, что отказавшись принять гостеприимство Думы я оскорблю ее, что это наделает скандалу, что Дума гордится, считая в числе гостей своих людей, как и я и проч. и проч. Я решил наконец что если и приму от Думы квартиру, то не приму ни за что содержания. Когда я воротился домой, то управляющий опять ко мне зашел спросить: всем ли я доволен, не надо ли мне чего нибудь, покойно ли мне — все это с самой подобострастною вежливостью. Я тотчас же спросил его: правда ли, что я стою на счет Думы? — Точно так-с. — А содержание? И все содержание ваше тоже-с от Думы. — Да я этого не хочу! — В таком случае вы оскорбите не только Думу, но весь город Москву. Дума гордится, имея таких гостей и проч. — Что мне теперь, Аня, делать? Не принять нельзя, разнесется, войдет в анекдот, в скандал, что не захотел дескать принять гостеприимство всего города Москвы и проч. Потом вечером я спрашивал Лаврова и Юрьева, и все удивляются моей щепетильности и прямо говорят, что я оскорблю всю Москву, что это запомнится, что об этом толки будут. Таким образом решительно вижу, что надо принять полное гостеприимство. Но за то как же это меня стеснит! Теперь буду нарочно ходить обедать в рестораны чтоб, по возможности, убавить счет, который будет представлен гостинницей Думе. А я то два раза уже был недоволен кофеем и отсылал его переварить погуще: в ресторане скажут: ишь на даровом-то хлебе важничает. Два раза спросил в конторе почтовые марки: когда представят потом счет Думе скажут: ишь обрадовался, даже марки на казенный счет брал! Так что я стеснен и иные расходы непременно возьму на себя, что, кажется, можно устроить. В результате: сколько бы я ни прожил в Москве, непременно не очень проживусь. (NB. Получил вчера с Соловьева, с Кашкина и с Преснова всего в сложности до 170 руб., счета увидишь сама, как приеду. Из Центрального Маг[азина] и от Морозовых256 еще не получил). Вчера в четыре часа пополудни всем стало известно со слов Долгорукого (твердых слов), что открытие памятника последует 4-го Июня и что так настоятельно хотят в Петербурге. Окончательная телеграма от Долгорукого о точном дне открытия придет лишь завтра, но все здесь твердо уверены, что открытие будет 4-го. Получены, кроме того, об этом же письма из Петербурга. Депутации (множество) от разных городов и учреждений ждут и не разъезжаются. Господствует сильнейшее оживление. Меня решительно не пускают. Решил теперь что кажется непременно останусь и если открытие произойдет 4-го, то выеду отсюда в Руссу, стало-быть, 8-го и 9-го буду у Вас. Сейчас утром приходил Григорович257 и приходил Юрьев, кричат: что отсутствие мое почтется всей Москвой за странность, что все удивятся, что вся Москва только и спрашивает: буду ли я, что о моем отъезде пойдут анекдоты, скажут, что у меня не хватило настолько гражданского чувства чтоб пренебречь своими делами для такой высшей цели, ибо в восстановлении значения Пушкина по всей России все видят средство к новому повороту убеждений, умов, направлений. 2 причины стоят у меня препятствием и мучают мою душу: 1-я Русский Вестник и принятая еще месяц назад обязанность доставить Карамазовых на Июньский №. Воротясь 10 Июня что я напишу в какие нибудь 10 дней? Любимов же 4-го дня ответил, что отсрочка дальнейшая, на Июль, зависит от Маркевича258 если он что-нибудь доставит из своего романа, то можно отсрочить, а то так нет. Ответ же от Маркевича получится не ранее 10 Июня. Таким образом я в неизвестности и в беспокойстве. Думал бы начать здесь Карамазовых, но в виду беспрерывной суетни, посещений и приглашений почти невозможно. 2-я причина меня мучащая это тоска по вас: ни одной-то строчки до сих пор не получил от тебя, а ведь уговорились, что ты будешь писать на адрес Елены Павловны! Что с тобой делается, скажи ради бога, почему не пишешь, здорова ли ты, целы ли здоровы ли дети? Если б ты что написала мне по поводу того: ждать или не ждать мне здесь открытия, я бы был спокоен. Ведь по газетам узнала же ты что скончалась императрица, как бы тут-то не написать, предвидя, что я непременно должен находиться в затруднении. Каждый день, вчера в дождь, езжу в ужасную даль к Елене Павловне справляться: нет ли письма? Туда и назад рубль извозчику. — Напиши, напиши непременно. Но кажется решусь остаться наверно. Вот хоть бы узнать наверно число, а то что если опять отложат! Вчера по настоятельному приглашению был на вечере у Лаврова. Лавров — это мой страстный исступленный почитатель, питающийся моими сочинениями уже многие годы. Он издатель и капиталист Русской Мысли. Сам он очень богатый неторгующий купец. Два брата его купцы, торгуют хлебом, он же выделился и живет своим капиталом. 33 года, симпатичнейшая и задушевная фигура, предан искусству и поэзии. На вечере у не[го] было человек 15 здешних ученых и литераторов, тоже некоторые из Петербурга. Появление мое вчера у него произвело восторг. Не хотел было оставаться на ужин, но видя что огорчу смертельно всех, остался. Ужин был как большой обед, утонченно приготовленный с шампанским. После ужина шампанское и сигары в 75 руб. сотня. (Обед 3-го дня был по общей подписке, весьма скромный, не свыше 3-х руб. с персоны, но всю роскошь, цветы, черепаший суп, сигары, залу — все это Лавров прибавил уже от себя). Воротился домой в 4-м часу. Сегодня Григорович сообщил, что Тургенев, воротившийся от Льва Толстого, болен, а Толстой почти с ума сошел, и даже может быть совсем сошел259. Приехал и Анненков260 то-то будет наша встреча. — Надо мне опять повидать Каткова и Любимова чтоб еще уговориться, Юрьев же приезжал сейчас за статьей, умоляя непременно ее в Русскую Мысль. Золотарев приедет (получено известие). От вас только одних не получаю известия. Аня, ради Христа напиши по адрессам, какие я дал. Все ли письма от меня получила? До сих пор писал каждый день. Ты, Аня, любишь говорить люблю ли я тебя? А у самой обо мне тоски никакой а я об тебе тоскую. Что детки? Хоть бы капельку об них услышать. Шутка ли, почти еще две недели разлуки. До свиданья, голубчик мой, цалую тебя крепко, детишек цалую и благословляю. Если будет что особенное напишу и завтра. Твой весь Ф. Достоевский. Р. S. В нашей гостиннице кроме меня стоят от Думы еще трое: Два профессора из Казани и из Варшавы и Павлищев родной племянник Пушкина. Кланяйся батюшке. Москва. Гостиница Лоскутная в №33-м. 27–8. 2 часа пополуночи. Милый друг мой Аня, наконец-то получил от тебя, сегодня вечером 5 строк карандашом от 24 числа. И вот я получаю только 27-го вечером! Долго же идет письмо. Ужасно обрадовался да и огорчился, ибо всего только 5 строк, да и то с «милым Федором Михайловичем». Ну да бог с тобой! Надеюсь получить впредь получше. Ты теперь уже все знаешь по моим письмам: кажется придется непременно остаться на открытие памятника. Вечером был у Каткова. Выслушав все (он уже и от других слышал как меня ждет «Москва») — он твердо сказал, что мне нельзя уезжать. Завтра будет телеграма от Долгорукого и будет назначен точный день открытия. Но все говорят про 4-е число. Если 4-го будет открытие, то выеду вероятно 8-го (если даже не 7-го) и 9-го буду в Руссе. К Каткову я заехал с целью получить отсрочку на Карамазовых до Июльской книжки. Он выслушал все очень дружественно (и вообще был до нельзя ласков и предупредителен как никогда со мной прежде), но об отсрочке не сказал ничего точного. Все зависит от Маркевича, т.-е. пришлет ли он продолжение своего романа. Я рассказал Каткову о знакомстве моем с высокой особой у графини Менгден261 и потом у К. К.262 Был приятно поражен, совсем лицо изменилось. В этот раз я у него чаю не пролил, зато подчивал дорогими сигарами. Провожать меня вышел в переднюю и тем изумил всю редакцию, которая из другой комнаты все видела, ибо Катков никогда не выходит никого провожать. Вообще думаю, что с Р. Вестником дело как нибудь уладится. О статье же о Пушкине я не упомянул ни слова. Авось забудут, так что можно будет передать Юрьеву, с которого наверно получу денег больше. Мечтаю даже найти до 8-го числа капельку времени и приняться здесь за Карамазовых на всякий случай, только вряд ли это возможно. Если будет успех моей речи в торжественном собрании, то в Москве (а стало-быть и в России) буду впредь более известен как писатель (т.-е. в смысле уже завоеванного Тургеневым и Толстым величия, Гончарова, например, который не выезжает из Петербурга, здесь хоть и знают, но отдаленно и холодно). Но как я проживу без тебя и без деток это время? Шутка ли целых 12 дней, о детках сижу и мечтаю и все мне грустно. Воротилась ли бабушка? Как ты одна сидишь, не боишься ли чего, не тревожишься ли? Ради бога, пиши почаще и, если боже сохрани что случится, тотчас же телеграфируй. Кстати (и обрати внимание): впредь адрессуй мне все письма прямо ко мне в Гостинницу Лоскутную, на Тверской, Москва, Ф. М. Достоевскому, в №33-м. А то что мне каждый-то день по вечерам ездить к Елене Павловне за твоими письмами? Во-первых, очень от меня далеко, а во-вторых — теряю время, так что если б случилось чем заняться (Карамазовыми) то совсем некогда. Да и надоем там. Сегодня ездил к ней от Каткова, получил твое письмо и застал у ней Ивановых, Машенька играла Бетховена очень хорошо. У нас дождички пополам с солнцем, и довольно ветрено и свежо. Машенька едет с Наташей263 послезавтра в Доровое, а Ниночка остается. Ниночка дика и неразговорчива, ничего из нее не вытащишь, точно конфузится. Все живут подле Елены Павловны. Ну до свидания. Кажется все написал, что надо. Если завтра будет что нового, напишу и завтра, а если нет, то после завтра. О Льве Толстом и Катков подтвердил, что слышно он совсем помешался. Юрьев подбивал меня съездить к нему в Ясную Поляну: всего туда, там и обратно, менее двух суток. Но я не поеду, хотя очень бы любопытно было. Сегодня обедал в Московском трактире нарочно чтоб уменьшить счет в Лоскутной. Но рассудил, что Лоскутная, пожалуй, все-таки проставит в счете Думе что я каждодневно обедал. В Лоскутной утонченно вежливы, ни одно письмо твое не пропадет, и так как я ни в каком случае теперь уже не переменю гостинницу, то ты смело можешь посылать письма, адрессуя прямо в Лоскутную. До свидания, цалую вас «милая Анна Григорьевна». Обними покрепче и погорячее леток, скажи что так папа велел. Твой весь Ф. Достоевский. Дети Елены Павловны при ней и очень милые. Москва. Гостинница Лоскутная в №33. 28–29 мая, 2 часа пополуночи. Милая моя Аня, нового только то что пришла от Долгорукова сегодня телеграма об открытии памятника 4-го числа. Это уже твердо. Таким образом я могу выехать 8-го или даже 7-го из Москвы и уж разумеется, поспешу. Но остаться здесь я должен и решил что остаюсь. Дело главное в том что во мне нуждаются не одни любители Р. Словесности, а вся наша партия, вся наша идея, за которую мы боремся уже 30 лет, ибо враждебная партия (Тургенев, Ковалевский264 и почти весь университет) решительно хочет умалить значение Пушкина как выразителя русской народности, отрицая самую народность. Опонентами же им с нашей стороны лишь Иван Серг. Аксаков (Юрьев и прочие не имеют весу), но Иван Аксаков и устарел и приелся Москве. Меня же Москва не слыхала и не видала, но мною только и интересуются. Мой голос будет иметь вес, а стало быть и наша сторона восторжествует. Я всю жизнь за это ратовал, не могу теперь бежать с поля битвы. Уж когда Катков сказал: «Вам нельзя уезжать, вы не можете уехать» — человек вовсе не славянофил — то уж конечно мне нельзя ехать. Сегодня утром в 12 часов, когда я еще спал, приехал ко мне с этой телеграмой Юрьев. Я при нем стал одеваться. В это время вдруг докладывают, что приехали две дамы. Я был не одет и послал спросить: кто такие? Человек воротился с запиской, что какая-то г-жа Илина хочет просить у меня позволения выбрать из всех моих сочинений места, подходящие к детскому возрасту и издать книжку для детского чтения. Каково! Да ведь эту мысль мы давно бы должны были с тобой сами исполнить и издать такую книжку для детей, которая непременно пойдет и даст может быть 2000 р. выгоды. Подари ей 2000 рублей — вот дерзость! Юрьев тотчас же пошел (так как он же по ветренности своей и направил ее ко мне) объяснить ей, что я отнюдь не согласен, принять же ее не могу. Он ушел и вдруг приехала Варвара Михайловна и не успела войти, как вошел Висковатов, узнав что у меня гости Варя тотчас убежала. Воротился Юрьев и объявил, что другая посетившая дама была сама по себе, фамилию не сказала, а объявила только, что пришла заявить свое беспредельное уважение, удивление, благодарность за все что я ей доставил моими сочинениями и проч. С тем однако и ушла, я ее не видал. Я посадил гостей за чай и вдруг вошел Григорович. Все они просидели часа два, и когда Юрьев и Висковатов ушли, Григорович остался не намереваясь уходить. Начал мне рассказывать разные разности за все тридцать лет, вспоминать старое и проч. На половину конечно врал, но было и любопытное. Затем в пятом часу объявил что разлучаться со мною не хочет и стал упрашивать меня вместе итти обедать. Мы пошли опять в Московский трактир где обедали долго, а он все говорил. Вдруг пришли Аверкиев и его супруга. Аверкиев подсел к нам, а Донна Анна объявила, что зайдет ко мне (очень мне ее надо!). Оказалось, что подле нас обедают родственники Пушкина, два племянника его, Павлищев и Пушкин265 и еще один какой-то. Павлищев тоже подошел и объявил что тоже ко мне придет. Одним словом мне как и в Петербурге не дают покоя. После обеда Григорович стал упрашивать меня ехать с ним в парк «подышать чистым воздухом», но я отказался, расстался с ним, воротился домой пешком и через 10 минут отправился к Елене Павловне за письмом. Но письма у ней не оказалось, а встретил только Ивановых. Машенька завтра уезжает. Просидел до 11 часов и воротился домой пить чай и писать тебе письмо. Вот весь мой бюлетень. Главное скверно что письма наши ходят по три и по четыре дня. Уведомленная мною, что я возвращусь, ты конечно перестанешь писать ко мне ожидая меня 28-го, и когда-то еще дойдут до тебя вчерашнее и сегодняшнее письмо мое о новом решении! Боюсь что ты будешь в недоумении и беспокоиться. Но нечего делать. Худо только то что от тебя может быть не получу 2 дня писем, а я по вас изныл. Грустно мне здесь, несмотря на гостей и обеды. Ах Аня, как жаль, что не могло так устроиться (конечно, никак), чтоб и ты со мной приехала. Даже Майков говорят изменил решение и приедет. Будет много хлопот, надо являться в Думу в качестве депутата (еще не знаю когда) для получения билета на церемонию. Окна домов окружающих площадь отдаются в наем по 50 рублей за окно. Кругом устраиваются деревянные эстрады для публики тоже за непомерную цену. Боюсь тоже дождливого дня, чтоб не простудиться. На обеде в день открытия говорить не буду. В заседании же «Любителей» кажется буду говорить на 2-й день. Кроме того взамен театрального представления думают устроить чтение известными литераторами (Тургенев, я, Юрьев) произведений Пушкина по выбору (меня просят прочесть сцену инока-летописца и из Скупого рыцаря, монолог скупого). Кроме того, Юрьев, я и Висковатов прочтем по стихотворению на смерть Пушкина, Юрьев — Губера, Висковатов — Лермонтова, а я — Тютчева. Время идет, а мне мешают. До сих пор не заехал за деньгами в Центр. Магазин и к Морозовым. Не был у Чаева266, надо заехать к Варе, хотел бы тоже познакомиться с архиереями, Николаем Японским267, и здешним викарием Алексеем268— очень любопытными людьми. Сплю не хорошо, во сне вижу только кошмары. Боюсь в день открытия простудиться и кашлять на чтении. Со страшным нетерпением буду ждать от тебя письмеца. Что-то детки, господи. Как мне хочется их увидеть. Здорова ли ты, весела ли иль сердишься? Тяжело мне без вас. Ну до свидания. Завтра к Ел. Павловне не поеду, обещалась сама прислать письмо, если будет. Обнимаю вас всех крепко, деток благословляю. Твой весь Ф. Достоевский. Р. S. Если что случится, телеграфируй в Лоскутную. Письма пиши в Лоскутную. Верно ли доходят мои письма? Вот беда если какое-нибудь пропадет! Гостинница Лоскутная в №33-м. Москва. 30 Мая/80. Пишу тебе хоть письмо пойдет лишь завтра, милая Аня. Нового почти ничего. Предстоит только очень много хлопот и разных чиновничьих церемоний: являться в Думу, выхлопатывать билеты, где стоять и сидеть в празднестве и проч. А главное венки: их надо два, говорят их Дума же и выдает — за 30 р. оба. Глупо. А Золотарев не едет, но приедет, и я всю церемонию у памятника взвалю на него: В одном фраке и без шляпы можно простудиться. — Вчера утром были Аверкиевы, и приходили племянники Пушкина Павлищев и Пушкин, познакомиться. Затем ездил к Юрьеву (на счет всех этих билетов и церемоний), не застал дома. Обедал дома, а после обеда пришел Висковатов, изъяснялся в любви, спрашивал отчего я его не люблю? и проч. Все-таки был лучше, чем всегда. Кстати: передал мне, что Сабуров269 (министр Просвещения) его родственник читал некоторые места Карамазовых буквально плача от восторга. В девять часов мы отправились к Юрьеву, опять не застали. Висковатов вдруг припомнил, что здесь Анна Николаевна Энгельгардт270, и предложил к ней заехать. Мы поехали и прибыли в 10 часов, в гостинницу Дюссо. Она уже спала, но была очень рада и мы просидели час, говорили о прекрасном и высоком. Она приехала не на памятник, а для свидания с какими-то родственницами, а теперь больна: у ней распухла нога. Сегодня утром когда я спал был у меня Ив. Сергеевич Аксаков и не приказал будить. Затем ездил к Поливанову (секретарю общества, Директору Гимназии). Поливанов объяснил мне все шаги в Думе и билеты, и откомандировал молодого человека мне помогать. Познакомил меня с семейством, сошлась целая ватага учителей и гимназистов, и мы пошли (в том же здании) рассматривать вещи и портреты Пушкина, которые пока хранятся в этой гимназии. Затем прийдя домой застал записку Григоровича, приглашающего к 6-ти часам обедать у Тестова. Не знаю пойду ли? Покаместь сел написать тебе мой бюлетень. В 8-м часу потянусь к Елене Павловне за твоим письмом. (Вчера 29-го получил). Затем домой, и сяду за мою статью, которую надо подделать. Вообще житье гадкое, погода здесь прекрасная. Все-то здешние у себя дома, а я один в гостях. Вечером еще припишу. 30–31 Мая час ночи. В трактире у Тестова Григоровича не нашел, воротился домой и обедал дома. Потом поехал к Елене Павловне; ее дома не застал, а дети ее сказали мне что письма от тебя не было. — Рассчитываю, что может-быть завтра будет от тебя письмо наверно. Сообразив теперь, понимаю, что по всем прежним письмам моим ты все заключала что я приеду 28-го. Но теперь уж верно ты получила и те письма где я колебался: остаться или нет, стало-быть уж теперь ответишь. Дурно то, что уезжая мы как-то не договорились, ибо ты могла бы мне все-таки, хотя и рассчитывая, что я ворочусь, писать на имя Елены Павловны, на всякий случай, чтоб не оставить меня в неведении о тебе и о детях. Рассчитываю тоже, что ко 2-му числу получу от тебя письмо уже прямо в Лоскутную. (Письма же на имя Елены Павловны, т.-е. прежние, ты конечно и прежде могла бы писать безбоязненно, ибо хоть я бы и уехал, все же бы их никто не распечатал и она переслала бы их обратно в Руссу). В Лоскутную же адресовать ко мне для меня будет гораздо выгоднее, чтоб не ездить к Елене Павловне, потому что теперь скоро (со 2-го числа) наступит большая возня, надо будет рано вставать и весь день маяться, так что ездить к Елене Павловне даже и не нашел бы вовсе времени. Да и к тебе перестану писать подробные бюлетени, как теперь: не будет совсем времени. 3-го числа будет Дума принимать гостей, речи, фраки, клаки и белые галстухи. А там открытие, думский обед, затем 5-го и 6-го по утрам заседания, а вечером литературные чтения. Да 2-го вечернее заседание «Любителей», где решат кому в какое время читать. Я кажется буду читать уже во 2-й день, т.-е. 6-го. Ездил к Морозову и в Центральный магазин. От Морозова получил всего 14 рубл., а в Центральном, хоть и сказали мне что ты писала к ним, чтоб мне выдали 50 руб., но просят отсрочки до 6-го или 7-го числа. Так как 6-го надо сверх того сделать прощальные визиты, а их много, то выеду разве только 8-го, с каким поездом уведомлю потом. Но 8-го постараюсь выехать наверно. Заезжал к Варе. Много мне рассказывала про своих внуков и спрашивала совета. Умная она и хорошая женщина. — Вечером кой-что успел просмотреть в рукописи. Что детки? Очень тоскливо по них, не слышно их голосочков. И все думаю не случилось ли у вас чего? Если что, боже сохрани, случится, непременно телеграфируй. До свидания, голубчик. Ах, кабы получить от тебя хоть что-нибудь завтра! Обнимаю тебя и деток и крепко вас всех цалую. А Карамазовы-то, Карамазовы! Эх в какую суетню въехал! Но теперь все-таки озабочен открытием: партия у них сильная. Обнимаю тебя опять и опять. Твой Ф. Достоевский. Вчера сломалась днем моя золотая рукавная запонка, которую чинили, одна половинка осталась в рукаве рубашки, а другая должно-быть где-нибудь вылетела на улице. Гостинница Лоскутная в №33-м. Москва. 31 Мая/80. 1 час по полуночи. Милая Аня, хотел было сегодня тебе не писать, потому что почти не об чем, но так как получил наконец твое письмецо (от 29-го) и так как действительно предстоят скоро дни, что за суетой ничего тебе писать не буду, или много что по две строчки, то и решился написать теперь. Очень рад что вы все здоровы, рад за деток и за тебя, и как будто тоска свалилась с сердца, хотя все-таки скучно. Неприятно мне что бабушка не подождет до моего приезда. Автограф Гоголя Аксаков мне обещал, хотя не знаю, успею ли теперь взять у него271. К тому же я перезабыл и смешал в голове все адрессы, так что надо опять справиться у Юрьева где кто живет. Сегодня заходил ко мне какой-то (забыл фамилью) математик и долго сидел в ресторане в читальной, ожидая когда я проснусь. Когда я проснулся он вошел и пробыл ровно 3 минуты, и даже не сел: зашел объявить о своем глубоком уважении, удивлении к таланту, преданности, благодарности, высказал горячо и ушел. Седоватый человек, пресимпатическое лицо. Затем посетил меня Лопатин272, тот молодой человек, на которого возложил Поливанов хлопотать о моих билетах в Думе, о доставлении мне всех нужных сведений и проч. Я с ним разговорился и к приятному удивлению моему нашел в нем человека чрезвычайно умного, весьма мыслящего, чрезвычайно порядочного и в высшей степени моих убеждений. Одним словом весьма приятная встреча. Затем был Григорович, много врал и злословил. Там кажется действительно приготовляются что-то сказать нам в пику в заседаниях и на обедах. Григорович тоже депутатом от Литер. Фонда, в числе четырех: Тургенева, Гаевского273, Краевского274. Всем выдал фонд по 150 р. на расходы. Наше только Славянское Общество не выдало ничего, да и не могло. Григорович жалуется что 150 р. мало. Действительно так, здесь деньги идут и хоть я и мало здесь заплачу в гостиннице, но проживусь все-таки крепко: извощики, табак, особые расходы, покупка венков и проч. Кстати 2 обязательные венка приготовляет Дума за 30 р. с депутата за оба. Если Золотарев не приедет, то уж конечно я заплачу. Надо тоже купить запонки. Обедал в Московском трактире. Затем был у Елены Павловны и получил твое письмецо. Маня ее премилая девушка 20 лет и в гостях у них я заметил одного молодого доктора, интересовавшегося очень Маней. Затем с Висковатовым отправились к Ан. Ник. Энгельгардт, которая все сидит дома с больной ногой и застали у ней доктора, который говорит что болезнь довольно серьезна если чуть-чуть пренебречь. Затем воротились с Висковатовым домой пешком. Утром были две грозы и ливень, а теперь ночь прелестная. Ну вот и все пока мои похождения. Как-то я прочту мою речь? Аксаков объявил, что у него то же самое что у меня. Это дурно если мы так уже буквально сойдемся в мыслях. Как-то прочту потом на вечерних литературных чтениях сцену Пимена и Скупого Рыцаря и тоже (главное) на смерть Пушкина Тютчева? Любопытно как встречусь с Анненковым? Неужели протянет руку? Не хотел бы столкновений. Ну до свидания голубчик Аня. Расцалуй деток крепко, напомни им обо мне. Кланяйся Анне Николаевне, что она, хорошо ли съездила. Я-то неудачно. Надо бы зайти к Каткову. Прощай, обнимаю тебя крепко. Твой весь Ф. Достоевский. Деток благословляю. Р. S. [Оринька]275 подле тетеньки играет с ней в карточки, где ему сюда. Гостинница Лоскутная в №33. Москва. 2–3 Июня 80 г. 2 часа ночи. Милый дружочек мой Анечка, вчера вечером ездил к Елене Павловне за твоим письмом и ничего не получил, а сегодня пришло от тебя в Лоскутную 2 письма, одно в 4 часа пополудни, а другое вечером. Одним словом в Лоскутную повидимому скорее доходит чем к Елене Павловне. Как я рад, что Вы все здоровы и меня помните. Детишек крепко поцалуй за их славные приписки и непременно купи им гостинцев, слышишь Аня. Детям и медицина предписывает сладкое. — Про замечание твое что я тебя мало люблю, скажу что оно глуписсимо: Я только о тебе и думаю, да еще о детках. И во сне тебя вижу. — Здесь у нас опять была кутерьма. Вчера вдруг отложили опять празднество, но теперь уже твердо известно что открытие будет 6-го. Венки изготовляет Дума по 8 р. за венок, надо 2, закажу завтра. Золотарева нет. Поезд из Петербурга с разными депутатами на празднества прийдет только после завтра. — Теперь дальше: 3-го дня вечером было совещание276 у Тургенева почти всех участвующих (я исключен) что именно читать, как будет устроен праздник и проч. Мне говорят что у Тургенева будто бы сошлись нечаянно. Это мне Григорович говорил как бы в утешение. Конечно я бы и сам не пошел к Тургеневу без официального от него приглашения; но простофиля Юрьев, которого я вот уже 4 суток не вижу, еще 4 дня назад проговорился мне что соберутся у Тургенева. Висковатов же прямо сказал что уже три дня тому получил приглашение. Стало быть меня прямо обошли. (Конечно не Юрьев, это дело Тургенева и Ковалевского, тот только спрятался и вот почему должно-быть и не кажет глаз). И вот вчера утром, только что я проснулся, приходят Григорович и Висковатов и извещают меня что у Тургенева составилась полная программа праздников и чтений вечерних. И так как-де позволена музыка и представление «Скупого рыцаря» (актер Самарин277), то чтение Скупого рыцаря у меня взято, взято тоже и чтение стихов насмерть Пушкина (а я именно эти-то стихи и желал прочесть). Взамен того мне определено прочесть стихотворение Пушкина «Пророк». От «Пророка» я пожалуй не откажусь, но как же не уведомить меня официально? Затем Григорович объявил мне что меня просят прибыть завтра в Залу Благородного Собрания (подле меня) где будет окончательно все регламентировано. Они ушли и приходит Лопатин, молодой человек, прикомандированный от Поливанова (председателя Комиссии) руководить меня. Тот объявляет, напротив, что уже все peгламентировано (значит моего мнения не спрашивали) меня же просят прибыть в Благородное Собрание уже на генеральную репетицию, с публикой, и главное с воспитанниками гимназий, (бесплатными) и репетиция главное устраивается для них, чтоб и они могли слышать. Таким образом я поставлен в прещекотливое положение: решено без меня, моего согласия на чтение назначенных мне сочинений не спрашивали, а между тем нельзя не быть на репетиции и не прочесть для молодежи; скажут Достоевский не хотел читать для молодежи. Наконец совсем неизвестно, в чем прибыть завтра: во фраке ли, так как публика, или в сертуке. Я был очень вчера недоволен. Обедал один, вечером заехал к Анне Николаевне, у ней сидел доктор (ее знакомый и даже родственник), я посидел полчаса и они оба меня проводили до Гостинницы. Сегодня утром опять зашли Григорович и Висковатов и Григорович стал приставать обедать всем троим вместе в Эрмитаже, а потом идти в сад Эрмитажа провести вечер. Они ушли и я поехал к Каткову, у которого дня три не был. У него как раз застал Любимова, только что получившего письмо от Маркевича, который и обещает доставить роман на Июнь! Так что я с этой стороны могу быть спокоен. Это очень хорошо. У Каткова застал новости: он только что получил официальное письмо от Юрьева, как председателя Общ. Люб. Рос. Словесности (и которого Катков с незапамятных годов членом). Юрьев уведомляет что билет пригласительный на празднества был послан в Московские ведомости ошибочно и что совет «Любителей» по устройству празднеств отменил это приглашение как несогласное с решением совета, так что приглашение надо считать не бывшим. Форма письма самая сухая и грубая. Меня уверял Григорович что Юрьева заставили это подписать, главное, Ковалевский, но, конечно и Тургенев. Катков был, видимо, раздражен. «Я бы и без них не поехал», сказал он мне, показав письмо. Хочет все напечатать в Ведомостях. Это уж разумеется просто свинство, да и главное, что и права они не имели так поступать. Мерзость, и еслиб только я не ввязался так в эти празднества, то может-быть прервал бы с ними сношения. Резко выскажу все это Юрьеву. — Затем спросил у Каткова: кто здесь лучший зубной врач и он мне назвал Адельгейма на Кузнецком Мосту, сказав, чтоб я объявил Адельгейму, что прислал меня он, Катков. Пружинка моя совсем уже сломалась и держалась на ниточке. Съездил к Адельгейму и тот вставил мне новую за 5 руб. От него приехал домой и с Григоровичем и Висковатовым поехали в Эрмитаж, обедали по рублю. Между тем начался дождь. Чуть утихло мы вышли и уселись на одного извощика втроем до саду Эрмитажа. Дорогой поднялся дождик. Приехали в сад мокрые и спросили в ресторане чаю. Билеты же взяли рублевые с правом входа в театр Эрмитажа. Дождь не унимался. Григорович врал разные рассказы, затем пошли в театр уже на 2-й акт: шла опера Paul и Virginia, театр, оркестр, певцы — все недурно, только музыка плоха (в Париже выдержала несколько сот представлений). Прелестная декорация третьего акта. Не дослушав, вышли и отправились по домам. Я у себя в Лоскутной застал твое 2-е письмо. Чрезвычайно волнует меня завтрашняя репетиция. Григорович обещал за мной зайти чтоб ехать вместе. Немного промок. Я еще прежде с дороги простудил немного левую руку и она мозжит. Вчера утром заезжал к Архиерею викарию Алексею и к Николаю (Японскому). Очень приятно было с ними познакомиться. Сидел около часу, приехала какая-то графиня и я ушел. Оба по душе со мной говорили. Иъзяснились, что я посещением сделал им большую честь и счастье. Сочинения мои читали. Ценят стало-быть кто стоит за бога. Алексей глубоко благословил меня. Дал вынутую просвирку. До свидания, голубчик, если можно будет, то напишу и завтра. Очень люблю тебя. Деток крепко цалуй. Анне Николавне глубокий мой поклон, и сверх того поцалуй у ней за меня ручку. Твой весь без раздела. Ф. Достоевский. На первой странице приписка: Но ты ошибаешься. Сны прескверные. Слушай: ты все пишешь о записке в дворянство. Во 1-х, еслиб и можно было, то мне некогда, я главное это дело надо делать из Петербурга, через людей. Лично все объясню тебе. Непременно сделаю в Петербурге. Здесь же все хлопоты ни к чему не послужат: я знаю твердо, убежден278. На второй странице приписка: Был у Ивана Аксакова — на даче. — Чаев тоже на даче. К Муравьеву съезжу, если найду время. Еще раз весь твой тебя любящий. Гостинница Лоскутная в №33-м. Москва. 3–4 Июня, Вторник, 2 часа по полуночи. Милый мой голубчик Анечка, Сегодня опять получил дорогое твое письмецо и очень тебе благодарен, что не забываешь своего Федичку. Со времени частых твоих писем я решительно стал за вас спокойнее и благополучнее. Рад и за детишек. Сегодня утром пришел ко мне Лопатин и принес росписание дней и церемоний. Выдал ему 17 руб. заказать венки в Думе (2 венка). Золотарева нет. Затем приходил один присяжный поверенный Соловьев279 отрекомендоваться, человек ученый, и явился лишь говорить о мистически религиозных вопросах. (Новое поветрие). Затем пришли Григорович и Висковатов, а затем и Юрьев. Мы страшно все напали на Юрьева за письмо его к Каткову и распекли его ужасно. Затем обедал в Московском трактире с Григоровичем и Висковатовым и там познакомился с актером Самариным, старикашка 64 лет, все говорил мне речи. Он будет играть на празднестве в честь Пушкина Скупого рыцаря в костюме (отбил у меня). В Московском трактире всегда очень полно и редко кто не оглядывается и не смотрит на меня: все знают что это я. Самарин рассказывал много анекдотов о Московской артистической жизни. Затем, прямо с обеда, поехали в общее заседание Комиссии «Любителей» для устройства окончательной программы утренних заседаний и вечерних празднеств. Были Тургенев, Ковалевский, Чаев, Грот280 Бартенев281, Юрьев, Поливанов, Калачев282 и проч. Все устроили к общему согласию. Тургенев со мною был довольно мил, а Ковалевский (большая толстая туша и враг нашему направлению) все пристально смотрел на меня. Я читаю на второй день утренних заседаний 8-го Июня, а 6-го Июня вечером читаю на празднестве (разрешена музыка) сцену Пимена из Б. Годунова. Многие читают, почти все, Тургенев, Григорович, Писемский283 и проч. На 2-й же вечер 8-го прочту 3 стихотв. Пушкина (2 из Запади. Славян и Медведицу) и в финале для заключения празднества — «Пророк» Пушкина, — маленькое, страшно трудное для чтения стихотворение, меня назначили нарочно в финале чтоб произвести эфект — не знаю произведу ли. Ровно в 10 часов воротился домой и застал у себя 2 карточки Суворина284 с надписанными строчками что придет в 10 часов. 2 карточки были ошибкой (склеились) и я подумав что он был уже и во второй раз но меня не застал, поехал в Славянский Базар (очень недалеко от меня) где он стоит и застал его с женою за чаем. Ужасно был рад. Он у Любителей за статьи свои на фербалте, как и Катков. Ему даже не дали билета на утренние заседания. У меня же был один билет (Варин), от которого она отказалась, и я предложил ему. Очень был рад. Уж даст он им знать потом. Сказал что здесь и Буренин285. Завтра условились быть у Чаева в Оружейной Палате где он нам все покажет в 1 час пополудни. Хотели прийти Григорович и Висковатов. Не знаю придут ли в Оружейную. С заседания же они в 10-м часу укатили в Эрмитаж и ужасно просили, чтоб и я приехал, но я пошел к Суворину. Суворин узнав что мы завтра в Оружейную упросил, чтоб и его с женой взяли, а затем стал просить, чтоб обедать вместе в Московском Трактире, он с женой, я, Григорович и Висковатов, а затем чтоб поехать в Эрмитаж. Он кажется бедный с женою скучает. На вечерних чтениях где билеты за деньги, он конечно будет. Репетиция чтений для воспитанников заведений отменена. После завтра, 5-го начинаются мытарства; надо всем депутатам во фраках являться в Думу и боюсь времени не будет тебе писать. Завтра же в нашу Лоскутную прибудет поезд Петербургских депутатов. 8-го все кончится, 9-го стало-быть сделаю визиты, а 10-го выеду — в котором часу напишу потом. Майков телеграфировал, что приедет. Полонский тоже. Ну вот и все моя радость. Таким образом жди меня 11 го числа и это кажется уж наверно. Суворин просит мою статью. Решительно не знаю кому дать и как это устроить. А вот пусть послушает меня на чтении. Крепко обнимаю тебя моя Анька. Крепко цалую тебя за очень-очень и очень. Детишек цалую и благословляю. Ты пишешь, что видишь сны, а что я тебя не люблю. А я все вижу прескверные сны, кошмары каждую ночь, о том, что ты мне изменяешь с другими. Ей богу. Страшно мучаюсь. Цалую тебя тысячу раз. Твой весь Ф. Достоевский. Поцалуй деток. Гостинница Лоскутная в №33-м. 5 Июня/80 год. Москва. 8 часов по полудни. Милая моя Анютка, милое письмецо твое от 3-го Июня получил сейчас и спешу написать тебе поскорее сколько успею. Нет, голубчик, не требуй теперь длинных писем, потому что и просто-то письма теперь будет вряд ли можно будет писать. Буквально, все время, все минуты теперь будут заняты, да и не достанет их. это наверно, на здешнее даже, не то что на письма. По порядку: Вчера утром я, Суворин, его жена, Буренин и Григорович были в Кремле, в Оружейной Палате, осматривали все древности, показывал смотритель (Оружейной) Палаты Чаев. Затем ходили в Патриаршую ризницу. Все осмотрев зашли в трактир Тестова закусить и остались обедать. Затем был на минутку у Анны Ник. Энгельгардт и разъезжал по мелким покупкам. Затем по условию отправились в сад Эрмитажа. Там уже были Суворины. Григорович и проч. В саду же встретил почти всех прибывших в эти дни из Петербурга депутатов. Множество всяких лиц подходили ко мне и не запомню кто: Гаевский, Лентовский286, певец Мельников287 и проч. Сидел и все время пил чай с Сувориными и с Бурениным и изредка с Григоровичем, который то подходил, то уходил. И вдруг разнеслась весть что праздник отложен. Распустил слух Мельников. Было 11 часов и я поехал к Юрьеву. Его не застал но застал его сына, и тот меня разуверил, что вздор. (Так и оказалось). Приехав домой принялся готовиться к чтению 6-го числа вечером. Это, Аня, дело бедовое. Представь себе, что открытие памятника будет 6-го числа, с 8 часов утра я на ногах. В два часа кончится церемония и начнется акт в Университете (но ей богу не буду). Затем обед в Думе и в тот же день, вечером в 9 часов, я, усталый, измученный, наевшийся, напившийся, должен читать монолог Летописца — самый трудный к чтению, требующий спокойствия и обладания сюжетом. Чувствую что я еще не готов. Сверх того я почти начинаю вечер — самое неудобнейшее положение. Досидел до 4-х часов утра, и вдруг, сегодня в 10-м часу разбудил меня Золотарев, наконец, прибывший. Спал я всего 5½ часов. За ним Федор Петрович Корнилов288, за ними Лопатин с венками (венки стоят 14, а не 17 рублей но без лент). Ленты я навязал Золотареву, равно и завтрашние хлопоты. Таким образом за венки 14 рублей, выходит, заплачу один я. Правда Золотареву будут не меньше стоить дальнейшие аксессуары. В 2 часа поехали в Думу, все депутации (депутаций до 100289 являлись к Ольденбургскому290, и проч. Церемониал, суетня, беспорядок не описываю слишком невозможно описать. Видел (и даже говорил) с дочерью Пушкина291 (Нассаусской). Подходил ко мне Островский292 здешний Юпитер. Любезно подбежал Тургенев. Другие партии либеральные, между ними Плещеев293 и даже хромой Языков относятся сдержанно и как бы высокомерно: дескать, ты ретроград, а мы-то либералы. И вообще здесь уже начинается полный раздор. Боюсь что из-за направлений во все эти дни, пожалуй, передерутся. История исключения Каткова из празднеств возмущает ужасно многих. Пришел домой и обедал дома в надежде получить от тебя письмецо, ответить тебе, затем просмотреть Пимена и мою статью, затем приготовить рубашку фрак к завтрому, а затем пораньше лечь спать. Но пришел Гайдебуров294 и вдруг затем Майков, а затем Висковатов. Майков приехал читать свои стихи. Ничего, мил, и обнюхивает воздух. Я с ними поговорил, но однако их выпроводил. Дописываю тебе эти строки. Золотарев не приходит, а эти венки у меня еще не прибранные. Утром давеча был у Вари. Завтра весь день до ночи занят. После завтра заседание Любителей, но в этом заседании я не читаю, и потому обед человек в 500 с речами, а может-быть и с дракой. Затем 8-го утром моя речь в Заседании Любителей, а вечером на 2-м празднике Любителей, между другими я читаю несколько стихотворений Пушкина а заканчиваю «Пророком». Ты пишешь чтоб я выезжал 8-го, а я только 9-го примусь делать визиты. Выеду 10-го и прибуду 11-го, да и то, если не задержат на лишний день, а это очень возможно. Но я тогда уведомлю. Выезжать же мне гораздо выгоднее с поездом в 1 час пополудни, чем с утрешним, ибо тут только одна ночь не спать, а с утрешним две, потому что ночь накануне я не буду спать или просыпаться в 6 часов. Письма же собственно о моих торжествах и писать нечего, ибо мой день 8-го числа, а 6-го я только Пимена прочту. Подумай, надо будет статью поместить. Хоть три претендента, но Юрьев что-то опять отлынивает, Катков после своей истории, станет пожалуй совсем равнодушным ко всему делу открытия, а Суворин пожалуй что и не повторит желания. Тогда плохо. А потому очень могу опоздать день. Давеча от Александрова получил 18–75 к. Заезжал к Варе и кажется совсем простился. Она уезжает к дочери на дачу. — До свидания голубчик, разумеется, 1000 вещей не успел написать, что упишешь в письме? Но теперь писем совсем, совсем писать некогда! Да и в эту минуту истощен и обессилен весь. А еще долго надо сидеть. А когда выспаться? Обнимаю тебя крепко на крепко, детишек цалую ужасно и благословляю. Ваш весь Ф. Достоевский. О любви писать не хочу, ибо любовь не на словах, а на деле. Когда то доберусь до дела? Давно пора. Но хоть по нескольку строк все таки буду писать. Гостинница Лоскутная в №33-м. Москва, Июня 7-го/80 г. Полночь. Милый мой дорогой голубчик Аня, пишу тебе наскоро. Открытие монумента произошло вчера, где же описывать? Тут и 20 листков не опишешь, да и времени ни минуты. Вот уже 3-ю ночь сплю только по пяти часов, да и эту ночь тоже. — Затем был обед с речами295. Затем чтение на вечернем литературном празднестве в благородном собрании с музыкою. Я читал сцену Пимена. Несмотря на невозможность этого выбора (ибо Пимен не может же кричать на всю залу) и чтение в самой глухой из зал, я, говорят прочел превосходно, но мне говорят что мало было слышно. Приняли меня прекрасно, долго не давали читать, все вызывали, после чтения же вызывали 3 раза. Но Тургенева, который прескверно прочел, вызывали больше меня. За кулисами (огромное место в темноте) я заметил до сотни молодых людей оравших в исступлении когда выходил Тургенев. Мне сейчас подумалось, что это клакеры claque, посаженные Ковалевским. Так и вышло: сегодня в виду этой клаки, на утреннем чтении речей Иван Аксаков отказался читать свою речь после Тургенева (в которой тот унизил Пушкина, отняв у него название национального поэта), объяснив мне, что клакеры заготовлены уже давно и посажены нарочно Ковалевским (все его студенты и все западники) чтобы выставить Тургенева, как шефа их направления, а нас унизить если мы против них пойдем. Тем не менее прием мне оказанный вчера был из удивительных, хотя хлопала одна лишь публика, сидевшая в креслах. Кроме того: толпами мужчины и дамы приходили ко мне за кулисы жать мне руку. В антракте прошел по зале и бездна людей, молодежи и седых и дам бросались ко мне говоря: вы наш пророк, вы нас сделали лучшими когда мы прочли Карамазовых. (Одним словом я убедился, что Карамазовы имеют колоссальное значение). Сегодня выходя из утреннего заседания в котором я не говорил, случилось тоже. На лестнице и при разборе платьев меня останавливали мужчины, дамы и прочие. За вчерашним обедом две дамы принесли мне цветов. Некоторых из них я узнал по фамилии: Третьякова296, Голохвастова297, Мошнина и другие. К Третьяковой поеду после завтра с визитом (жена имеющего картинную галлерею). Сегодня был второй обед, литературный, сотни две народу. Молодежь встретила меня по приезде, подчивала, ухаживала за мной, говорили мне исступленные речи — и это еще до обеда. За обедом многие говорили и провозглашали тосты. Я не хотел говорить, но под конец обеда вскочили из-за стола и заставили меня говорить. Я сказал лишь несколько слов, — рев энтузиазма, буквально рев. Затем уже в другой зале обсели меня густой толпой — много и горячо говорили (за кофеем и сигарами). Когда же в ½ 10-го я поднялся домой (еще 2 трети гостей оставалось), то прокричали мне ура, в котором должны были участвовать по-неволе и несочувствующие. Затем вся эта толпа бросилась со мной по лестнице и без платьев, без шляп вышли за мной на улицу и усадили меня на извощика. И вдруг бросились целовать мне руки — и не один а десятки людей, и не молодежь лишь, а седые старики. Нет, у Тургенева лишь клакеры, а у моих истинный энтузиазм. Майков здесь и был всему свидетелем, должно-быть удивился. Несколько незнакомых людей подошли ко мне и шепнули, что завтра, на утреннем чтении, на меня и на Аксакова целая кабала. Завтра 8-го мой самый роковой день: утром читаю статью, а вечером читаю 2 раза, Медведицу и Пророка. Пророка намерен прочесть хорошо. Пожелай мне. Здесь сильное движение и возбуждение. Вчера на Думском обеде Катков рискнул сказать длинную речь и произвел-таки эфект, по крайней мере, в части публики. Ковалевский наружно очень со мной любезен и в одном тосте, в числе других провозгласил мое имя, Тургенев тоже. Анненков льнул было ко мне, но я отворотился. Видишь, Аня, пишу тебе, а еще речь не просмотрена окончательно. 9-го визиты, и надо окончательно решиться кому отдать речь. Все зависит от произведенного эфекта. Долго жил, денег вышло довольно, но зато заложен фундамент будущего. Надо еще речь исправить, белье к завтраму приготовить. — Завтра мои главный дебют. Боюсь что не высплюсь. Боюсь припадка298. — Центральный магазин не платит, хоть ты что. До свидания голубчик обнимаю тебя, цалуй деток. 10-го вероятно выеду, и приеду 11-го к ночи. Готовься. Крепко вас всех обнимаю и благословляю. Твой вечный и неизменный Ф. Достоевский. NB. Письмо это должно быть будет последним. Гостинница Лоскутная в №33-м. Москва, 8-го Июня/80. 8 часов по полудни. Дорогая моя Аня, я сегодня послал тебе вчерашнее письмо, от 7-го, но теперь не могу не послать тебе и этих немногих строк, хоть ужасно измучен, нравственно и физически, так что это письмо ты получишь может быть вместе с первым. Утром сегодня было чтение моей речи в Любителях, Зала была набита битком. Нет, Аня, нет, никогда ты не можешь представить себе и вообразить того эфекта, [котор] какой произвела она! Что петербургские успехи мои!: ничто, нуль, сравнительно с этим! Когда я вышел зала загремела рукоплесканиями и мне долго, очень долго не давали читать. Я раскланивался, делал жесты прося дать мне читать — ничто не помогало: восторг, энтузиазм (все от Карамазовых!) Наконец я начал читать: прерывали решительно на каждой странице, а иногда и на каждой фразе громом рукоплесканий. Я читал громко, с огнем. Все что я написал о Татьяне было принято с энтузиазмом, (Это великая победа нашей идеи над 25 летием заблуждений!). Когда же я провозгласил в конце о всемирном единении людей, то зала была как в истерике, когда я закончил — я не скажу тебе про рев, про вопль восторга: люди незнакомые между публикой плакали, рыдали, обнимали друг друга и клялись друг другу быть лучшими, не ненавидеть впредь друг друга а любить. Порядок заседания нарушился: все ринулись ко мне на эстраду: Гранд-дамы, Студенты, Государственные Секретари, Студенты — все это обнимало целовало меня. Все члены нашего общества бывшие на эстраде обнимали меня, и цаловали, все буквально все плакали от восторга. Вызовы продолжались полчаса, махали платками, вдруг, например, останавливают меня два незнакомые старика: «Мы были врагами друг друга 20 лет, не говорили друг с другом, а теперь мы обнялись и помирились. Это вы нас помирили. Вы наш святой, вы наш пророк!» «Пророк, пророк!», кричали в толпе. Тургенев, про которого я ввернул доброе слово300 в моей речи, бросился меня обнимать со слезами. Анненков подбежал, жать мою руку и цаловать меня в плечо. «Вы гений, вы более чем гений!» говорили они мне оба. Аксаков (Иван) вбежал на эстраду и объявил публике что речь моя — есть не просто речь, а историческое событие! Туча облегала горизонт и вот, слово Достоевского, как появившееся солнце, все рассеяло, все осветило. С этой поры наступает братство и не будет недоумений. Да, да! закричали все и вновь обнимались, вновь слезы. Заседание закрылось. Я бросился спастись за кулисы, но туда вломились из залы все, а главное женщины. Цаловали мне руки, мучили меня. Прибежали студенты. Один из них, в слезах, упал передо мной в истерике на пол и лишился чувств. Полная полнейшая победа! Юрьев (председатель) зазвонил в колокольчик и объявил что Общество Люб. Рос. Словесности единогласно избирает меня своим почетным членом. Опять вопли и крики. После часу почти перерыва стали продолжать заседание. Все было не хотели читать. Аксаков вошел и объявил что своей речи читать не будет, потому что все сказало и все разрешило великое слово нашего гения — Достоевского. Однако мы все его заставили читать. Чтение стало продолжаться, а между тем составили заговор. Я ослабел и хотел было уехать, но меня удержали силой. В этот час времени успели купить богатейший, в 2 аршина в диаметре, лавровый венок, и в конце заседания множество дам (более ста) ворвались на эстраду и увенчали меня при всей зале венком:«За русскую женщину, о которой вы столько сказали хорошего!» Все плакали, опять энтузиазм. Городской голова Третьяков301 благодарил меня от имени города Москвы. — Согласись, Аня, что для этого можно было остаться: это залоги будущего, залоги всего, если я даже умру. — Прийдя домой получил твое письмо о жеребенке, но ты пишешь так неласково о том что я засиделся. Через час пойду читать на 2-м литературном празднестве. Прочту Пророка. Завтра визиты. Послезавтра, 10-го поеду. 11-го приеду — если, что очень важное не задержит. Надо поместить статью302, но кому все рвут! Ужас. До свидания моя дорогая, желанная и бесценная, цалую твои ножки. — Обнимаю детей, цалую, благословляю. Цалую жеребеночка. Всех вас благословляю. Голова не в порядке, руки, ноги дрожат. До свидания, до близкого. Твой весь наивесь Достоевский. Старая Русса 11 Августа/80 полночь. Милый друг Аня, как то ты доехала? Хотелось бы получить от тебя поскорее хоть строчку. Как живешь? Где спишь? Где ешь? Что Дневник? — Проводив тебя мыс Федей оставили Любу с Соней, Анфисой и Марьей, все они пошли к батюшке, а мы с Федей на извощике (узнав от него про гулянье) отправились в Городской Сад, что на Красном берегу, рядом с Дворцовым Садом. Там было много народу, спускали шар и пели военные песельники. Федя очень слушал. Но так как было сыро, то мы рано воротились, зашли за Любой и затем дети полегли спать. Я ночь всю просидел. Встал в 12 часов. Детки уже ходили отправлять тебе письмо, ведут они себя очень хорошо. Федя пошел было ловить на берег рыбу, но я застав его над обрывом велел ему воротиться и он тотчас-же беспрекословно исполнил. У Лили все утро сидела Анфиса, потом все пошли к батюшке, а я гулять. Батюшка видимо принимает участие и беспрерывно зовет детей к себе, конечно чтоб меня облегчить. Федя теперь не отстает от Сергуши, у которого объявилось как-то ружье из которого можно стрелять горохом. С прогулки зашел за детьми, пообедали вместе, говорили о тебе и, «что то ты там»? — а после обеда дети опять отправились к батюшке. Я опять с прогулки за ними зашел. Дорогою Федя спрашивало тебе: «Папа, когда уехала мама, ведь вчера? Ну, так приедет она завтра? Или послезавтра?» Воротись домой, напились чаю и полегли, а я сел тебя писать. Вот и все наши происшествия. Одним словом все ладно и спокойно, дети ведут себя хорошо и хотят вести себя хорошо. Исполняют данное тебе слово. Погода восхитительная. У Феди совсем нет шляпы. Летняя вся разорвалась (Лиля зашивала ее) да и не по сезону, а от фуражки (очень засаленной) оторвался козырек. Хорошо еслиб ты привезла ему. В Гостинном Дворе, близь часовни в угловом игрушечном магазине были детские офицерские фуражки с кокардочкой по рублю. Хорошо кабы ты поскорее воротилась. Должно быть устанешь. Боюсь что заболеешь. Выйдет-ли Дневник завтра? Сегодня в Нов. Времени второе объявление о Дневнике и ни слова в газете, хотя бы в хронике. Икни Гончаров, и тотчас закричали бы во всех газетах: Наш маститый Беллетрист икнул, — а меня, как будто слово дано, игнорируют. Я убежден что у Пантелеева какая нибудь задержка. Хоть бы поскорее. А за тем воротись и ты не мешкая долее. Поклонись Марье Николаевне и попроси ее по крайней мере до 25 Августа уведомлять почаще о ходе Дневника. Не надеюсь на хороший ход. Но впоследствии наверно разойдется. Ну до свиданья, до скорого. Напишу может быть еще раз завтра, на всякий случай. Только бы ничего не случилось с тобой! Много уж ты набрала себе комиссий. К этому письму завтра Лиля приложит и от себя, да и Федя что-то хочет нацарапать. Они же и снесут на почту. Теперь спят. Марья спит в комнате где рукомойник. Гарсон ночует на дворе. До свиданья, обнимаю тебя. Твой весь Ф. Достоевский. Книжная торговля Ф. М. Достоевского (исключительно для иногородних) С. П. Б. Кузнечный переулок, д. 5, кв. 10. Старая Русса 12 Августа [1880 г.] Вторник. Милый друг мой Аня, пишу тебя только несколько строк на всякий случай, хотя твердо надеюсь что это письмо тебя не застанет в Петербурге и что ты выедешь завтра т.е. 13-го. У нас все хорошо, и ровно ничего особенного не произошло. Дети здоровы и ведут себя хорошо. Получил сегодня твое письмо. Поместила ты много экземпляров, но как-то продадутся? А дай бог чтоб удалось хотя я все более и более теряю надежду303. Отчасти запоздали, надо бы месяц назад. Сегодня в Нов. Времени прочел телеграму из Нижнегор. Ярмарки что там удавился купец Зизерин, в своей пушной лавке, он Петербургский, Григорий Павлович, приехал на ярмарку. Наши шубы кажется хранятся летом у Зизерина (я впрочем не знаю). Если у Зизерина, то не у того-ли? Конечно он повесился от плохих дел. В таком случае не лишиться бы нам шуб. Если письмо тебя застанет в Петербурге, то не наведалась ли бы ты к Зизерину? До свиданья, голубчик, не знаю получу-ли от тебя что нибудь завтра, а очень бы хотелось. У нас здесь очень скучно. Погода прекрасная но холодноватая, а по ночам очень холодно. Ты поехала очень на легке. Не простудись. До свиданья, дети тебя цалуют, и я тоже. Твой Ф. Достоевский.

Письма Федора Михайловича к Анне Григорьевне печатаются с подлинников (автографов Ф. М.), находящихся среди других материалов личного архива Достоевского, полученного Центрархивом из Гохрана вместе с материалами о творчестве Ф. М. в ноябре 1921 г. Описание этих материалов дано в книге «Ф. М. Достоевский», вып. 1-й «Документы по истории литературы и общественности», М. 1923 г., см. предисловие: «Новые записные тетради Достоевского», стр. I–VIII, а также в ж. Центрархива «Архивное Дело». вып. 2-й, 1925 г., стр. 147–160. Письма сохранялись Анной Григорьевной в особой клеенчатой сумке в одиннадцати бумажных пакетах размером в лист средней величины почтовой бумаги; на почтовой бумаге среднего качества написаны Ф. М. письма. На лицевых сторонах всех пакетов даны рукой Анны Григорьевны перечни помещенных в том пакете писем с указанием дат и общего количества писем в пакете. По пакетам письма распадаются так: в первом пакете сосредоточены автографы писем за 1866–1867 гг.; во втором — автографы 1868, 1870 и 1871 гг.; в третьем — 1872 г.; в четвертом — письма 1873 г.; в пятом — письма 1874 г.; в шестом — письма 1875 г.; в седьмом — 1876 г.; в восьмом — 1877 г.; в девятом — 1878 г.; в десятом — 1879 г.; в одиннадцатом — 1880 г. Три письма (29 апреля 1867 г., 6 июля 1877 г., 16 августа 1879 г.) воспроизводятся по копии, сделанной Анной Григорьевной. Автографы писем отсутствуют, и даже на конвертах самой Анной Григорьевной сделаны пометы об их отсутствии («не нашлось» — и «нет»), но точность копии для нас вне сомнений, так как другие работы Анны Григорьевны убеждают в необычайной внимательности и пунктуальности ее как переписчика. Сняв с автографов этих писем копии, Анна Григорьевна или подарила кому-либо, или затеряла автографы, или предала уничтожению: пометы ее очень общи и определенного намека на судьбу автографов не содержат. Печатаемые письма писались Ф. М. большею частию наспех, в нервном возбуждении, потому-то местами речь его отступает от обычных приемов расстановки слов. Знаки препинания часто опущены; иногда после запятой или двоеточия ставится заглавная буква; твердые знаки и окончания слов также нередко отсутствуют. При печатании все эти особенности Ф. М. по возможности соблюдены. Помимо небольших изменений и пропусков, зачеркнутых самим Ф. М. в момент писания, многое в тексте писем было вычеркнуто (заштриховано) самой Анной Григорьевной. Не только несколько слов или строк, а чаще целые тирады, по соображениям личного и семейного свойства, вымараны ей. Где удалось прочесть, текст зачеркнутых мест восстановлен и дан в первоначальном виде. Фамилию «Катков» Ф. М. часто пишет как «Котков»; мы решили сохранить всюду принятое позднее произношение и написание «Катков», хотя во время Достоевского равноправным было и «Котков». Примечания к письмам представляют два пласта. Во-первых, имеются примечания, составленные Анной Григорьевной к письмам 1866–1872 гг. (кончая письмом 9 окт. 1872 г.) н количестве 75 №№, и, во-вторых, примечания редактировавшего. В основу первых 98 №№ примечаний положены примечания Анны Григорьевны. Примечания ее написаны чернилами в тетрадочке в восьмушку хорошего качества бумаги и имеют особое заглавие, которое нами сохранено. — Анна Григорьевна успела придать своей работе законченный вид, хотя местами есть недоделки. Так, в нескольких случаях внесены фамилии и имена, к которым намечено дать примечания, но самых сведений не дано. Или знаки сносок в тексте писем для предполагаемых примечаний поставлены, но примечания отсутствуют. Так, к словам о переговорах Ф. М. с Аксаковым в письме 2 янв. 1867 г. Анна Григорьевна поставила цифру примечания (№21), но самого примечания не написала. В примечаниях же под цифрой 21 введен неожиданный комментарий: «Милюков, Александр Петрович, писатель, друг Ф. М.». Потом, перечитав, Анна Григорьевна, очевидно, заметила несоответствие примечания с текстом, вычеркнула его черным карандашом и надписала только одну фамилию «Аксаков» и в таком виде оставила это место. Не в последовательном порядке расположены в рукописи примечания 40–44 №№. Надо отметить умение в составлении комментариев Анны Григорьевны. Возьмем для примера ее пояснения к имени Елены Павловны Ивановой. Краткое упоминание Ф. М. имени Елены Павловны Анна Григорьевна пояснила указанием на родственные отношения ее с родной Ф. М. семьей Ивановых; а сообщение Ф. М., намекающее на интимные отношения Елены Павловны к нему: «Елена Павловна в мое отсутствие вспомнила обо мне», сопровождено обстоятельным пояснением, разъясняющим смысл этих слов (см. примеч. 5 и 9). Некоторые факты, лица и события Анна Григорьевна — как лицо, близкое к ним, — оставила без комментариев. Мы даем к ним пояснения. Такие комментарии имеют одну цифру. Примечания же Анны Григорьевны имеют две цифры: первая из них обозначает порядковый номер в новом тексте, а вторая, помещаемая в скобках, — первоначальная цифра примечания в редакции Анны Григорьевны. Местами комментарии Анны Григорьевны пришлось дополнить. Примечания, составленные нами, мы поставили после текста примечаний А. Г. Достоевской. Среди доставленных из Грузин материалов оказались в черновых, незаконченных редакциях воспоминания Анны Григорьевны и комментарии к письмам 1872 и 1874 гг. в виде целых отрывков. Отрывки эти, озаглавленные самим автором как специальные примечания к письмам за эти годы, местами также недописаны, местами работа остановлена на полслове. — Мы их печатаем здесь, сохраняя заглавия и текст подлинника. В некоторых случаях мы внесли даты там, где автор забыл сделать справки. В тексте примечаний, как черновом, имеются варианты; из них мы удержали лишь наиболее значительные.

Ф. М. Достоевского А. Г. Достоевской 1866–1880 гг.