Старая Русса. 19 июня/79 8 часов вечера. Здраствуй Аня, как ты доехала, напиши. Очень беспокоюсь за тебя, что в Новгороде тебя измочило и измучило. Я, как ты уехала, почувствовал себя не совсем здоровым, насморк сильнейший и неимоверный, туманность и боль головы. Лег спать и спал часа три. День был хороший, но как я встал тотчас пошел дождь-ливень, и так продолжалось с перерывами до 6 часов. Еще до дождя дети, как я встал, выпросились в парк, оделись и пошли, а тут вдруг и ливень. Я сидел в беспокойстве, но прибежала нянька и сказала что они не в саду, а у батюшки, зашли за Анфисой, но пошел дождь и остались, так что ни одной капли на них не капнуло. Сама матушка прислала няньку ко мне, чтоб меня успокоить. Затем пришли дети, переоделись и явились поповские дети, сидели чуть не до ночи, мне надоели, но я рад был за детей что им не скучно. Скверно то, что оба порядочно кашляют, но хуже Лиля, очень худо кашляла, часто и с заливчатым кашлем. Даю лекарство и по возможности не даю выходить на двор, Лиля слушается, а Федя мало, теперь впрочем дождя нет, ясно, но сыро и даже не очень тепло. Я их пустил посидеть за воротами. Пришли газеты и одно письмо от Сазоновичь из Москвы. Ничего особенного, но присылает несколько автографов231. Пишет тебе конечно. Ну до свидания, жду с нетерпением и беспокойством от тебя письма. Боюсь что ты промокнешь и простудишься. Твоя поездка сильно парализовала мою работу. Приезжай поскорее. Дай бог тебе всякого успеху. Обнимаю тебя и цалую, дети тоже. Привези капсюлей Dugot, (дегтярных) у меня ничего нет. Твой Ф. Достоевский. Р. S. Боюсь соболезнований, боюсь визитов — Жакеляр, батюшки. Пожалуй Анна Ивановна придет. Д. Дети говорят о тебе и Федя спрашивает где ты теперь на Любани или нет; и почему так медленно. На второй странице двумя детскими почерками написано: Милая моя мамочка как ты здарова цалую тебя Люба. Мамаа прежяй скорее Федя. Петербург 19 Июля/79 Четверг Милый друг Аня, пишу тебе в 8 часов вечера, а сам падаю от усталости. Никогда я больше не страдал усталостью и бессилием как в эту минуту. Голова кружится, в глазах рябит. Пишу и не вижу что пишу. — Дорогой хотя и все почти спал, но ослабел как 5-ти летний ребенок, и что со мною будет до Берлина — не понимаю. Остановился в Знаменской Гостиннице. Сначала дали № отвратительный в котором я в первый же час простудился — окнами на север, тесно, мрачно. Перешел в другой № (250 к.) и теперь хорошо. Ахенбах и Колли деньги дали, но очень долго качали головами и ахали не знаю почему. Затем визировал паспорт в Больонском посольстве, затем был у Победоносцева, не застал дома, каждый день бывает, вчера был, а сегодня нет. Оставил карточку. Затем купил сак — несколько больше моего, 8 р. и я уверен, что содрали лишнее. В Гостинном же купил и носки 3 пары по рублю и 3 пары по 65 коп. (насилу нашел и не знаю еще хорошо-ли). Купил гребенку 80 коп. (мою оставил дома). Был на квартире. Квартиру напротив нашей наняли только сегодня и переехали жильцы. Сак старый отвез к Кранихфельдам, они были дома, у них все чисто, по жалуются на тараканов-пруссаков. Ужасно много. Чорных же в моем кабинете ни одного. Действительно может быть чорные к деньгам (прослышали Карамазовых), а перебрался Кранихфельд мигом и исчезли. К ним нанялась в кухарки Пелагея (Поля) — можешь представить. Я ее видел, стряпает, жалко смотреть. — Финикова, прикащик у Кузьмина, Филипп парикмахер, только что взглянув на меня все восклицали: «О боже как вы изменились, как вы похудели, что, вы были больны?» И это конечно не потому что я измучился ночью. Нет Аня, плохо мне, и если Ems не поможет то уж и не знаю что будет. В Старой Руссе я себя хуже почувствовал. Но в Петербурге, все здесь говорят, было еще сырее, еще дождливее. Что вы все? Все об вас думал. Что мои ангельчики, Лилюк, да Федул? Голубчики, еслиб только знали как я их люблю. До свидания Аня, обнимаю тебя. Кладу перо, если буду еще писать упаду в обморок. Целую тебя и всех вас, Федю и Лилю. Скажи чтоб были тебе послушны и меня любили. Твой весь Ф. Достоевский. Hôtel St. Petersbourg Unter den Linden, комната №15. Berlin 22 Июля/3 Августа/79 Милый друг мой, дорогая моя женочка Аня, сейчас приехал в Берлин, утром в 7 часов (Воскресение), и во 1-х об себе: Приехал совершенным молодцом, хоть еще столько же проехать. Даже спать совсем отучился. Правда, в вагоне случалось дремать и даже спать скрючившись, но что это за спанье! А потому подивись какой богатырь твой муженек, я и не надеялся тем более что в Петербурге, в Знаменской гостиннице, до того были расстроены нервы что совсем не выспался, много что проспал ночью часов 5. Может быть и теперь мое молодечество есть только напряжение нервов. Ну вот об моем здоровьи. Историческая часть дороги не богата: одно хорошо что погода была прекрасная. Да и в Петербурге оба дня как я пробыл были восхитительные. Значит я увез от вас хорошую погоду, потому что до меня в Петербурге был ливень и куда ни являюсь везде хорошая погода. Что же до Старой Руссы, то там мое благодетельное влияние было пересилено злым влиянием Анны Ивановны, а потому погода была постоянно дурная. Но о сем довольно. Еще по дороге в Петербург встретился мне в вагоне доктор Тицнер и был очень искателен, да подходил рекомендоваться и знакомиться Львов, которого ты видела на станции, был чрезвычайно любезен и дал мне знать, что имеет придворное звание (камер-юнкер вероятно) и командовал санитарным отрядом в войну по поручению Александры Петровны. Великолепный букет Кат. Прокофьевны до того пустился пахнуть ночью, что у меня голова даже разболелась: подъезжая к Чудовой я его бросил из вагона в лес (не везти же было далее) и тем кончилось его существование. Она только не дала мне с вами проститься. Ты не поверишь как мне грустно было, особенно но вечерам, вспоминать всю дорогу об детках и о тебе! И чем дальше тем больше будет это. Надо копить Аня, надо оставить детям, мучает меня эта мысль всегда наиболее когда я приближусь лично к коловращению людей и вижу их в их эгоизме, например в дороге. — Выехал из Петербурга удобно, в вагоне было просторно и кое как даже спал, но со 2-й половины дороги поминутно подсаживались поляки и немцы и было не до спанья. — Когда пересели на немецкую дорогу рекомендовался мне один жидок доктор, из Петербурга, лет 50 (друг Тинкера, служит в Максимил. лечебнице едет в Висбаден от ревматизма) — очень меня развлекал дорогою и служил мне переводчиком с немцами. Но особенно заботился об нас один коллоссального росту пожилой немец, укладывал меня спать и оберегал от мошенничества кельнеров на станциях. А мошенники невообразимые и на станциях и в Берлине: стоит 15 пфенигов, а он запросит 40, дашь полмарки за кофей (25 пфенигов) а он сдачи 25 пфенигов не принесет вовсе и это случилось 3 раза. Кормили в Германии на станциях нестерпимо гадко, цены же возрасли против нашего времени, 8 лет назад, втрое. В Берлине привезли меня сначала в Кайзергоф отель, 4-й этаж, тускло, лестницы темные как ночью и за каморку в которой повернуться нельзя спросили 7 марок. Я поехал (заплатив лишнее извощику) в Hôtel Petersbourg и здесь за 7 марок (ведь это 3 рубля по нашему!) имею чуть-чуть сносную комнатку. в которой можно повернуться (NB, Денег разменял в Эйдкунене 200 руб. дали мне за них 425 марок, это еще хорошо, а в Петербурге меняла давал лишь 200 марок за 100 руб., да я не взял). На немецкой дороге все время была такая пыль, что мы все были как в саже и я перепортил (буквально) платье. Здесь, в отеле, едва отмылся и сел писать тебе. Ну вот и вся моя дорога. Теперь не знаю еще когда поеду в Эмс; сегодня вечером — значит не выспаться. Кроме того хотелось бы заказать пальто портному, но сегодня Воскресение, и все портные заперты. Придется остаться до завтрашнего вечера до 10 часов, а послезавтра в 9 часов утра я в Эмсе. Пуцыковича еще не видал, боюсь его ужасно: во 1-х прилипнет и не отстанет, будет сидеть передо мной с своим длинным (благородным) носом и смотреть вкось, а во 2-х займет денег, а я ожидовел: страшно не хотелось бы давать. Однако пойду к нему. Скука в Берлине, а с Пуцыковичем и еще пуще. Теперь напишу из Эмса как приеду. Но ты то когда мне напишешь. Уезжая и не условились! Неужто не догадаешься написать раньше получения моего письма? Ради Христа описывай о себе всякую мелочь (и о здоровья твоем главное) и об детках — об них все. Ну как они спят без меня по ночам? Вспоминают ли обо мне? А ты-то? Ты мне снилась дорогою, только в грустном виде, за что-то на меня сердилась, меня упрекала: ты не поверишь как мне тяжело было это увидеть. Обнимаю и цалую тебя бессчетно, всю. — Деток цалую особенно, скажи им что я их люблю, молю о них бога, и прошу их тебя слушаться и тебя беречь. В дороге я видел под ручку мальчика и девочку (из пассажиров), точно Лиля с Федей, сзади особенно, даже одеты были похоже! Ради бога пиши. Обнимаю тебя и цалую еще раз, (да и всегда, уж ты теперь пошла у меня из мыслей не выходить). Как приеду в Эмс сейчас начну писать Карамазовых, боюсь опоздаю выслать. До свидания же пиши, ради бога пиши, а я твой вечно — твой муж. Ф. Достоевский. Поклон всем. Анне Васильевне и мужу ее особенно. Рохельше про букет не говори. На поле приписано: Ради бога береги свое здоровье, но если чуть чуть заболеешь трудно — мигом телеграму в Эмс (я дам адресс). Бог с тебя спросит, если так не сделаешь. Но лучше всего будь здорова, а потому береги здоровье изо всех сил. Еще раз цалую тебя. Эмс. 24 Июля (5 Августа)/79. Милый дружочек Анечка, сегодня утром в 11 часов, после совершенного неспанья во всю ночь, прибыл в Эмс и чувствую себя хорошо. Остановился пока: Hôtel de France, № квартиры 21, у железной дороги. Сейчас пошел в ванну, затем вымывшись пришел на почту и прочел твое милое первое письмецо, за которое тебя горячо цалую и Лилю, да и Федичку, — всех трех ангелов. — Теперь голубчик о делах. Пошел в Stadt Alger — хозяйка очень обрадовалась, показала мне комнату и страшно жалела что уже ее отдала по почте. Но если сегодня в 7 часов, наемщик не явится в Эмс, то я после 7 часов занимаю сегодня же квартиру. Но так как все еще это неверно, то зашел в Luzern (рядом). Там очень, очень меня помнит хозяин (жена его умерла, оставив ему милых малолетних деток с Лилю и Федю возрастом). В Luzern'e квартира есть, та самая которую я занимал, но занята теперь, хотя будет свободна через день, через два или через 3. А пока есть у него небольшая комната, где я бы мог эти 3 дня переждать. И так квартира мне ассюрирована или в Luzern'e или в Alger'e сегодня же, [главн] (ибо сегодня же перееду). Теперь главное в том что скажет Орт; принимает он от 4-х до 6-ти и я в ожидании четырех сел писать тебе это письмо, которое сейчас же и опущу в ящик, идя к Орту, с тем что завтра же напишу тебе еще письмо, в котором объявлю решение Орта и в какой именно дом я переехал. Теперь нечто важное: Милый друг Аня, рассчитали мы плохонько, со страхом предчувствую что 600 р. будет мало и понадобится мне не менее как еще сто руб. — Главное и в Alger'e и в Luzern'e огорошили и показали мне книги моего содержания здесь за 4 и за три года назад. В неделю 12 талеров одни стены, теперь, так как сезон почти прошел, спускают два талера, и выходит 30 марок в неделю, за 5 недель 150 марок; кофе и завтрак утрешний стоил 5 талеров в неделю, обед не менее того никак и того 100 талеров в 5 недель. Затем табак лечение Орт — на все кладу 150 марок да 300 марок (100 талеров — 300 марок), и того вот уже 450 марок. Проезд от Эмса до Берлина с багажом и содержанием в дороге ровно 50 марок, и того 500 марок. Затем портному в Берлине 80 марок (NB Заказал в Берлине пальто лучшему портному, содрал 160 марок, 80 я заплатил, а 80 проездом через Берлин) и того 580 марок. Да от Берлина до Петербурга с багажем 55 [талеров] руб. да содержание 5 [талеров] руб. и того 60 р. — 125 марок и того 705 марок, да из Петербурга до Старой Руссы, да Знаменская Гостинница где надо спать, да хоть каплю на непредвиденные расходы — итого 800 марок надо. — Я же имею теперь на руках всего по курсу 680 или 690 марок (еще не менял 200 р.). И так уже наверно недостает. Истратил же я до сих пор как оказывается до 500 марок, со Старой Руссы начиная: проезд, Петербург, покупки в Петербурге кой-какие, дорога до Берлина, багаж, дорога сюда, Hôtel de France, в Берлине пальто и тебе бинокль (не сердись не знаю угожу ли биноклем, купил на свой вкус, а цены не скажу), да Пуцыкович мне стоил до 60 марок. (Обещает 40 марок воротить под клятвою, еще сюда в Эмс, с тем ему и дал). — Одним словом не знаю, не наврал ли я по счетам но у меня всего только до 700 марок в руках, а надо больше и потому может быть придется тебе еще прислать мне 100 р. сюда, до выезда моего. Буду экономить изо всех сил, но на всякий случай будь предуведомлена. Теперь об Ахенбахе и Колли. Письмо мое Любимов должен был получить ибо послал его недели за две до выезда. Прошу тебя убедительнейше непременно отправь перевод на имя Любимова назад, я же отсюдова напишу чрезвычайно вежливо, но твердо, о том, что уже на этот раз не сомневаюсь ни одной минуты, что он исполнит [требова] просьбу и немедленно вышлет тебе 500 р. деньгами. Будет прекрасно написано, но твердо. Так должно и я не сомневаюсь что ты отошлешь назад перевод, ибо письмо мое будет тогда глупостью. Любимову напишу завтра. В Берлине тосковал с Пуцыковичем. О нем после. Он меня однакоже развлекал, возил в Aquarium, в Музеум, в Тиргартен, пили пиво, ходили по Берлину и проч. Вообще он живет недурно, гораздо лучше чем мы полагали. Говорит что прежде было худо. Живет он уже не там, платит дешево имеет хорошенькую комнату, обед и кредит. (Как эти люди делают). Кроме Аксакова ему прислал сто р. и Голицын, что он нам (в письмах) скрыл. Затем и до сих пор продаются его вещи в Петербурге и присылаются ему деньги, да брат сверх того присылает. Почем я знаю может быть есть н еще присылающие. Даже есть подписка на Гражданин. (У меня просит на 1-й № не статью, а лишь письмо к нему что я не прочь участвовать когда нибудь, хотя и занят, дескать Карамазовыми. Ну это еще не много. 45 марок он взял у меня на бумагу и на марки (почтовые) для 1-го № который выйдет через неделю. В комнате у него есть даже галантерейные вещицы (преспапье и проч., до которых он охотник) им здесь в Берлине купленные. Я с него 45 марок сдеру, а остальные 15 марок платил я за него за пиво, в ресторане, за извощика и проч. Но о нем еще напишу. Немного рассердило меня твое известие об Любимове. Ах милые, дорогие мои существа в вагоне молился за вас всех богу. Противный Эмс скучен как никогда. Жарко и солнце, но до сих пор все были дожди. 5 недель муки да неделю дороги — итого 6 недель не увижу вас мои Ангельчики. Аня цалую тебя всю, ручки ножки обнимаю. Никогда ты не понимала вполне как я тебя люблю — вот что скверно. Лилю и Федю благословляю. Всех обнимаю. Пишите чаще чаще, иначе я здесь умру с тоски. Твой весь Ф. Достоевский. На полях приписано: Не думай Аня что я такой эгоист что не могу здесь сократить расходы по содержанию. Но квартир дешевле нет вовсе. А диэта, т.-е. утренний кофе и легкий завтрак с говядиной и проч. — все это до последнего куска предписано доктором. Завтра еще письмо. Д. Эмс 25 Июля 6 Августа/79. Среда Милый ангел и дружочек мой Аня, вчера ходил к Орту; сейчас меня вспомнил и принял чрезвычайно радушно. Осмотрел очень старательно и все расспросил (три года промежутка!). Сказал что есть анфизема, но еще только вначале и хоть искоренить ее уже невозможно, но побороться с нею можно с большим и вероятным успехом. «То что вы не приезжали три года усилит действие Кренхена и Кренхен вас воскресит. Но сначала Кренхен, а потом попробуем Кессельбрунена». Нашел что у меня какая-то часть легкого сошла с своего места и переменила положение, равно как и сердце переменило свое прежнее положение и находится в другом все вследствие анфиземы, хотя, прибавил в утешение, сердце совершенно здорово, а все эти перемены мест тоже не много значат и не грозят особенно. Конечно он как доктор обязан даже говорить утешительные вещи, но если анфизема еще только вначале уже произвела такие эфекты, то что же будет потом? Впрочем я сильно надеюсь на воды и уже сегодня начал пить; начинаю с гаргаризации Кессельбруненом и потом 2 стакана Кренхена. Вечером тоже гаргаризация а потом 1 стакан Кренхена. Всего важнее погода: Будет хорошая погода будет и хорошее действие. Это здешний всеобщий приговор. Вчера в день приезда сияло солнце и было страшно горячо. Ночью же была гроза с громом и проч. а сегодня так даже и прохладно и сумрачно и нет-нет, а перепадет дождь. Теперь 12 часов дня и я сейчас только переехал в Ville d'Alger, а не в Люцерн. Во 1-х невысоко, бельэтаж, во вторых комнаты изящнее, больше и светлее а цена та же 30 марок в неделю. Уговорился с обедом будут приносить как и в прежние разы из соседнего отеля полный обед за 3 марки в день; из этого обеда я намерен откладывать кусочек, на ужин. Кофей утром с хлебом 80 пфенигов, чай же вечером мой, но за горячую воду, прибор и проч, хозяйка ничего не берет, а в Люцерне бы взяли, это я знаю. Орт сейчас же спросил меня: не ощущаю-ли я ослабления сил и только что я сказал ему что даже по временам — сонливость, то я видел по лицу он принял это в большой серьез, и прописал мне, во время вод, обильную и питательную мясную пищу и непременно вино, но только красное. В Люцерне за вино спросят много а эта хозяйка достает от кого-то вино предешево, это я помню. Поэтому и переехал в Alger надеясь съэкономить. Главное же потому что хозяин Люцерна Menser теперь без жены и ведет дело сам, а потому думаю что будет уже не так акуратно как прежде. — И так вот мои обстоятельства милый мой ангел. Чтоб кончить об этих делах на этот раз, прибавлю что денег кажется наверно не достанет и что впоследствии надо будет мне выслать еще рублей сотню (100 р.). Весьма вероятно что я половину этой сотни привезу домой, но на всякий случай выслать необходимо. Три года назад это было 70 марок лишних на каждую сотню т.-е. 350 марок лишних на 500 р. против теперешнего. Ну да и пальто возьмет деньги. К тому же Пуцыковичь весьма может быть не отдаст мне 45 марок, хотя и клялся всем миром. Но довольно пока. Вчера получил твое милое письмецо и уж как был рад. Мне было ужасно грустно вчера. Тут много детей и я не могу без боли сердечной проходить мимо них. Все мерещатся Лиля и Федя. Пиши, Аня, ради бога, хоть вначале-то почаще. Завтра я думаю сяду за работу. Письма Любимову еще не написал, но пошлю непременно. Напишу очень вежливо, по настоятельно. Вчера этот Любимов меня очень расстроил, и это сейчас после моего письма (которое он не мог, по времени, не получить) и в котором я так обстоятельно изложил ему всю невозможность получить деньги через Ахенбах и Колли в Старой Руссе. Мне все кажется что они делают так умышленно чтоб я не забывался. Пиши мне больше, о своем здоровья и о детках и об вашей погоде. Дай бог и вам хорошей погоды. Тебе-бы покупаться хоть не много, не откладывай. Очень об тебе думаю. Крепко обнимаю и цалую тебя. Цалуй деток. Люблю их. Скажи Феде что здесь и ослики, и мулы и собачки. Кстати в Эмсе много новых построек, выстроили новых 2 места через Лан. Много фруктов — удивительные вишни, сливы и абрикосы, но все запрещено мне, публики в приезде 11 с ½ тысяч человек, давка, но скоро многие разъедутся. Ожидаю холодных дней, особенно в конце лечения, а в летнем пальто моем шолковая подкладка висит лохмотьями. — До свидания ангел мой, напишу тебе дня через 2. Цалую тебя бессчетно, деток благословляю и цалую, молюсь за них. До свидания, друзья мои милые. Твой весь Ф. Достоевский На поле первой страницы приписано: Ну как и сегодня получу, от тебя письмецо — как хорошо будет. Я совершенно выспался с дороги и чувствую себя бодро. На поле второй страницы приписано: Поклон от меня батюшке, матушке, Анне Васильевне и мужу, Рохельше и Анне Ивановне (даже ей). Пиши обо всем, что услышишь нового. — Посещение Грушеньки Меньшовой считаю предисловием к Ниловой пустыни. Эмс, 28 Июля 9 Августа/79. Суббота Hotel d'Alger, комната №5 Милый дорогой друг мой Аня, третьего дня получил твое письмецо от 21-го Июля и очень благодарен тебе. А так как я уже послал тебе много писем, то и отвечал не вчера, а пишу сегодня, а то и надоем тебе пожалуй письмами. Но однако ты пиши почаще, хоть коротенькие письма но только почаще, чтоб я всегда знал что с вами. Но лучше еслиб ты писала и подлиннее. Как хочешь, впрочем, не стесняю никого. Мне же здесь до последней крайности скучно и противно. Огромная толпа, пасмурная погода, а сегодня так всю ночь и весь день дождь. Сижу в глубоком уединении. Выхожу гулять, все также как и три года назад, в те же места, и скука до смерти. Вечером в 1/28-го уже ночь (горы), чуть закат — сырость. Здоровье мое несовсем хорошо: страшно раскашлялся, по ночам особенно, грудь разорваться хочет. Общее ослабление, тоска, давление в груди, а ночью мучительнейшие кошмары. Сплю ночь прескверно, по пяти раз просыпаюсь и каждый раз от кошмаров (все разных), каждый раз в поту, так что ночью ровно пять раз переодеваю рубашку. Был сегодня в 8 часов утра у Орта (это уже 2-й раз). Он нашел, что если хорош желудок, то все хорошо (а желудок хорош); раздражительность же происходит всегда у всех от Кренхена вначале лечения. Усилил прием, теперь уже по 4 стакана в день. Он что-то гонит вперед. Пожалуй придется и раньше 5 недель окончить лечение, потому что все тут говорят что в Сентябре лечение плохое. Но уж если приехал сюда, то решаюсь взять все что можно и пробыть здесь до nес plus ultra. А то столько жертв, а лечение скомкано. Вещи здесь страшно дороги, ничего нельзя купить все жиды. Купил бумаги (писчей) и перьев гадчайших, заплатил чортову кучу, точно мы где нибудь на необитаемом острове. Здесь все жиды. Даже в наехавшей публике чуть не одна треть разбогатевших жидов со всех концов мира. Из русских хоть есть имен тридцать (по Кур-листу), но все имена неизвестные, какой-то Семенов из Петербурга, какой-то князь Мещерский (но не наш). Кажется здесь Чичерин. Есть несколько княгинь и графинь с семействами (Долгорукая, Оболенская, Радзивил) — но все это незнакомые. Затем все остальные русские имена, в большинстве, из богатых русских жидов. Рядом с моим № в d'Alger, дверь об дверь, живут два богатых жида, мать и ее сын, 25 летний жиденок — и отравляют мне жизнь: с утра до ночи говорят друг с другом, громко, долго, беспрерывно, ни читать ни писать не дают. Ведь уже кажется она его 25 лет как родила, могла бы с ним наговориться в этот срок, так вот нет-же говорят день и ночь, и не как люди, а по целым страницам (по немецки или по жидовски) точно книгу читают: и все это с сквернейшей жидовской интонацией, так что при моем раздражительном состоянии это меня всего измучило. Главное, не церемонятся, говорят почти кричат, точно они одни в отеле. Принялся вчера за работу, а вот сегодня опять за письма: тебе и Пуцыковичу. Прислал вчера письмо и умоляет чтоб я поскорей прислал ему условленное письмо для напечатания. Письмо это надо сочинить осмотрительно, чтоб не компрометировать себя очень участием в эфемерном Гражданине. Но помочь ему в этом смысле конечно надо. Пишет что началась подписка. Может и в самом деле что нибудь будет. Тогда я сдеру с него хоть что нибудь. Любимову отослал письмо 3-го дня, до невероятности мягкое, но однакоже с твердым требованием чтоб присылали деньги тебе и Кредитными билетами. Если получишь то вышли мне немедленно сюда (postе restante) 100 р. И вообще чем раньше вышлешь тем лучше. Это хоть и на всякий случай, т.е. может быть и не истрачу, но положительно необходимо. Милый друг мой, думаю о всех вас беспрерывно, а как вечер — так до тоски и до мнительности. Я знаю что ты хорошая мать деткам и благодарю тебя. Не давай им простужаться. Если износят сапожки или башмачки — купи новые. Думаю что вы скоро поедете к Нилу232. Помолитесь и за меня, но пишите с дороги. Деток цалую и благословляю. Скажи Лилечке что жду от нее цвета лица. Пусть Федя не простужается. Береги свое здоровье. Что если ты заболеешь — кто за ними посмотрит? Мне это даже снилось в кошмаре. Обнимаю тебя и цалую, люби меня, а я тебя люблю. В отеле мне хорошо, обед мне приносят сытный, так что я оставляю одно блюдо на ужин. Пью один стакан пива и одну рюмку вина (здешнего, очень дешевого), маленькая бутылка на несколько дней. Из газет здесь Московские Ведом. и Голос да Journal de S. Petersbourg. Нa ноле приписано: Пиши чаще, а то я неспокоен. Еще раз цалую вас всех, тебя и деток. Ты тоже мое дитя, да еще иногда блажное, а я твое и тоже блажное. Всем поклон. Эмс 30 Июля /11 Августа/79. Hôtel d'Alger. Милый друг мой и несравненная моя женочка, Аня; вчера получил твое письмецо от 24-го, отвечаю сегодня, 30-го, пойдет завтра. Теперь уж конечно ты получила все мои письма из Эмса и знаешь всю суть. Но ужасно то что нам надо столько дней промежутка чтоб получить ответ на письмо, преневыносимая мысль. Цалую тебя и обнимаю, благодарю Лилечку за письмецо, а Федю поздравляю с рыбкой. Пусть поймает три налима к моему приезду, сварим уху. Как я их люблю, моих ангелов, про вашу милость и говорить нечего. Только бы поскорей нам свидеться. Здесь мне тоскливо и скучно более чем до мученья. Ни души знакомых, все чужие иностранные рожи. По утрам туманы и холода. Кренхен действует раздражительно и мучит кошмарами, почти не сплю. Спазмодический мой кашель продолжается по прежнему, но может быть и будет какая нибудь помощь, начинаю надеяться. Дышать как будто легче, движений могу делать больше, отхаркивание хорошо хотя кашель и не останавливает. Мучит меня ужасно и мысль о работе. Думал жить в уединении и все работать, а выходит что всего могу работать лишь 2 часа в сутки, да и то днем а не ночью. Встаю в 6, в 7 на водах и в 9 возвращаюсь пить кофей. Час на кофей и на отдых и вот уже 10 часов. От 10 до 12 работаю. В двенадцать перед обедом иду на почту и гулять. В 1 час обедаю. От 2-х до 4-х после обеда или пишу письма (Пуцыковичь тоже не дает покою, бомбардирует письмами, да еще хочет прислать мне свои корректуры для поправки — точно есть мне время!) или иду читать газеты. От 4-х до ½6-го опять воды. Затем в седьмом часу прогулка, — это обязательно. В 8 часов уже ночь, свечи и я пью чай, в 10 ложусь, — вот и весь день. А ктому же всю ночь кошмары, расстроенные нервы и беспокойство за работу. Вот будет праздник если отошлю наконец в Р. Вестник! Само собою приключений здесь со мною никаких, кроме разве пустяков. Так наприм. потерял дневную рубашку (кажется не из лучших) хватился только вчера. Между тем ее украли наверно еще в Hôtel de France, но туда теперь идти поздно. На другой день как я переехал в d'Alger из Hôtel de France вдруг вспомнил что в de France остались мои штаны. Прихожу, лакей сконфузился. Оказывается что он уже их прибрал куда то далеко в сундук себе. Я взял штаны и унес с собою, но уж конечно вместе с штанами осталась и рубашка. Здесь же в Hôtel d'Alger некому было украсть. 2-е приключение в том, что я купил зонтик. Стал третьего дня, в субботу пополудни гаргаризировать горло. Это комната, в которой устроено 50 мест для гаргоризующих, поставил в уголок зонтик и вышел забыв его. Через ¼ часа спохватился иду и не нахожу: унесли. В этот день шел дождь ночью и все утро, завтра думаю Воскресение, завтра заперты лавки, если и завтра дождь то что со мной будет. Пошел и купил, и кажется подлейший, конечно шолковый, за 14 марок (по нашему до 6 руб.). Продав купец (подлец жид) говорит мне: а вы спрашивали про ваш зонтик в полиции? — Да где же в Курзале полиция? — А там есть отделение. А я и не знал. Пошел, спросил и мне тотчас же возвращают потерянный зонтик, давно уже прибрали. Какова досада! Я предлагал 2 марки мерзавцу купцу, чтоб взял назад зонтик и возвратил назад 12 марок, не согласился. Решительно несчастье, только деньги выходят. 3-е приключение с жидами моими соседями в Hôtel d'Alger. Четверо суток как я сидел и терпел их разговоры за дверью (мать и сын), разговаривают страницами, целые томы разговора, беспрерывно, без малейшего промежутка, а главное — не то что кричат, а визжат, как в кагале, как в молельной, не обращая ни малейшего внимания что они не одни в доме. Хоть они и русские (богатые) жиды, но откуда то из Зап. края, из Ковно. Так как уже было 10 часов и пора была спать, я и крикнул, ложась в постель: «Ах эти проклятые жиды, когда же дадут спать!» На другой день входит ко мне хозяйка, M-me Bach и говорит что ее жиды призывали и объявили ей что мною обижены, что я назвал их жидами и что съедут с квартиры. Я ответил хозяйке, что и сам хотел съехать, потому что замучили меня ее жиды: ни прочесть, ни написать, ни размыслить ни о чем нельзя. Хозяйка испугалась моей угрозы ужасно и сказала что лучше она жидов выгонит, но предложила мне переехать на верх, там через неделю очистится у ней прекрасная квартира. Я знаю эту квартиру, действительно хорошая и к тому же двумя талерами в неделю дешевле. Я согласился, жиды же хоть и не перестали говорить и продолжают говорить громко, но за то перестали кричать и мне пока сносно. Ну вот мои приключения. — Ночью начались у меня вздрагивания, боюсь очень припадка. Теперь о вас. Значит едете к Нилу 6-го числа. Голубчик мои милый, не хочу тебя мучить и стеснять тебя. Но на дорогу возьми 2 надписанные (адрессами) конверта и очиненный карандаш, и где встретишь почту кинь мне письмецо всего хоть по 3 строчки карандашом. Да береги деток. Себя же как зеницу ока береги, для меня береги, слышишь Анька, для меня и для одного меня. Так вы кутите и ходите на балы сударыня? С какою же целью? (Зачеркнуто 2½ строки.) Анька, голубчик, здоровей милая, не простудись, сохрани себя — ты нужна и мне и деткам. Молюсь об вас. А рядом с молитвою и всякие странные думы. Не могу удержать а нервы расстраиваются. Уже и теперь накопилось кое что секретное, что обыкновенно мы рассказываем друг другу, в первый же день по возвращении моем из долгого отсутствия, сейчас после обеда, в роде того как бывало запираемся деньги считать. Анька как хочется мне поскорее обнять тебя, не в одном этом смысле, но и в этом смысле, до пожару. (Зачеркнуто полторы строчки и читаются они так: «А Б — в чтобы не было, забудь и думать, по крайней мере даже не мечтай о них, хотя в мечте» моей женочки я не властен). (Зачеркнуто несколько слов) пусть она останется моей женкой. (Зачеркнуто три строчки.) Цалую тебя в губки, потом ручки, потом ножки, потом всю. Цалуй деток. Скажи им что прошу их быть тебе послушными, особенно в дороге к Нилу. Сохрани их голубчик, я беспокоюсь ужасно. Мне здесь еще чуть не месяц, ужас, ужас! Ф. Достоевский. На поле четвертой страницы приписано: На балы сударыня, вам ходить позволяется, но помня меня. Поклон всем, батюшке и Анне Васильевне особенно. А 100 руб. пришли. Что не истрачу, то назад привезу. Курс то опять падает. На поле второй страницы приписано: Завтра жду твоего обещанного письмеца. На поле первой страницы приписано: Аня, милая отнюдь не смей похудеть, а потолстей. А главное здоровья и здоровья. Еще раз целую детишек. Эмс. 1/Авг. 13 Авг./79. Милый ангел мой Аня, сейчас получил от тебя письмо от 27 Июля. Думал было получить вчера, так мне показалось, но ошибся в рассчете. Милый голубчик мой, пишешь что 25-го были твои именины и до крайности меня тем удивила: никогда бы и не подумал я что ты именинница летом, да еще в Июле! Я знаю что рождение твое 30 Авг. но именины твои в Феврале, это всегда так было. И никогда, никогда не запомню я чтоб мы праздновали твои именины в Июле. Или ты ошиблась, или у меня никакой нет памяти. В самом деле, хоть и люблю бесконечно мою Аньку, но кажется никогда не достигну того, чтоб раз навсегда запомнить ее рождение и именины. Да еще попрекнула: «А ты то меня и не поздравил». Да еще бы если я наверно предполагал что ты именинница в Феврале. Цалую твои ручки и ножки и кроме того всю и прошу прощения. А за тем поздравляю Вас милая и дражайшая моя супруга с прошедшим днем вашего Ангела. От всего сердца поздравляю тебя Анька, и дай бог тебе в жизни праздновать свои именины еще раз 75, не менее. Вы все пишете об Ниле, а потому и отвечаю тебе на письмо твое сейчас же, рассчитывая что может быть [оно] письмо мое еще и застанет тебя в Старой Руссе. Но надобно сознаться тебе что я пишу по крайней мере вдвое чаще письма чем ты ко мне. А еще пишешь что я наверно не так часто вспоминаю о вас чем вы обо мне. Но я не ропщу на тебя, не хочу тебя мучить, потому что письмо во всяком случае работа, хотя даже во сне вижу что получаю от тебя письма, до того жажду от вас хоть какого нибудь известия. Поблагодарите Любочку за ее прелестное письмецо, а Федулку за доброе намерение. Смерть люблю их. Тоскую также об вас чрезвычайно, т.е. об вашей участи: что с вами и как вы? Кстати есть ли у вас Фома и ночует ли у вас? Пишешь что не спишь по ночам: ради бога спи Анька и высыпайся, и к чему такая регулярность. Если проснулась в 12, то в 12 и сажай их, если в 3, то не дожидайся до 4-х, сажай в 3. Иначе расстроишь нервы, да еще сохрани боже похудеешь, ты мне обещала что постараешься потолстеть хоть от части, но об этом ниже. Я очень рад что Любимов поспешил да еще прислал телеграму, и рад тому что я написал ему письмо чрезвычайно вежливое, так что уж не может обидеться. Значит если 500 и 800 то стало быть рассчитываются до последней строки. Это не дурно. — А у меня здесь все непредвиденные расходы: Сегодня утром уронил на водах свой хрустальный бесподобный стакан на каменный пол и разбил его в дребезги, стоил 5 марок. Тотчас же купил себе другой в 4 марки, но вот уже девять марок убытку. Да и предзнаменование не хорошо. Я все в раздражении от вод, сплю гадко, вздрагиваю, пью четыре стакана в день. Что будет дальше не знаю. Но судорожный кашель не унимается, особенно ночью и вставая. Здесь по утрам туманы, днем же жарко. Никого знакомых, русских мало. Скучно, грустно. Сел писать, пишется пока хорошо. Лиле и Феде я как нибудь напишу отдельное письмецо. Всем нашим поклон. Анне Васильевне особенно. Ну стоила ли Анна Ивановна, чтоб ей отдавать букет Рохельши. Здесь цветов ужасно много и продают их кучами. Но я не покупаю, некому подарить, Царица моя не здесь. А кто моя царица — вы моя царица. Я так здесь решил ибо сидя здесь влюбился в вас так что и не предполагаете. Теперь об интимном очень: Пишите царица моя и умница что видите (самые соблазнительные сны) (зачеркнуто две строки). Это привело меня в восторг и в восхищение, потому что я сам здесь не только по ночам, но и днем думаю здесь о моей царице и владычице непомерно до безумия. Не думай что только с одной этой стороны, о нет, нет, но за то искренно признаюсь что с этой стороны думаю до воспаления. Ты пишешь мне письма довольно сухие и вдруг выскочила эта фраза (зачеркнуто десять с половиною строк) которой бы она не схватывала мигом оставаясь вполне умницей и ангелом, а стало быть все происходило лишь на радость и на восхищение ее муженька, ибо муженек особенно любит когда она [вполне откровенна]. Это-то и ценит, этим то и пленился. И вот вдруг фраза: [самые соблазнительные сны] (зачеркнуто шесть строк). Позвольте сударыня: (зачеркнуто шесть строк), ужасно цалую тебя в эту минуту. Но чтоб решить о сне, (зачеркнуто две строки) то что сердечно моей обожаемой жонки (зачеркнуто полторы строки). Анька, уже по этой странице можешь видеть что со мной происходит. Я как в бреду, боюсь припадка. Цалую твои ручки и прямо и в ладошки и ножки и всю. Тв. весь Ф. Достоевский. На поле первой страницы написано: Буду писать теперь сообразно с приходом твоих писем и с известиями о твоей поездке к Нилу. А помолитесь-ка кстати и за меня. Слишком ведь уж я грешен. Батюшке особенный поклон. На поле второй страницы написано: Философова233 прислала мне сюда письмо. С Кавказа она едет в Псковскую губернию. Па поле четвертой страницы написано: Пиши по возможности с дороги тоже. Ангелов моих Аню и Федю цалую и умоляю быть послушными. В дороге не позволяй Феде около колес и лошадей бегать. Да и не потеряй их как ни будь в толпе. Аня, молю тебя! Эмс. 4/16 Августа. Суббота. [1879 г.] Милый друг мой Аня, сейчас получил твое милое письмецо от 30 Июля и сегодня же отвечаю. И так выхолит что путешествие к Нилу откладывается: этому я даже рад, потому что я беспокоился бы, да и известия от вас приходили бы не столь регулярно. Известие о Феде меня обеспокоило, именно прав Рохель, именно нужны ванны, хоть несколько ванн. Надеюсь, что ты уже начала. Вот я уже 11-й день здесь лечусь, а ты отвечаешь мне лишь на мое первое письмо из Эмса! Как это далеко и как тяжело. Об вас беспрерывно думаю и хоть надеюсь на тебя во всем, но все беспокоюсь. Особенно мне тяжело и уныло здесь когда начинается вечер. Мне, Аня, здесь невыносимо тяжело и гадко, почти не легче и не гаже каторги, которую я испытал. Без преувеличения говорю. Один, ни лица знакомого, напротив все такие гадкие жидовские рожи. Хоть и редко, но слышен иногда русский говор, но кто эти русские — никто не знает, все из окраин России. Лечусь однако усердно, и хоть бы и предугадывал заранее, что пользу не получу, а все таки доведу лечение до срока чтоб уж потом ни на кого не пенять. Пью я по четыре стакана утром и по одному после обеда и гаргаризуюсь Кессельбруненом утром и вечером. Здесь тепло, но сегодня целый день дождь, теперь только проглянуло солнце. Апетит у меня есть, но нервы расстроены ужасно. Орт уверяет, что это действие Кренхена. По ночам сплю ужасно дурно, долго не засыпаю и в ночь раза три вспотею. Спазмодический кашель ужасный, по получасу и более сряду и пред засыпанием и пробуждаясь, сильнее чем бывал зимой. Сходил к Орту, он говорит, что этот кашель даже хороший признак, что это действие вод (у него все действие вод), что кашель оттого что Кренхен, не смотря на анфизему очищает легкие, которые вновь становятся способными вбирать в себя гораздо более воздуху чем прежде и что этот воздух-то, в таком количестве, и раздражает легкие, уже отвыкшие от такого количества, Кто его знает, может тут есть капля и правды и какой бы он ни был тупой доктор но бесчисленно долгая практика здесь на месте дала же ему какую-нибудь опытность. Я же в самом деле как будто вдыхаю глубже и даже замечаю это сам. Но что будет то будет. О своем здоровьи, Ангел мой, ничего не пишешь, а ты у меня зеница ока, ты мне дорога во 1-х как мать детей, а во 2-х как жена моя, а в третьих как бесценное сокровище другого которого нет, хотя в тебе ужасно много недостатков; недоверчивость ко мне, неумение оценить меня [и не] в любви моей к тебе и нервы — нервы и нервы, не хуже моих. А все таки я влюблен в вас (вовсе не шучу) и вы моя госпожа и повелительница навеки, ведь сознаю[сь] же я это изо всех сил. Происшествий здесь никаких, ни малейших. Пишу и переписываю чтоб поскорее отослать Pater Seraphicus, кажется отошло 7-го, господи еслибы удалось отослать! По вечерам гуляю — самая грустная прогулка. Читаю в вокзале «Голос» и Моск. Вед. все скука. Вечером в 8 час. пью чай (уже при свечах) в 9 начинаю ложиться, а в 10 уже в постели, но засыпаю только лишь к 12, все кашляю. — Спасибо тебе, голубчик, за готовность прислать мне 100 руб. ни копейки не трачу лишней, но представь себе даже и здесь, как я стал припоминать, за последние три года все вздорожало. — Не много у меня разыгрывается здесь геморой, который в Петербурге и в Руссе совсем почти в последние годы прекратился, а сверх того тут желудок, все от одной только мясной пищи, ни зелени ни приправы ничего нельзя, все запрещено. Федя говорит что без меня все дурно, этому я верю, одна только Анечка хороша, но ведь за кухней она смотреть не охотница. Меня очень поразил твой сон, это значит у тебя кошмары. Но дай бог чтоб сон к лучшему. — Наконец Анна Ив. уезжает, скатертью дорога. Но и Жаклары тоже, останешься ты одна. Все развлечение ходить на ванны. Не найди чего нибудь на ваннах голубчик. Найди здоровье и только и утешишь меня ужасно. Ты как будто хотела что-то заметить о Жакларе: Да неужели он приударил за Рохельшей? А тож, французский вкус, но чего же смотрит Анна Васильевна? Хотел деточкам написать особое письмецо, да некогда. Отошлю работу тогда напишу. Лиличка пишет премило, все письма ее берегу и всегда поцалую. Жиды меньше меня беспокоят, но кажется я наверно переселюсь наверх в другую квартиру. Все боюсь припадка. Ангел мой, пишешь мне милую приписочку что часто снюсь тебе во сне и т.д. А я об тебе мечтаю больше на яву. Сижу пью кофей или чай и только о тебе и думаю, но не в одном этом, а и во всех смыслах. И вот я убедился Аня, что я не только люблю тебя, но и влюблен в тебя и что ты единая моя госпожа, и это после 12-ти лет! Да и в самом земном смысле говоря это тоже так, не смотря на то, что ведь уж конечно ты изменилась и постарела с тех пор когда я тебя узнал еще девятнадцати лет. Но теперь, веришь ли, ты мне нравишься и в этом смысле несравненно более чем тогда. Это бы невероятно, но это так. Правда, тебе еще только 32 года и это самый цвет женщины, (зачеркнуто пять строк)— это уже непобедимо привлекает такого как я. Была бы вполне откровенна — было бы совершенство. Цалую тебя поминутно в мечтах моих всю, поминутно в засос. Особенно люблю то про что сказано: И предметом сим прелестным, восхищен и упоен он. — Этот предмет цалую поминутно во всех видах и намерен цаловать всю жизнь. Анечка голубчик, я никогда, ни при каких даже обстоятельствах, в этом смысле не могу отстать от тебя, от моей восхитительной баловницы. ибо тут не одно лишь это баловство, а и та готовность, та прелесть и та интимность откровенности с которою это баловство от тебя получаю. До свидания, договорился до чортиков, обнимаю и цалую тебя в засос. Достоевский. Hа поле первой страницы приписано: Деток цалую и благословляю. Ах Аня скучно мне скучно. Всем поклон. Пиши непрерывно, как теперь, из двух дней в третий. Еще раз цалую вас всех троих. Эмс 7/19 Августа 79. Вторник. Сегодня, ангел мой, получил от тебя письмо (от 2-го Авг.) за которое очень тебя благодарю. Ждать теперь следующего письма значит до Пятницы. Кстати, ты обижаешься что я написал что «никого не стесняю», но я ни малейшей обидной мысли не имел, клянусь тебе дружочек мой Анечка, милая хорошенькая жонка моя (не хорошенькая, а красавица, вот как!). Все известия о тебе и о детках читаю всегда с наслаждением, по крайней мере в тот день как приходит от тебя письмо я всегда за вас спокойнее. И так вы начали купаться, непременно хоть 20 ванн возьми. А Нил стало быть не отложен. Пусть так, но если поедете после 20-го, то пожалуй нарветесь на холода и уже на осенние дожди, вот что беспокоит меня. А к тому же если вдруг я ворочусь в Старую Руссу к 1-му или 2-му Сентября и вас дома не застану, то-то будет прелестно! А ведь я именно к этим числам располагаю воротиться, ибо 28 Августа (нашего стиля) будет ровно 5 недель лечения, т.-е. ровно сколько надо, а больше пяти недель я не останусь. — Ты пишешь, что раз у вас была буря и ты спала одетая, даже в башмаках, но зачем же так трусить. Вот этим, да слишком усердным вставанием по ночам к детям отвыкнешь много спать и расстроишь здоровье. (А пуще всего похудеешь). Спасибо что обещаешь скоро выслать деньги, веришь ли, сижу и все рассчитываю и можешь себе представить что, по рассчету, моему, из всех 700 руб. не только ничего не привезу домой, но даже деткам ничего не останется чтоб привезть гостинцу как в прежние годы. Завтра в среду у меня здесь недельный расчет за квартиру и стол. Рассчитавшись останусь ровно с 200 р. (еще не менял). Затем ты пришлешь 100 р. и того 300 р. Слушай же: Останется 3 недели здесь. Каждую неделю за квартиру, стол, чай, сигары, прачка, непредвиденные мелочи, minimum по 80 марок, выйдет 240, положим 250 марок, за тем Орту не менее 50 марок. До Берлина дорога с кладью в 2-м классе 55 м. (здесь всюду надбавлено на первые 2 класса). Затем портному в Берлине 80 марок, Отель в Берлине 20 марок, да дорога из Берлина в Петербург 120 марок, да в Петербурге гостинница, да из Петербурга в Руссу — многоль останется из 636 марок, на которые разменял 300 р. (Здешние жиды дают только 212 марок за 100 р., а курс опять начал колебаться ужасно)? Да и вздорожало здесь все безумно против прежнего, кроме разве почты: Сегодня, 7-го Августа, отправил наконец толстейший пакет Любимову, т.-е. роман на Август месяц 53 полулистика, и всего-то взяли 2 марки 25 пфенигов recommandirt, а я думал возьмут наверно 5 марок. Что отправил, тем кажется, доволен (т.-е. работой) выйдет очень хорошая вещь. Ктому же не только 3 листа, но даже чуть-ли не больше, рублей этак на 1000. Но более всего доволен тем, что наконец отправил! Долго сидел у меня на шее этот старец, с самого начала лета мучился им. Сегодня как уже отправил, получил, вместе с твоим письмом и от Любимова, извинительное, почтительное и очень ласковое. Говорит что был в Петербурге, а потому и не мог своевременно обратить внимание и т.д. Я опять таки порадовался тому что тогда написал ему, хоть и твердо, но чрезвычайно вежливо. Подтверждает что вышлет тебе на днях 800 руб. Ты недоумеваешь: почему 800, а не 500, чтоб, восполнить обещанные 2000? Но ведь они рассчитываются за все напечатанное доселе и вышло 300 руб. лишних против 2000. Кстати, ты боишься пожаров, а вот теперь могут узнать (по слухам из почты) что прибыло к тебе много денег, смотри Аня, ночует-ли у вас Фома, или кто нибудь? Это серьезнее пожару. В газетах только и читаешь что по всей России убийства и грабежи. Я такой стал мнительный что мучусь иногда здесь по вас, т.е. чтобы не случилось чего нибудь. Анекдот с Лиличкой и ее сумасшествие прочел с неприятнейшим чувством. Без сомнения Анфиса, но беда в том что Анфиса будет еще и в будущем, года через 2, через 3, и пожалуй преподаст ей наконец пресквернейшую какую-нибудь науку. Это надо крепко, крепко в виду иметь. Лиля умна и развита не по летам даже и теперь, а тогда будет очень худо. — Ангел мой, продолжай детям уроки, хоть бы Федя поскорей выучился читать. Да пусть к моему приезду выучат какую нибудь молитву, «Верую» например, Лиличка по крайней мере. И так Жаклар приударил за Рохельшей, — ну-ну! Пишешь что пьешь водку, а я именно хотел написать чтоб пила больше. Я водку не пью, и мышьяк, который пил месяцев 6 сряду перестал принимать, а между тем чувствую что здесь как бы стал сильнее физически, от лечения конечно. Хожу по 8 верст в день (никак не меньше) и не чувствую усталости, апетит тоже есть. Но кашель прежний а особенно в последние три дня. Все три дня был дождь и страшная сырость в нашем скверном ущельи, сегодня только проглянуло солнце. Ах голубчик мой, ландшафт здесь восхитительный, но еслиб ты знала до какой степени он прискучил мне и как я его ненавижу! Кажется здесь уже начинают разъезжаться. Жиды мои соседи выезжают на будущей неделе и я квартиру не переменяю. Музыка здесь хоть и хороша, но редко Бетховен, Моцарт, а все Вагнер (прескучнейшая немецкая каналья не смотря на славу свою), и всякая дрянь. Ты пишешь что у тебя от моего щипка синяк был, но ущипнул от любви, а так как любовь моя здесь усилилась то обещаю и впредь щипаться до тех пор пока разлюблю. Ангел ты мой: пишешь что представляешь себе: что я теперь делаю и об чем думаю. Голубчик мой на 9/10 о тебе и все представляю тебя. В мыслях цалую тебя поминутно, целую и то, чем «восхищен и упоен я». Ах как целую, как целую. Анька, не говори что это грубо, да ведь что ж мне делать, таков я, меня уже нельзя судить. Ты сама (одно слово зачеркнуто) свет ты мой, и вся надежда моя что ты поймешь это все до последней утонченности. До свидания, ангел мой, (ах кабы поскорей свидание). Цалую пальчики ног твоих, потом твои губки, потом опять (одно слово зачеркнуто). Твой весь Достоевский. На поле четвертой страницы сверху приписано: Ты для меня красавица, красавица, да и ты и в самом деле красавица, для всех красавица. На поле первой страницы приписано: Деток благословляю и цалую. — Всем поклон. Эмс 10/22 Август/79 Пятница. Получил твое письмо от 5 августа. Благодарю за него чрезвычайно, но мне до того здесь скучно, что и письма уже не веселят. Ктому же мысль: что это писано 5 дней назад, а теперь, сейчас, могло бог знает что с вами произойти, а потому хоть и рад письму, но все таки остаюсь с беспокойными подозрениями. Ты, голубчик, пишешь что скука ничего: ах как ты ошибаешься. Эту каторгу почти уже нельзя выносить больше, каждый раз как я прежде бывал в Эмсе, всегда находились какие нибудь знакомые русские — ныньче никого и все подлейшие жидовские и английские рожи и все молчание и уединение. Даже музыка подлейшая: капельмейстер играет только свои вальсы да какую нибудь самую безвкуснейшую шушеру. Даже в читальной журналов русских всего только Москов. Ведомости, страшно опаздывающие и мерзкий Голос, который меня только бесит. Все развлечение смотреть на детей, которых здесь много и заговаривать с ними. Да и тут [толь] пакости: Сегодня встречаю ребенка идущего в школу, в толпе других, 5 лет, идет, закрывает ладонями глаза и плачет. Спрашиваю что с ним и узнаю от прохожих немцев что у него уже целый месяц воспаление в глазах (сильное мучение), а отец сапожник не хочет свести его к доктору, чтоб не истратить несколько пфенигов на лекарство. Это меня ужас как расстроило, и вообще нервы у меня ходят, и я очень угрюм. Нет, Аня, скука не ничего. При скуке и работа мучение. Да и лучше каторга, нет каторга лучше была! Ты смеешься, хорошо тебе. Орт пересадил меня совсем на Кессельбрунен. Что до Орта, то каждый раз как придешь к нему он имеет такой вид как будто забыл о тебе совсем и обо всем что предписал тебе. Про Кессельбрунен он, на мои расспросы, [отв] разъяснил мне что химически состав его почти то же что у Кренхена и эфект на болезнь тот-же, но сильнее действует, потому что 10-ю Градусами горячее и содержит в себе больше железа чем Кренхен. Кессельбрунен-де укрепит организм железом и сильнее подействует. Таким образом я по утрам, выпиваю 4 стакана Кессельбрунена, а после обеда 2 стакана Кренхена, но думаю что и после обеда Орт [пер] предпишет Кессельбрунен. К возбуждающему действию Кренхена я под конец привык-было, и кошмары прекратились, а пуще всего вздрагивание и пот по ночам (до 3-х раз переменял рубашку). И вот, вчера, только что успел пересесть на Кессельбрунен — опять ночью кошмары и опять потение, так что уж тут решительно действие воды. Но какова же моя восприимчивость к действию воды. Серьезно думаю что и мрачное расположение духа в последние два дня у меня от Кессельбрунена. Но скука, скука невыносимая. С кашлем как будто полегче по ночам, но вообще много кашляю. Отхаркивание легкое, но мало помогает при кашле. От этих кошмаров и вставаний ночью сплю я мало, часов 6 или даже 5 всего в ночь, а потому еще пуще расстраиваются нервы. К ночи, вечером такая тоска что хоть бы и не смотреть ни на что. Ты пишешь что скоро кончится, а меж тем завтра только наступает половина срока моего лечения и остается вторая такая же половина. А рожи и морды на ваннах, особенно женские, а жиды и жидовки, а толпа, а давка — чорт знает что такое! И на это было тратить 700 р.! Одно только утешение в надежде что подействуют воды, так как видимо я к ним ужасно восприимчив. Силами я кажется поправляюсь, есть и апетит большой, но желудок варит жестко. Всюду стоят лотки с фруктами; превосходные персики, виноград, груши и все довольно дешево и все мне запрещено, ешь одну говядину. Обед мне приносят сытный, но грубый. Рыба всего раз в неделю. Грубейшие пудинги каждый раз и 3 мясных блюда, из которых хоть на одном да сплутуют. Например присылали мне одно немецкое блюдо: свиную кожу, содранную с мясом и так зажаренную. Здесь кормят этим слуг и служанка сказала мне что ее каждый раз тошнит. Сказала она по поводу того что меня при ней вырвало. Присылали же ее часто, каждый раз тошнило и наконец вырвало. Я запретил приносить. А то вчера прислали курицу жареную. Стал я ее есть и можешь себе представить какой фокус: Взята курица и с нее сняли все мясо, все до атома, так что голые кости как бы отполированы, а затем все прикрыто превосходно зажаренной куриной [кожицей], кожицей, так что сверху кажется как бы и целая курица, но чуть тронешь вилкой и под кожей 1 скелет. Я запретил приносить такое немецкое блюдо впредь, равно как и мороженое: 24 град. в тени, девушка выходит из отеля Гедека, откуда я беру обед, и несет его 200 шагов до нашего Hôtel d'Alger. Мороженое на половину растает. Затем я сажусь за суп, за жаркое, за соус и все время смотрю как дотаивает последнее мороженое. В результате кислая красная вода. Но довольно, все письмо только о себе. Наверно назовешь меня эгоистом. — Главное в твоем письме это Нил. Писать буду непрерывно, но боюсь чтоб не простудились дети дорогою, у вас все дожди и холода, да чтоб не случилось чего боже сохрани. Деток поцалуй. В Москву хоть и съедутся за чем-то, но раздел наверно не состоится. Не написать-ли Андрею Михайловичу чтоб он нам сам, по совести (я ему верю) выбрал участок. А впрочем не знаю. Начал писать далее роман. Так как ты присылаешь письма довольно постные то и я на сей раз не выказываю чувств моих как прежде, хотя и подтверждаю все что писал прежде. Люблю то тебя побольше чем ты меня, это уж конечно. До свидания, крепко и горячо тебя обнимаю, так как обнимаю каждую ночь во сне. Твой Достоевский. Скажи: неужели маляр выкрасит и рамы и прекрасный дубовый натуральный цвет обратится в серовато-белую краску, как жаль. На поле первой страницы написано: Деток цалую и благословляю, каждый день благословляю их и молюсь за них. — Береги свое здоровье, здоровье, здоровье. А то расстроишь и свои нервы и тогда на что мы оба будем похожи? Всем поклон. Опять и еще 1.000 раз целую тебя. 1.000 раз поцеловать можно. Но написать что целуешь 10.000.000.000 как ты написала — это уж явная ложь. Ноли то легко ставить, а на деле? На поле второй страницы написано: Не в 100.000.000.000-х дело, (одно слово зачеркнуто). Дорогая ты моя Анька. Пиши, непременно пиши. А то если и от вас не будет писем что будет со мною? Вот написал тебе письмо и как будто душу отвел, развеселился. Накануне поездки к Нилу мне наверно напишешь и я конечно пойму что в дороге писать не так удобно. На ноле третьей страницы написано: Скажи деткам что нибудь от меня милое. Я все об Алеше думаю, здесь очень много таких как он с виду. Присылай же 100 руб. не откладывай. — Бестья Пуцыкович не отдаст мне 45 марок! Чувствую это. Эмс 13/25 Августа/79 Сейчас получил твое милое письмо от 8-го Августа, друг мой Аня, и буду отвечать по порядку. Пишешь что беспокоишься обо мне, т.-е. о моем лечении. Не знаю что сказать тебе об успехах. Завтра ровно 3 недели как я лечусь. Остается ровно еще 2 недели, так порешил сегодня Орт. 28 Августа (нашего стиля) я стало быть кончу лечение и 29-же выеду отсюда. В дороге пробуду 5 дней, приеду в Старую Руссу, вероятно 3-го даже может быть и 2-го, но вероятнее что 3-го. Так что последнее письмо от тебя может быть послано ко мне 23 или 24, а то не застанет. Впрочем еще впереди 2 недели и могут выйти изменения. Чувствую я себя теперь, на [этой] теперешней точке лечения бодрее и сильнее, больше энергии, сонливость, например, исчезла вовсе — и это решительно надо приписать водам. Впрочем нисколько кажется не прибавляюсь в теле и не полнею. Разрывной кашель мой сильно утишился, почти исчез, но все же я кашляю и перхотливость сильная, хотя отхаркивание и очень легкое и кроме того начинает утолять кашель. Сплю же по ночам все таки не хорошо, просыпаюсь часто и даже все еще потею, хоть и не столь как прежде. Апетит есть, но желудок не совсем в порядке. Ну вот и все что могу сообщить теперь о себе, кроме разве того что кажется лечение удастся. Но все это пальятивно, на малое время, болезнь останется при мне, а истрачено 700 руб. — Здешняя погода тоже мешает лечению; хоть и тепло здесь, даже очень, но сыро, и хоть и сияет солнце, но раза по три в день дождь и особенно по ночам. Бывает что всю ночь на пролет идет, а мне сырость — первый враг. Была бы лучше погода было-бы успешнее и лечение. Известие о бедной Эмилии Федоровне очень меня опечалило. Правда, оно шло к тому, с ее болезнью нельзя было долго жить. Но у меня с ее смертию, кончилось как бы все, что еще оставалось на земле, для меня, от памяти брата. Остался один Федя, Федор Михайлович. которого я няньчил на руках. Остальные дети брата выросли как-то не при мне. Напиши Феде о моем глубоком сожалении, я же не знаю куда писать ему, а ты не приложила адресс. (Не забудь, сообщить адресе мне в следующем письме). Представь какой я видел сон 5-го числа (я записал число): вижу брата, он лежит на постели а на шее у него [перерезана] перерезана артерия и он истекает кровью, я же в ужасе думаю бежать к доктору и между тем останавливает мысль что [он] ведь он весь истечет кровью до доктора. Странный сон, и главное 5-го Августа, накануне ее смерти. Я не думаю чтоб я был очень перед ней виноват. Когда можно было я помогал и перестал помогать постоянно когда уже были ей ближайшие ей помощники, сын и зять. В год же смерти брата я убил на их дело, не рассуждая и не сожалея, не только все мои 10000, но и пожертвовал даже моими силами, именем литературным, которое отдал на позор с провалившимся изданием, работал как вол, даже брат покойный не мог-бы упрекнуть меня с того света. Но довольно об этом. Я все, голубчик мой, думаю о моей смерти сам, (серьезно здесь думаю) и о том с чем оставлю тебя и детей. Все считают, что у нас есть деньги, а у нас ничего. Теперь у меня на шее Карамазовы, надо кончить хорошо, ювелирски отделать а вещь эта трудная и рискованная, много сил унесет. Но вещь также и роковая: она должна установить имя мое, иначе не будет никаких надежд. Кончу роман и в конце будущего года объявлю подписку на Дневник и на подписные деньги куплю имение, а жить и издавать Дневник до следующей подписки протяну как нибудь продажей книжонок. Нужна энергическая мера, иначе никогда ничего не будет. Но довольно, еще успеем переговорить и наспориться с тобою, потому что ты не любишь деревни, а у меня все убеждения что 1) деревня есть капитал, который к возрасту детей утроится и 2) что тот кто владеет землею участвует и в политической власти над государством. Это будущее детей и определение того чем они будут: твердыми-ли самостоятельными гражданами (никого не хуже), или стрюцкими. Но довольно. Ты пишешь о Феде, что он все уходит к мальчикам. Он в таких именно летах, когда происходит кризис из 1-го детства к сознательному осмыслию. Я замечаю в его характере очень много глубоких черт и уже одно то, что он скучает там где другой (ординарный) ребенок и не подумал бы скучать. Но вот беда: Это возраст в котором переменяются прежние занятия, игры и симпатии на другие. Ему же давно нужна бы была книга, чтоб он помаленьку полюбил читать осмысленно. Я в его лета уже кое-что читал. Теперь же, не имея занятий, он мигом засыпает. Но скоро начнет искать других и уже скверных утешений если не будет книги. А он до сих пор еще не умеет читать. Еслиб ты знала как я об этом здесь думаю и как это меня беспокоит. Да и когда же это он выучится? Все учится, а не выучится! Про Нила опять у вас не решено по поводу приезда Бергеманши. Но помилуй Аня, что это такое? Ну зачем она приедет, для чего? Чтоб мешать? Ну зачем ты ее звала? Сделай ты мне такое одолжение, Аня, напиши ты ей (ты письмо это получишь 17-го будет стало быть, время) — напиши что не можешь принять ее, что обстоятельства изменились и проч. Ну сделай же мне это одолжение, [спрячь] спрячь в карман хвастливый пустой, ложный стыд перед нею! Если поедешь до нее, то она приедет без тебя и тебя не застанет, а ты всю поездку к Нилу сорвешь и скомкаешь торопясь, без удовольствия а может быть и с опасностью. Если же она приедет позже (да еще на неделю, каково!) то пожалуй доживет до того когда я приеду нарочно останется чтоб меня встретить, то-то мне приятно будет [это]. Право не знаю как ты это все устроишь. Лучше уж бы вы к Нилу ехали и совершили бы путешествие не торопясь, а в свое удовольствие, на память деткам. До свидания голубчик, не сердись на мои наставления. Цалую тебя крепко, тебя и все «прелестные предметы». Цалую тебя 1000 раз но не более. Завтра останется ровно 2 недели моему здешнему молчанию, ибо это не уединение только, а молчание. Я совсем разучился говорить, говорю даже сам с собой, как сумасшедший. Грустно мне здесь. Начал кое как писать, но скука все убивает. До свидания. Твой вечно Ф. Достоевский. На поле третьей страницы написано. Аня, ты говоришь что много выходит денег. Напиши сколько у тебя теперь в руках денег. Не отчет о расходах я прошу, а только сумму. Переписку не прерву. Буду посылать по письму в каждые три дня. На поле второй страницы приписано: Всем поклон. Пуцыкович выдал наконец № Гражданина. Прислал мне. Ждет подписки и обещается отдать 40 марок. № выданный обратится конечно в Библиограф. редкость и надобно сохранить его. Написал так, что кажется не пропустят в Россию. 40 же марок не отдаст. На ноле первой страницы приписано: Деток целую и благословляю. Лилю очень благодарю за ее миленькую приписочку, а Федю очень прошу утешить меня и выучиться читать. Затем, детки голубчики слушайте маму. Цалую вас крепко. Эмс 14/26 Август/79. Милый друг мой Аня, вчера отправил тебе письмо, а о главном-то написать и забыл. А между тем я в беспокойстве, которое постепенно возрастает с каждым днем, чем дальше тем больше. Что же деньги, что же ты не высылаешь денег (100 р.)? Давно еще ты мне написала что вышлешь к 15-му Августа, и вот 15-е Августа завтра, а завтра не только денег, но и письма простого от тебя не придет. Во вчера полученном от тебя письме ты уведомляешь, что напишешь 11-го а пойдет 12-го (придет стало быть ко мне 16-го), а между тем вовсе умалчиваешь какое это будет письмо, с деньгами или без денег. Вероятнее выходит что без денег, если не предупредила. И однако ты сама обещала прислать к 15-му. Я в страшном беспокойстве: мне думается что ты забыла и вспомнишь когда уже поздно будет. Вот почему экстренно пишу чтоб напомнить. И до присылки денег все буду в беспокойстве. Мне и так здесь не весело, а тут и это прибавилось. И почему ты откладываешь, когда я несколько раз, чуть не в каждом письме просил тебя выслать не откладывая, не медлить. (Зачеркнуто полторы строки) я больше писал в приписках. Главное беспокоит меня что ты забудешь и поздно вспомнишь. Отправив вчера письмо и вспомнив что забыл это приписать, я почти всю ночь не слал в беспокойстве. Повторяю тебе: Я непременно хочу выехать 29-го Августа, я ни дня не хочу остаться больше в этой яме и скорей заложу часы и отправлюсь в 3-м классе, а в Берлине не возьму пальто, чем останусь здесь. Письмо это придет к тебе 18-гo. Умоляю тебя, тотчас же по получении его, не откладывая даже до завтра выслать мне 100 р. Если пойдет [от] письмо из Старой Руссы даже 20-го то придет ко мне 24-го. Если же и 24-го не получу денег, то телеграфирую в Москву Любимову, авось пришлет 100 р., а если по медленности своей даже и замедлят, то все же 2-три дня каких нибудь, а пришлют же. Голубчик Аня, исполни просьбу мою, а то я как буду мучиться. А что если вы уедете к Нилу, да за хлопотами сборов забудешь выслать, а письмо это пролежит до твоего возвращения? Не сердись голубчик, я просто даже в тревоге. Я ни одного дня не хочу здесь сидеть долее. В 3-х последних письмах своих ты о высылке даже и не упоминаешь. Цалую тебя и детей. Не сердись, Анечка. Ваш Ф. Достоевский. Эмс 16/28 Август/79. Сейчас только получил твое дорогое письмецо (от 11-го) дорогая моя Анечка. Очень жалею что послал тебе мое последнее нетерпеливое письмо о деньгах. Клянусь я ужасно беспокоился: откладывая со дня на день можно было действительно спохватиться когда уже будет поздно. Мне же притом казалось что ты ожидаешь моего возвращения гораздо позже чем это должно быть. Выеду я отсюда (постараюсь из всех сил) непременно 29 (нашего стиля). Не сердись на меня. Я от уединения стал мнителен и мне все мерещится что ни есть худого и безотрадного. Тоска моя такая что и не опишешь, забыл говорить даже, удивляюсь на себя даже если случайно произнесу громкое слово. Голосу своего вот уже четвертую неделю не слышу. Пишешь что уже выслала мне 100 руб. «вчера», это значит 10-го, а я однако сегодня, получив на почте твое письмо уже от 11-го, еще не получил никакой посылки. Странно что так запоздало. Но конечно получу и может быть завтра. Пишешь чтоб я берег деньги и о бинокле. Но деньги у меня идут регулярно и всякая трата моя здесь обрегулирована, разве вот на табак трачу лишнее, за неимением [обыч.] обычного моего табаку. Трата же на все чертовская, хоть и регулярная. Повторяю тебе, вряд ли и рубль оставшийся с собой привезу. Начнешь рассчитывать и только руками разводишь — почти не хватает. Что же до бинокля, то он стоил мне большой досады, потому что, очевидно меня надули и я переплатил лишнее, больше чем он стоит. Но ужасно хотелось купить. Но только никогда в России не было таких мошенников-купцов какие теперь в Германии. Все жиды, всем завладели жиды и мошенничают без предела, буквально мошенничают. Пишешь, что очень думаешь о моем здоровье. Повторяю: я сам не знаю что выйдет из моего питья вод, хотя про себя и начинаю надеяться, что выйдет что нибудь путное. Я положительно укрепляюсь в силах, и это чувствую. Кашель мой очень уменьшился и ослабел, но все еще есть и уж конечно, излечить его невозможно. Ктому же здесь так сыро, что я беспрерывно простужаю горло и у меня вдруг на целые сутки, начинается страшная перхотливость. Но дыхание чище и глубже, задышки гораздо меньше. С завтрашнего дня останется ровно 12 дней лечения, т.е. одна последняя треть. — Впрочем дело моего здоровья обозначится осенью и зимою. Но ты-то о своем здоровьи мало пишешь, вот что Аня, а я очень боюсь за тебя. Я хочу чтоб ты возвратилась в Петербург за лето серьезно поправившись. Теперь твое здоровье для детей становится дороже чем мое. Я очень о тебе беспокоюсь и много думаю. Твои милые слова о том что ты меня любишь прочел с упоением. Ты пишешь: «люби меня», да я-ль тебя не люблю? Мне только высказываться словами претит, а многое ты и сама могла бы видеть, да жаль что не умеешь видеть. Уж один мой постоянный (мало того: все более, с каждым годом, возрастающий) супружеский мой восторг к тебе, мог тебе на многое указать, но ты или не хочешь понять этого, или по неопытности своей этого и совсем не понимаешь. Да укажи ты мне на другой какой хочешь брак, где бы это явление было в такой же силе, как и в нашем 12 летнем уже браке. А восторг и восхищение мое неиссякаемы. Ты скажешь что это только одна сторона и самая грубая. Нет, не грубая, да от нее, в сущности, и все остальное зависит. Но вот этого-то ты и не хочешь понять. Чтоб окончить эту тираду свидетельствую что жажду расцаловать каждый пальчик на ножке вашей, и достигну цели, увидишь. Пишешь: А ну если кто читает наши письма? Конечно, но ведь и пусть; пусть завидуют. Извещаешь о страданиях своих на счет ремонту дома234. Что делать, сама затеяла. Но вот проходит время — и что же ваше путешествие к Нилу? Ктому же трепещу за посещение Бергеманши: Будет стоить это тебе и хлопот и расстройства нервов необъятного. Дай бог чтоб все у вас уладилось к лучшему и веселому. Я здесь все мечтаю об устройстве будущего, и о том как бы купить имение. Поверишь-ли, чуть не помешался на этом. За деток и за судьбу их трепещу. Сел писать роман и пишу, но пишу мало, буквально некогда, можешь ты этому верить. К приезду моему (3-го или 4-го Сентября) дай бог чтоб привезть половину на Сентябрский-то номер, а остальную половину сяду дописывать на другой же день по приезде, ничего не отдыхая. А между тем работа должна быть чистая, щегольская, ювелирская. Это самые важные главы и должны установить в публике мнение о романе. Тем что послал на Август я доволен, но предчувствую (знаю их) что они наделают самых роковых опечаток. — Но это все потом, а здесь мне покамест скука, не простая, а болезненная, сума сойти можно. Кажется начинают сильно разъезжаться отсюда, но все же толпа огромная. Русских ужасно мало, все незнакомые. Последние три дня все дождь. Каков Жаклар, ай, ай! Молодец впрочем. Вот это человек как следует, рвет цветы удовольствия, не то что мы — народ забитый и запуганный. Мне очень интересно было что ты писала о представлении басен Крылова. Это очень мило и хорошо. — Сознаюсь тоже что путешествие к Нилу было бы для деток чрезвычайно назидательно и оставило бы воспоминание на всю жизнь их. И уж конечно Нил лучше чем Бергеманша. Поблагодари голубчика Лилю за ее милейшее письмецо; Феде же скажи что его письмо прелесть как удалось, мне очень понравилось, и что сохраню его на всю жизнь. До свидания, мой ангел, золотое ты мое сокровище, умненькая моя красавица. Красавица ты моя вот что. И еслиб не смущало то что ты говоришь про почтовую цензуру бог знает бы что написал тебе. Цалую однакож опять твои ножки. (Вычищено резинкой две строки.) Цалую его мысленно беспрерывно. Сердечко твое золотое тоже люблю ужасно, чту его и поклоняюсь ему. Нервы же вещь излечимая, неправда-ли? Цалую и благословляю деток. Все мечтаю о них. Но довольно. Твой вечный Ф. Достоевский. На полях: Ждут-ли меня детки, говорят ли обо мне иногда? Учи Федю читать. Неужто у Лилички нет цвета лица. Смотрю часто на их фотографические карточки. Сплю по прежнему мало, и все кошмары. Аня, ходи за своим здоровьем. Идея: Застанет-ли это письмо тебя в Старой Руссе? А ну вы пуститесь к Нилу? А впрочем не препятствую, только бы обошлось без трудов и без хлопот особенных. Боюсь в длинное и спешное путешествие мое простудиться и таким образом повредить лечению. Еще раз (1000 раз) цалую тебя. Всем поклон. Эмс 19 Августа/1 Сентября/79. Милая Аня, так как все таки ты к 23-му или к 24-му намерена воротиться (пишешь что едешь на 3 дня, а до 24-го выйдет 9 дней), то и пишу тебе сейчас не откладывая до завтра. Разумеется весь этот план235 мне не очень по нутру, но еще в прежнем одном письме твоем, недели две тому назад или три, когда ты в первый раз уведомляла о Шере, я разглядел нечто подозрительное (очень помню это) и подумал, что ты что нибудь предпримешь. Но если я и сержусь (очень), то за легкомысленное письмо твое, написанное так бегло и так на-скоро что ничего нельзя понять и все остается предугадывать с большим беспокойством. Например пишешь что едешь с детьми и не извещаешь берешь няню иль нет. В Москве где остановишься? Поедешь на общее соборище — где детей оставишь? Или их вместе с собой потащишь? У Вареньки остановишься что-ли? Если же оставишь детей где нибудь у Ивановых, то хорошо ли с ними обойдутся и добродушно ли их примут? Затем деревня: Конечно ты не поехала авось и условилась письмами с Андреем Михайловичем или с кем нибудь: где и как вы там остановитесь, и надолго ли? Где же остановитесь? В избе, где пожалуй тебя обворуют и ограбят? А дети где будут оставаться когда ты будешь, вместе с прочими, леса осматривать. Пишешь что будет Андрей Михайлович, а я полагаю что ровно никому нет дела до наших детей, и что вообще дети от этой поездки что-нибудь да потерпят. Распоряжение же о том чтобы почтамт Старо-Русский пересылал тебе мои письма в Рязань, считаю почти безумным. Это верное средство сделать чтоб они расстрелись с тобой и пропали. И это с акуратностью-то нашей почты! А впрочем, полагаю что ты уж вернулась; не на месяц же поехала. Благодарю за извещение о детском спектакле, хотя и тут слишком краткое: видно что ты занята. Писем твоих буду ждать с ужасным нетерпением, и если напишешь 17-го то пожалуй дня три еще придется ждать. О себе не знаю что написать. У нас все эти дни валил дождь как из ведра и прилив мокрот у меня в груди был ужасный, а потому по утрам усилился и кашель. Да пришлось еще не доспать сряду несколько ночей, а потому нервы расстроились ужасно. В пустую надо мной квартиру въехали два немца и подымают страшный стук ночью. Только что я к одиннадцати часам засну, как вдруг, в половину 12-го возвращаются они оба, и подымают шум по лестнице и наверху прямо над моей головой такой, что будто целый табун лошадей пришел. Я просыпаюсь, вздрагиваю и уже не могу потом заснуть часа два, и так три ночи сряду, да и теперь почти также. Я жаловался хозяйке, те обещали не топать ногами. Но при этом лечении нужен покой, спокойные нервы и хороший сон. Иначе лечение не принесет пользы. Я очень раздражен и в уединении моем весь даже озлобился. Пусть уж бы скорей из этой мокрой ямы. Хоть бы быть уверенным что вас-то застану целыми и невредимыми. Поцелуй детей. Скажи им спасибо что были умники на спектакле. В эту минуту ты может быть где нибудь уже в Рязани, или дальше. Не успокоюсь до тех пор пока не получу от тебя письма из Старой Руссы, уже по возвращении твоем. А что если настолько замедлишь что оно уже меня не застанет? Я выезжаю 29, и надеюсь что не задержит что нибудь. Стало быть надо чтобы последнее письмо твое ко мне было написано 23-го и пошло не позже 24-го, тогда еще получу его здесь, 28-го, если же напишешь позднее этих чисел, то уже не получу, 29-го поезд отходит рано утром. К Нилу-то, я думаю, теперь не поедете. Или поедете? Деньги 100 р. я получил здесь 17-го, третьего дня, шло стало быть 8 дней. Курс наш упал ужасно, может быть и еще упадет. Сижу и работаю, да вот теперь, за беспокойством, не знаю много-ли наработаю. Ух сколько дела останется сделать по возвращении в Руссу. И еще в какой короткий срок. Не знаю как то тебя примут в Москве. Во всяком случае цалую тебя крепко. Дай бог чтоб ты получила это письмо в Старой Руссе без пересылки в Рязань. Я вот теперь пишу, а сам думаю что не дойдет оно до тебя ни зачто, расстренетесь. Так что даже писать не хочется. Однако тороплюсь. Обнимаю тебя еще раз, а об детках все будет теперь ныть душа. Благословляю их и молюсь за них. Над Федей непременно в Москве будут смеяться что не умеет читать. Смеялись и надо мной в детстве что отстал от брата. До свидания голубчик, твой нежный очень хотя и сердитый муж. Ф. Достоевский. На поле первой страницы написано: Всем поклон. И как же можно было написать такое беглое и не обстоятельное письмо. Лучше бы совсем не уведомляла до возвращения в Руссу. На поле четвертой страницы написано: Главное в Москве не загостилась бы! Еще целую и деток благословляю. Милая Аня, сейчас получил твое письмо, писанное карандашом, из Рязани от 18-го Августа, и опять повержен в беспокойство и сомнения. Опять тайны, опять вечные секреты. Не можешь ты никак удостоить меня полной откровенности. Списываешься и соглашаешься с червонными валетами, а от мужа все еще тайны и секреты. И к чему эта таинственность если уж решилась исполнить задуманное? Неужели ты рассудить не можешь что, видя тайну, не могу же я не быть расстроен, вечно предугадывая, сомневаясь и разгадывая здесь, за 2500 верст: что бы это было такое? Слушай: первоначально ты извещаешь меня что едешь в имение (для чего? никто не может понять, а ты может быть менее всех) на три дня, и вот теперь извещаешь наскоро карандашом, уже от 18-го числа, что «теперь я тебе долго не напишу дней шесть», (уезжая т.-е. в деревню из Рязани) и тут же прибавляешь что напишешь мне из Рязани. Ясно, стало быть, что все эти 6 дней (а может и больше, ибо число 6, как первоначальное три дня, очевидно выставлено для моего успокоения, так что 6 значит minimum, а может и 10 и 12 и две недели) — что все эти 6 дней ты намерена жить в деревне. Но для чего же 6 дней жить в деревне, где есть нечего, в курной избе с детьми и с червонными валетами, к чему понадобилось столько дней — все это загадка, которую я очевидно не в состоянии разрешить и которую ты очевидно все еще не хочешь мне открыть, не считаешь благонадежным и благоразумным открыть такому неблагонадежному человеку как я, и лучше решаешься меня повергнуть в смертельное беспокойство (не могу же я в самом деле не беспокоиться) чем удостоить меня полною откровенностью. Я здесь теперь ломаю голову и придумать не могу: для чего понадобилась целая неделя сроку житья в деревне? Межеваться вы что-ли собираетесь, но ведь этого нельзя без полного всеобщего согласия, а остальные Достоевские могут не согласиться. Что же вы там будете делать? На простой осмотр достаточно бы и двух дней. Значит что-то твердо положено сделать и условленно заранее с червонными валетами, но я только этого не могу и не должен знать. 6 дней, но тут непременно твердая и определенная цель, когда такой срок ясно предназначен вперед. Ну, а по прошествии этих 6 дней — что тогда будет? Что нибудь в Рязани, какие нибудь акты, купчие совершатся, или чорт знает что еще — так от чего бы от меня-то так таить? Пустое, дескать: побеспокоится и перестанет. Из Рязани хочешь писать мне после 6 дней в деревне, но это уже будет 24-го числа minimum, а ведь я писал тебе сколько раз, что выезжаю 29-го стало быть последнее письмо твое ко мне должно быть написано 23-го чтоб дошло. Стало быть ты читаешь мои письма наскоро и не дочитываешь даже может быть. — Ездишь в третьем классе с малыми детьми. У червонных валетов такие души и такие понятия, что твой вид приниженности и бедности (в 3-м классе) должен в них возбудить презрение к тебе. Останавливаешься с этими забубенными в одних и тех же трактирах, а в деревне пожалуй в тех же избах; тут тысячи непочтительных фамильярностей можешь увидеть от них. Шеры, Ставровские — все это одного корня народ, мошенники, надувалы и валеты. И уж ежели ты сама написала что там нечего есть — (это на 6-то дней) то воображаю какой комфорт и чему могут подвергнуться дети. Не сердись ради бога, но ведь я же не дерево в самом деле, не могу же я не беспокоиться. Охота даже пропадает писать, ибо очевидно и это письмо пойдет в Рязань из Руссы (если на такой долгий срок, то конечно мои письма надо было [пересл] пересылать тебе из Руссы), но ведь всякому сроку конец и очевидно одно или два письма должны расстреться, так что не знаю дойдет ли это и в чьи попадет еще руки? К моему то приезду будешь или нет в Руссе? До отъезда моего отсюда я уж и не рассчитываю теперь что нибудь от тебя получить. — На всякий случай поздравляю тебя с днем твоего рождения, 30 августа. Напишу еще несколько строк в Понедельник и это уже будет последнее мое письмо отсюда. О себе писать нечего. Поблагодари Лиличку, за ее милую приписку. Деток цалую и благословляю и очень за них беспокоюсь, душа не на месте. Цалую тебя тоже. Не сердись, повторяю: не деревянный же я. Твой весь Ф. Достоевский. Еще раз цалую тебя. Эмс. 27 Август./9 Сентябр./79. Милый голубчик мой Аня, получил от тебя вчера вечером (по поводу Воскресения у нас раздают переписку вечером) твой клочечек бумажки карандашом из каких-то Клепиков и чрезвычайно как благодарен тебе за него. Но однакоже из Рязани до имения значит 80 верст слишком и езды 1½ дня; я думал что гораздо ближе. Стало быть из 6 дней три уходят на дорогу. Оно теперь мне понятнее и 3 дня в деревне не возбуждают теперь во мне такого удивления. Но следовало с твоей стороны писать обстоятельнее, а то я совсем потерялся в моих расчетах: «Что дескать будешь ты делать в деревне 6 дней?» Да и теперь впрочем не знаю, но думаю по крайней мере что к 28-му или 29-му вы возвратитесь же наконец в Руссу. Ох только бы бог дал благополучно). То что ты пишешь о детях меня несколько ободрило. Но опять таки в твоем письме как будто недомыслие. Рассуди сама: пишешь ты от 19-го, и приписываешь что теперь уже 4 дня не будешь мне писать более. А я здесь ясно вижу что ни в каком уж случае не получу здесь от тебя ничего более, ни одного то есть письма, ибо сам выезжаю после завтра, 29-го. Дело в том, что это твое письмецо из Клепиков, от 19-го, помечено на конверте в Московском почтамте 22 Августом, ко мне же в Эмс пришло 26-го, шло значит неделю. Положим ты мне напишешь (через 4 дня как ты говоришь) из Рязани, значит 23-го числа Августа, придай 6 дней ходу до Эмса и будет 29-го, а 29-го утром мне уже нельзя будет идти в почтамт, ибо поезд идет в 6½ часов утра, т.е. когда еще и почта не приходит. (Приходит в ½ 8-го). Из этого заключаю что уже более от тебя известий никаких не получу. Это значит с 19-го до 3-го Сентября, т.е. ровно 2 недели! Это жутко. Я, голубчик мой, помнится тебе уже много раз писал что последнее твое письмо должно пойти непременно не позже 24-го (из Руссы) чтоб я мог еще получить его, а теперь из Рязани. Полагаю что ты мало обратила внимания на то что я писал об этих сроках и забыла. — Но уж теперь нечего делать. Покрайней мере сам то отсюда выезжаю и в дороге тоска по вас будет конечно сдерживаться чувством что все же я приближаюсь к вам, к вам же еду и наконец приеду. Так как сегодня 27-е, то полагаю уже наверно что письмо это застанет тебя уже в Руссе, так что тебе не будут уже никуда пересылать его из Руссы и оно не пропадет. Не знаю только много-ли ты опять останешься в Москве? Хороша-ли погода, не простудились бы дети? Поедешь-ли ты во 2-м классе? и проч. и проч. вопросы так и кишат у меня в голове. На бога однакоже надеюсь и на тебя тоже, хотя и взбалмошная но деловая женочка. Жаль только что невсегда откровенна с мужем, который так ее любит и ценит. Об себе скажу, что кажется лечение мое здесь не принесло мне особенной пользы. Говорить заране конечно нельзя, может быть потом, к зиме, объявится польза, но теперь я точно также кашляю как и приехал сюда, а всю последнюю неделю чувствовал даже особенную тесноту в груди как в худшие времена. Полагаю, что всему виноват Орт, чорт знает с чего пересадивший меня, 3 недели тому назад с Кренхена на Кессельбрунен. А я именно после 2-х недель Кренхена почувствовал было себя несравненно лучше. А он пересадил, — Кессельбрунен, как мне кажется теперь, после 3-х недельного испытания — вода для меня сильная, больше той меры, которой требовал организм мой, а потому только раздражал мне нервы и может быть уничтожил доброе действие Кренхена. Впрочем не знаю, может быть я ошибаюсь. — Что до денег, то кажется приеду в Руссу лишь с последними копейками, едва хватит. 100-вую бумажку меняют здесь за 208 марок. Как нибудь ухитрюсь. В дороге должно быть очень устану и расстроюсь. Роман же (на Сентябрь) не довел и до половины. Как приеду сейчас надо будет садиться и писать. — Проклятой здешней диэтой (одна говядина и пудинги) расстроил только желудок, точно деревянный стал. — Кончается наконец скука моя безысходная, наконец-то начну громко говорить, а то 35 дней молчания. — Чорт знает что такое. Погода здесь хоть и очень не постоянная, но теплая: какую-то у вас застану? И не простудиться бы дорогою. Поцалуй милых ангелов деток. От Победоносцева еще получил письмо и отвечал ему236. Если в Петербурге будет время, то схожу к нему. В Петербурге я буду кажется в Воскресение — это скверно, все заперто. Пуцыкович уже уведомил меня, что денег мне не отдаст. До свидания мой Ангел. Ну что если ты как нибудь в дороге простудишься, расхвораешься? Мне жизнь Ваша в деревнюшке и в лесу, хоть и 3-х дневная только, очень не нравится. И разве не случалось тебе простужаться, простужать горло, например, что простужала уже и прежде, — твое больное место. Слишком ты рискуешь Аня. А тут 2 недели без известий. Но надеюсь на бога. Ворчать нечего убереги вас только бог. Еду наконец. Ну до свидания и все таки не до близкого: неделя целая еще пройдет. Деток цалую и благословляю, а тебя палую 1000 раз, и намерен скоро всласть целовать, голубчик ты мой. Твой весь Ф. Достоевский. На поле первой страницы приписано: Всем поклон. Еще раз всех вас цалую. — Теперь у меня хлопоты, укладывать чемодан, покончивать все дела, а погода кажется переходит к дождю.