– Потому! Ты ж пока причинно-следственные связи продумывать не умеешь.

– А ты умеешь?

– Я… Ну как тебе сказать… Скажем, я над этим работаю. Эх! Об чем говорить! Мне б хоть эмоциями своими научиться владеть! Ну типа, как бы «желать по желанию». И не желать, когда не надо. На самом деле, все это страшно осложняет жизнь.

– Но у тебя хоть чуточку получается?

– Не-а.

Из-за Лёкиной больной ноги они шли не торопясь, пощипывая по краю дороги травинки, сравнивая – «петух» или «курочка»? Аня перебирала в уме подробности своего краткого свидания на сеновале, и еще у нее непрерывно сосало под ложечкой. Два гарнира без ничего не слишком сытный обед. Хотя ничего без гарнира…

– А почему тебя назвали Леокадия? Какая-то местная традиция? Потому что я тут уже познакомилась с одной Ядвигой Леокадьевной, она…

– Она моя двоюродная бабушка! – перебила ее Лёка. – Но она ж черт-те где живет и из дому почти не выходит! Как же тебя к ней занесло?

– Понимаешь, – и Аня принялась рассказывать о своем незабываемом путешествии в Учгородок. Про поезд, про бабу Ягу, про встречу с Костей. Как ее совсем затравили мавки, чуть не утопил водяной и до смерти напугала кикимора. Которая, если б не храбрый Арчи…

– Да ладно, кикимора ничего другого и не может, кроме как поцарапать или напугать. Другое дело, что у нас тут в лесу медведи настоящие есть. Это да! И волки. Слопают – и косточек не оставят.

Аня вслух, конечно, поужасалась. А сама подумала, что в ее понимании медведи и волки ни в какое сравнение не идут с кикиморой. Именно потому, что настоящие.

– А насчет Леокадии… Прадед наш, ну бабы Яги и моей родной бабушки Матильды отец, он поляк был. – Лёка сделала непривычное для Ани ударение на «о». – Его при Сталине еще сюда, за тридевять земель, сослали. Тогда как раз на поляков наезжали, ну и на других некоторых нацменов. Такая типа дружба народов. Потому у нас у всех в семье и имена такие. Сестры Эльжбета и Малгожата, братья – Тадеуш, Казимир. Ну и я сама – Леокадия. В честь того самого прадеда. Родаки небось думали, что последним у них сын-богатырь родится. Прадед-то, рассказывают, подковы руками гнул. Но, как говорится, фиг попали. Слушай, – ткнула она Аню в бок, – а с водяным-то тебе как свезло, что Костя рядом случился! Считай – заново родилась. А если б ты еще в ту воду окунуться успела – вообще хрен знает что б с тобой стало! При случае надо у папы моего спросить. По идее, он должен знать. Папина-то лаборатория как раз над искусственным синтезом мертвой воды работает.

Тут она спохватилась. Замолчала, заозиралась по сторонам. Но рядом с ними никого не было. Лишь вдалеке, по ту сторону поля, шагали в лучах закатного солнца зеленоватые мавки и красиво, на два голоса, пели песню.

– Ань, ты только не рассказывай никому, хорошо? Потому как, ясное дело, все это военная тайна. Мавки-то ладно. Кому они расскажут, кроме своих осин?

– Могила! – клятвенно пообещала Аня, одновременно представляя себе, как где-то, над какой-то дальней страной, взрываются не водородные, а простые водяные бомбы. Наполненные мертвой водою.

* * *

Не успели они с Лёкой прийти, как в дверь жизнерадостно забарабанила Лиза.

– Девки! Кто со мной в магаз? А то его скоро закроют! А одной идти ску-учно!

Уставшая Лёка только рукой махнула. Но Аня, в очередной раз пересчитав свои медяки, решила все же пойти. Конечно, маловероятно, но вдруг там все же отыщется что-нибудь махонькое, ей по деньгам. Неважно что. Лишь бы съедобное.

Они пошли к боковому выходу мимо кухни. Лиза уверяла, что так к магазину ближе.

В кухне кто-то, стоя к ним спиной, стругал луковицу. На краю стола лежал и оглушительно вкусно пах толстый ломоть черного хлеба. Аня поймала себя на том, что едва сдерживается, чтоб не войти и не попросить. Да какое попросить! Схватить, убежать, впиться зубами и съесть прямо на бегу по дороге.

Странно. Дома она терпеть не могла лук и не прикасалась к черному хлебу. Бабушка и мама всегда ей покупали белый.

Под ложечкой ныло просто уже совершенно невыносимо.

Магазинчик был крохотный, чуть больше их комнаты в общежитии, и весь заставлен стеллажами, бочками, ящиками. Они едва протиснулись к прилавку. Одуряюще пахло хлебом, дегтем и солеными огурцами.

За прилавком стояла толстая неопрятная тетка.

– Вам чего, девчоночки? Давайте скорее, а то я уж закрываюсь.

Лиза стала перечислять, Аня же опять погрузилась в сложные математические вычисления. Вот если хлеба взять совсем-совсем мало, то хватит еще и на чуть-чуть масла или даже мармелада… Но может, взять все-таки побольше хлеба?

Закончив с Лизой, продавщица нетерпеливо повернулась к Ане:

– Ну? Надумала что-нибудь?

– Мне… – запинаясь, выдавила из себя Аня. – Восьмушку черного и пятьдесят грамм масла.

Ничуть не удивившись такому заказу, продавщица принялась отмерять и взвешивать.

Когда они вышли из магазина, Лиза спросила:

– Чегой-то ты прям как украла. У нас студенты так перед стипухой отовариваются.

– Да вот деньги кончаются. Пытаюсь как-то растянуть.

Лиза немного помолчала, обдумывая что-то про себя.

– Ань, а ты не хотела бы за меня поработать? Ну в смысле полы в колледже помыть. А то я ж теперь по утрам учиться буду. А у тебя ж как раз утра свободные. Комендантша спрашивала, не знаю ли я кого, кто б заместо меня согласился. С первого-то сентября, когда все подтянутся, дежурства начнутся. А в эти остатние две недели никого еще нет. Ты как? И людей выручишь, и самой тебе подмога. А то ты уже, я гляжу, с голодухи лицом сбледнула, и глаза при виде любой жратвы загораются, как у волка. Ну чего, согласна? Сейчас тогда к тетке Зойке зайдем, обрадуем.

– Я… не знаю. А что, разве можно так сразу?

– А чего тянуть-то? Пойдем, вон у нее свет горит, заодно я тебе покажу, где у нас тут ведра и тряпки.

Комендантша ужасно обрадовалась. Даже не спросила, умеет ли Аня мыть пол.

* * *

Воду приходилось таскать с этажа на этаж, без конца выжимать тряпку, изо всех сил налегать на швабру, а в особо грязных местах Аня становилась на коленки и оттирала руками.

За этим занятием ее и застала пришедшая на обеденный перерыв Лизка.

– Ух ты! Ничего себе! Так ты до завтра провозишься! Смотри, как надо!

Лиза опустила тряпку в ведро и, не выжимая, с льющимися во все стороны ручьями воды, намотала на швабру.

– И вот так! И вот так! – В такт словам Лиза быстро и ловко разогнала ручейки воды по всему коридору. – Ну вот. А теперь выжимай и быстренько сухой тряпкой по второму разу пройдись.

– Лиза, но ведь грязь же останется!

– Да ладно, кто ее здесь увидит, ту грязь! Не дома же. Зато сразу видно – помыто! А так ты и до ночи не закончишь. Колледж же большой!

Аня с сомнением оглядела плоды их трудов. Видно, что мыли. И видно, что не вымыли. Впрочем, Лизе виднее. У нее опыт. И так, конечно, гораздо быстрей получается.

Проведя все утро наедине с полами и наскоро пообедав – последней, в пустой столовой, Аня рада была вернуться на ферму, повидать всех, по кому уже успела соскучиться.

Васисуалий разделил их на группы. Каждая группа должна была под руководством кого-то поопытней обслуживать свой участок. Их группа во главе с Костей забрасывала на конюшне вилами сено в ясли. Со стороны просто: накалываешь порцию и швыряешь. Аня попробовала. Сено неожиданно оказалось тяжелым. А казалось бы, сухая трава! Деревянная ручка вил, как живая, выворачивалась из рук, кожа от нее на ладонях горела.

– Ты не так держишь! Дай я тебе покажу.

Костины руки перехватили Анины сверху, показывая, как ловчей взяться за рукоятку. Под Костиным руководством Ане удалось-таки донести до яслей малюсенький клочок сена, не уронив его по дороге.

– Ничего, научишься! Потренируйся еще!

В конце дня, отставив вилы в сторонку, Аля украдкой разглядывала свои ладошки. Красные, все в цыпках после утреннего общения с ледяной водой. А это что? Огромные прозрачные волдыри у основания пальцев. Если нажать на них, становится больно.

– Что? Мозоли уже натерла? Быстро ты! Мы еще и работать толком не начали! Ничего, скоро они у тебя затвердеют, и станет зашибись! – утешил ее один из деревенских парней, ловко закидывая в денник очередную охапку. Ладони у парня были широкие, мозоли на них отливали на солнце перламутром, как камешки.

«Неужто и у меня скоро станут такие лапы?» – ужаснулась Аня.

Они раздали лошадям овес, украдкой наполнив зерном собственные карманы – будет чего жевать по дороге и перед сном. Напоили лошадей водой, которую для этого пришлось сперва натаскать из колодца. Вымели чисто-начисто двор. Короче, когда со всем управились, солнце уже клонилось к закату.

Плечи и спина у Ани отчаянно ныли. Горели и саднили ладони. Перед глазами плыли от усталости круги. Казалось, вот-вот ноги у нее подломятся, и она упадет и уснет прямо здесь и сейчас.

– Ань, – догнал ее у ворот Костя, – ты не хочешь с нами в ночное? Лошадей ночью у реки пасти? А то давай! Знаешь, как будет здорово! Картошки напечем, байки всю ночь травить будем! Соглашайся, короче. Тебе ведь, как и мне, на уроки с утра не надо? А полы, в случае чего, можно и попозже помыть.

Неожиданно Аня почувствовала, как плечи ее сами собой расправляются, потихоньку начинает разгибаться спина. И сна ни в одном глазу! В ночное! Сколько Аня об этом мечтала, листая старые книжки! Скакать верхом, не спать всю ночь, глядя слезящимися глазами в пламя костра. А что может быть вкусней горячей картошки? Особенно когда так хочется весь день есть!

– Прекрасная идея, – прозвучал у Ани над ухом знакомый голос.

Аня и не заметила, что Володя стоял все время рядом. Когда, интересно, он подошел? Работали-то они сегодня в разных группах, даже словом перемолвиться не успели.

– Так когда выезжаем? – спросил Володя, поправляя дужку очков.

С высоты своего роста Костя смерил его мрачным взглядом:

– Вообще-то, я не тебя имел в виду.

– Понимаю. – Володю, похоже, трудно было смутить. – Но, если помнишь, Васисуалий объяснял, что любое добровольное участие в работе фермы со стороны абитуриентов будет всячески приветствоваться. Я полагаю, ночное – это рабочий момент?

– Допустим. Но… послушай, да ты верхом хотя бы ездить умеешь?

– Не волнуйся. У нас в Журавликах неплохая конно-спортивная секция. Конечно, не всем везет, чтоб так прямо верхом и родиться.

У Кости на скулах заходили желваки. Он так сильно сжал кулаки, что слышно было, как хрустнули костяшки пальцев. У Ани горло перехватило от волнения. Неужели подерутся?! Но Костя только скрипнул зубами, тяжело перевел дух и отвернулся.

Ане он сказал:

– Короче, если ты с нами, не позже полдевятого тут. Ждать никто никого не будет. Выехать надо засветло. И возьми с собой что-то теплое. Под утро холодно будет – жуть!

На Володю он подчеркнуто не смотрел.

* * *

Когда в восемь пятнадцать Аня, запыхавшись, влетела в ворота фермы, на дворе стоял лишь один конь – но какой!

Огромный, богатырского сложения тяжеловоз. Желтовато-песочный, с тусклым золотом отливающей гривой, он нетерпеливо переступал с ноги на ногу. Движенья его, несмотря на рост и массивность, были удивительно плавными, как бы перетекающими одно в другое. Будто не конь, а большая кошка, пантера.

К коню прилагался высокий нескладный парень с непропорционально длинными, как у щенка крупной породы, конечностями, льняными кудрями, голубыми глазами и нежным девичьим румянцем во всю щеку. Как и его конь, парень был полон нетерпения. Он то и дело привставал в седле, раздраженно поглядывая вокруг.

– Иванушка! – вслух, не сдержавшись, ахнула Аня, имея в виду дурачка из сказки, и тут же сама себе обеими руками зажала рот.

– Мы знакомы? – холодно спросил парень, оборачиваясь к ней. – Если что, я предпочитаю обращение Ваня.

– Извините, – промямлила, покраснев, Аня. – Мне просто показалось…

Тут ворота конюшни распахнулись, и двор стремительно стал заполняться лошадьми и людьми. Некоторые так и выезжали из конюшни верхом, слегка пригибаясь в воротах, чтоб не шибануться башкой об притолоку. Большинство вело коней в поводу и запрыгивало уже во дворе.

К Ане Костя подвел невысокую гнедую лошадку.

– Это Гусарка. Не бойся, она спокойная. Ты доверься ей, распусти поводья, расслабься. Она сама тебя куда надо довезет. – И шепотом в самое ухо добавил: – Это мама моя, если что.

Аня посмотрела на Гусарку. Гусарка покосилась на Аню влажным горячим глазом с черными бархатистыми ресницами. В глазу отразилась Аня – маленькая, растрепанная (волосы все еще слегка топорщились после косичек), в длинном пестром свитере до колен.

Костя подхватил Аню под мышки и закинул в седло. Она и ахнуть-то не успела.

Народ вокруг гомонил, смеялся, шутил. Лошади колотили о землю копытами.

– Ну, погнали? – крикнул на весь двор Иванушка-Ваня.

И они погнали.

До этого дня Аня не то что галопом – рысью-то считай никогда не ездила. Сперва ей казалось, что она не столько едет на лошади, сколько летит над ней. А лошадь внизу отдельно от нее скачет. И они время от времени каким-то чудом встречаются. Потом Ане удалось уловить ритм и вписаться в него. Ветер свистел в ушах, топот копыт вокруг вторил стуку сердца в груди. В воздухе плясали нетерпеливые огоньки светлячков. По темнеющему небу быстро, точно наперегонки друг с другом, неслись облака, из-за которых то и дело выныривала луна и опять ныряла обратно.

Они проскакали где-то с полчаса, и перед ними открылась река. Довольно широкая, хотя, конечно, до Волги ей было далеко. Белесый туман стелился над водами, и в нем то и дело угадывались какие-то проступающие и тут же исчезающие фигуры.

– Русалки хоровод водят, – произнес кто-то.

– Дождя, значит, не будет! Проверено!

Все спешились. Кто-то побежал за дровами, кто-то с ведром за водой – чай же надо, а то позасыпаем все на фиг! – кто-то стаскивал из ближнего перелеска лапник – лежать же на чем-то надо, не все ж сидеть.