– Кошмар! – посочувствовала незнакомым дояркам Аня. – А выходные-то хоть бывают?

– Ну как выходные? Договариваться надо, чтоб подменили тебя. Скотине ж не объяснишь, что у тебя выходной.

– Жесть! – выдохнула Аня. – Рабство какое-то. Как так жить вообще можно!

– А что? Многие живут. Вон мамка моя. Тридцать лет на ферме – и ничего. Шустрая, бодрая, скачет себе, как коза, и все, как говорится, при ней. Еще и телевизор смотреть успевает, и с отцом под ручку перед сном на речку гулять. Она, правда, днем всегда хоть чуточку, да прихватит, с полчасика, да поспит. Ну а как без этого?

– Без этого – смерть, – согласилась Аня.

– Шланг молокоотсоса вставляется в клапан воздуховода, – вещал между тем Васисуалий. И вдруг заозирался: – А ну, есть тут кто с руками, чтоб показать?

Остановил взгляд на Лизе.

– А, так у нас же здесь Смелякова! Ты ж у нас с подойником, можно сказать, родилась. Тебе, значит, и карты в руки. Пожалте, фройлейн, окажите нам честь, покажите этим профанам, как надо доить коров.

Слегка поеживаясь под множеством устремленных на нее взглядов, Лиза взяла ведро и двинулась к ближайшей корове. Подойдя, похлопала ее по шее, шепнула что-то на ушко. Корова чуть посторонилась, дав ей место возле себя. Наклонившись, Лиза извлекла из ведра с водой полотенце, тщательно выжала его и обтерла соски. Потом захватила ближайший сосок в кулак, потянула вниз и чуть в сторону.

И внезапно струя молока ударила Васисуалию в клыкастую пасть. От неожиданности хряк зажмурился. Вокруг зазвучали сдавленные смешки. С белыми брызгами на бровях и щеках хряк смотрелся чрезвычайно комично.

Аня ожидала, что Васисуалий рассердится, ну хоть возмутится. Но он ничего такого. Фыркнул только и облизнулся.

Постепенно шепот и смешки стихли. Лиза молча и невозмутимо продолжала делать свое дело. Сдоив понемножку молока с каждого соска, на сей раз просто на пол («Сколько же добра зазря пропадает», – проворчал за Аниным плечом блондин в хайратнике), она показала ребятам, как правильно подсоединять молокоотсос к молокопроводу, как надеть на сосок черный резиновый стаканчик, как повернуть вакуумный кран и как аккуратно снять стаканчики после дойки, отключив сперва молокоотсос.

– А то вакуум будет тянуть в себя, ты к себе – так и сосок оторвать недолго, – пояснила она снисходительно.

Володя привстал на цыпочки, повернул кран и приложился к отверстию губами.

– Так тут же нет никакого вакуума! – разочарованно сказал он.

– Это потому, что система выключена, – объяснил Васисуалий. – На ферме сейчас перерыв. Иначе шум стоял бы такой, что невозможно вести занятие. Во время дойки из-за мотора, бывает, сам себя еле слышишь.

Из коровника они двинулись в свинарник, где Васисуалий сразу оживился. Да и ему там, судя по всему, были рады. Многие свиньи при виде него вскакивали, подбегали к дверцам своих загонов, ставили копытца на бортики и терлись, нежно похрюкивая, о решетку.

– Потом, девочки мои, потом, красавицы, – весело говорил, проходя мимо них, Васисуалий. – Вы ж видите, я занят.

Некоторые матки сидели в своих загонах одни. Загоны других делились на два отсека – к общей территории примыкала маленькая детская, куда вел специальный лаз, при необходимости перекрываемый заслонкой. Подросшие поросятки резвились целыми группами в отдельных больших загонах, подобранные там по возрасту, как в детсаду.

В свинарнике пахло еще резче, чем в коровнике. Но оказалось, к любому запаху можно со временем притерпеться.

Они шагали по проходу между загонами, разглядывая их обитателей, вполуха слушая длинные и пространные объяснения Васисуалия. Как запаривается мешанка, сколько комбикорма кладется в чан и сколько доливается воды. Как сварить кашу для поросят, тщательно помыв перед этим руки и не перепутав пропорции.

– А то поросята начнут болеть, поносить. Даже возможны случаи падежа.

Васисуалий сделал паузу, чтобы они осознали значимость сказанного, а сам в это время отошел к ближайшей поилке. Нажал рылом на рычаг и с хлюпаньем втянул в себя изрядную порцию воды. Похоже было, что от нескончаемых разговоров в горле у него пересохло.

Остановившись перед очередным загоном, Аня невольно умилилась, глядя на новорожденных поросят, сладко спящих под теплою инфракрасною лампой. Мимишность каждого из них зашкаливала.

– Можно мне одного погладить? – спросила Аня у Васисуалия.

– Погладь.

Перегнувшись через решетку, Аня коснулась упругого бело-розового лобика. Малыш приоткрыл серо-голубые молочные глазки и удивленно уставился на нее.

– Можно взять на ручки?

– Возьми.

Аня осторожно извлекла малыша из загона и прижала его к груди. Поросенок открыл рот и с неожиданной силой ухватил Аню губами за палец. Засосал, зачмокал, жмурясь от удовольствия. Подняв глаза, Аня увидела, с какой нежностью смотрит на поросенка Васисуалий.

И только тогда до нее дошло.

И, обведя взглядом все эти загончики и загоны со всем их хрюкающим, визжащим и чавкающим населением, Аня, не в силах удержаться, выпалила изумленно:

– Они здесь что, все… ваши?!

– Почти. – Васисуалий скромно потупился.

* * *

– Ну а что, собственно, тебя так удивляет?

Они сидели в леваде напротив конюшни на низенькой загородке. Точнее, сидели Аня и Лёка, а Костя и Васисуалий растянулись рядом на траве.

– Мы, свиньи, известное дело, животные умные. Вообще, скажу я тебе, у людей да свиней много общего. Недаром же в сердцах у многих, страдавших ранее пороком сердца, ныне свиной клапан стучит. А попробовали б они собачий или там овечий приспособить? – И Васисуалий разразился хриплым смехом.

– Хорошо, а тогда почему собаки не разговаривают? А кошки?

– А оно им надо? Твоя собака тебя и так понимает, а чтоб еще и ты ее понимала – такого у нее и в мыслях нет. У них, собак, для этого самолюбия маловато. А кошкам оно и вовсе ни к чему. Кошка же она вся в себе.

Повернув к Ане длинную морду с торчащими изо рта загнутыми клыками, Васисуалий внимательно посмотрел ей в глаза своими – маленькими, карими.

– Ты небось думаешь, что уметь выражаться членораздельно – бог весть какое достижение эволюции. По-твоему, получается, что мысли и слова суть одно. А это же вовсе не так! Большинство населения Земли мыслит чувствами и образами. И люди, между прочим, глухонемые до поры до времени мыслят без слов. Слова ведь, если вдуматься, только оболочка мысли – так, сор, шелуха. Вот попробуй как-нибудь на досуге помедитировать. Сядь спокойно, закрой глаза и отпусти из своей головы все слова… Увидишь, какие мысли к тебе придут.

– Какой же ты философ, Васисуалий! – фыркнул Костя. – Проще надо быть, проще!

Васисуалий молча пожал плечами. Дескать, какой есть.

– Но ведь без слов, – протянула Лёка, – мысли эти, которые придут, невозможно будет ни записать, ни даже запомнить! Они так и уйдут себе, как пришли.

– А тебе жалко? Ничего, потом другие какие-нибудь придут.

– Но ведь тогда, когда мы умрем, от нас же совсем ничего не останется! А так хоть записи какие-нибудь сохранятся.

– А тебе не все равно? Что за страсть пытаться сцапать за хвост мгновение? Поверь мне, девочка, когда умрешь, все станет неважно. Неважно даже, человеком ты был при жизни или свиньей.

– Неправда! Помним же мы тех ребят, что на войне погибли! И нам же не все равно…

– Так это нам с тобою не все равно! А им это, поверь, безразлично. Да и помним мы о них не из-за слов, а опять же из-за поступков. Поступки – это объективная реальность, тогда как слова…

– Перерыв, между прочим, давно уже кончился. И вас, уважаемый Васисуалий, все ждут в красном уголке. – Володя, как всегда, возник ниоткуда. Вот вроде еще мгновение назад в этом углу левады никого, кроме них, не было…

В красном уголке все уже сидели на стульях – ну кто успел захватить себе стул. Потому что на всех стульев не хватило. Последний буквально вырвал у Лёки из рук блондин в хайратнике:

– А ты, уродина, и так постоишь! На ручищи свои длинные сядь!

Не помня себя Аня решительно шагнула вперед. Сама она вовсе была не против постоять, на перемене насиделась. Но Лёка с ее больной ногой в тяжелом ортопедическом ботинке, да как вообще этот гад может…

– Спокойно! – Володя резко дернул ее назад. – Она сама за себя постоит. Увидишь сейчас, что будет. – Он приложил палец к губам.

«Что за на фиг…» – хотела возмутиться Аня, но осеклась.

Блондин, поставив стул на пол, попытался на него сесть. Однако стул, как живой, вывернулся у него из-под задницы, и блондин со всего размаху шлепнулся на пол. Выругался непечатно, вскочил. Схватил стул обеими руками и под общий смех сделал новую попытку на него взгромоздиться. С тем же результатом. Смех вокруг сделался громче. Окончательно озверев, блондин вскочил, наклонился к стулу – тот с готовностью подскочил вверх и дал ему по зубам.

Зубы лязгнули на весь класс.

А поделом тебе, не расти такие большие!

Свист, хохот, улюлюканье. Конечно, Аня, смеялась вместе со всеми, ей даже потом казалось, что громче всех. Так и надо блондину, сам виноват!

Не смеялись только блондин и Васисуалий, с каждой минутой все сильнее мрачневший.

Блондин больше не пытался приблизиться к стулу. Посреди хохочущих ребят блондин высился, как утес средь бурного моря, и волны смеха обдавали его со всех сторон. Внезапная дрожь пробежала по спине блондина, его начало мелко-мелко трясти. Фигура его стала мерцать, расплываться, на глазах теряя очертания…

– Сероволков! – отчаянно воззвал к нему Васисуалий. – Соберись! Возьми себя в руки! Ведь ты же сейчас…

Но похоже было, что блондин ничего сейчас не слышит и не воспринимает. Тогда кто-то из стоящих рядом ребят в банданах влепил ему с размаху пощечину. Смех прекратился. Воцарилась гнетущая тишина. Блондин сразу перестал дрожать и мерцать. Схватившись за щеку и сквозь зубы невнятно процедив, что он еще всех здесь уроет, блондин распахнул рывком дверь и выбежал в коридор.

Кое-кто дернулся бежать за ним.

– Не надо, – остановил добровольцев Васисуалий. – Дайте человеку прийти в себя. – Спасибо, – сказал он парню в бандане. – Метод безотказный, но я, к сожалению, не имел возможности его применить.

Лёка уселась на отвоеванный стул. Аня, подобно многим другим, молча сползла по стенке и устроилась прямо на полу. Ничего, кстати, вполне удобно. Уж пол-то у тебя из-под попы никто точно не выдернет!

Все раскрыли тетради и приготовились записывать.

– Лекция номер один по технике безопасности. Прежде чем войти к лошади, следует окликнуть ее по имени или сказать: «Прими!» Непременно дождитесь со стороны лошади какого-либо знака, что она вас заметила. Лошади чрезвычайно не любят неожиданностей и сюрпризов.

– Да у нас в школе все в курсе, что с Ковальской связываться – себе дороже. Она ж суперхироу, мутант-телекинщик. Теперь и здесь будут знать. С другой стороны, должна же она как-то себя защищать? При ее-то тщедушном тельце без сверхсилы не обойтись! По мне, это только справедливо.

– Да, но как?! – закатив глаза, простонала Аня. – Просто в голове не укладывается!

– А это уж ты у нее у самой спроси.

– Володя, но ты уверен, что это она?

– Стопудово. Я такое не в первый раз наблюдаю.

– Ничего себе! Постой, Володь, ты что, тоже из Журавликов?

– Да. Нет. Не совсем. Тебя какой ответ больше устраивает?

– Загадочный ты!

– Да не то слово!

– Так вы с Лёкой из одной школы?

– Однозначно. В Журавликах одна только школа и есть. Но я, на самом деле, все-таки не совсем из Журавликов.

– А откуда?

– А тебе не все ли равно? Ну допустим, конкретно сейчас из Журавликов. Но вот если копнуть поглубже…

– То?

– А вот не скажу!

– Володька, зачем ты дразнишься?

– Кто, я? Даже и не начинал еще!

Они лежали на сеновале под потолком конюшни. Туда вела маленькая лестница за последним из денников. Володя молча указал на нее, когда все выходили. Они немного поотстали от всех, дождались, пока ребята отойдут подальше, быстро вскарабкались наверх и затихли.

У Ани отчаянно колотилось сердце. Она никогда еще не оставалась наедине с парнем, который ей так сильно нравился. От которого кружилась голова и сладко ныло в груди, стоило ему только снять очки. Славка не в счет. Со Славкой она была знакома всю жизнь, и в нем не было ровно ничего загадочного.

Они с Володей лежали на сене на расстоянии вытянутой руки и болтали обо всем, что в голову придет.

Арчи вылез у Ани из-за пазухи, отыскал сухой колосок и безостановочно щелкал зубами, обрабатывая одно за другим крупные желтые семена.

– Смешной какой. На тебя чем-то похож. – Володя потянулся, чтобы погладить. Но крыс почему-то заартачился – отскочил и цыкнул на него зубом.

– Интересно, с чего это он? Может, думает, колосок у него отберешь?

– Да на фиг он мне! Не, я вообще с животными не очень-то лажу. Боятся они меня, что ли?

– Боятся? Тебя? Почему?

– Ну… наверное, чувствуют во мне великую силу. А ты меня не боишься?

– Нет. А должна?

– Э… ну… как тебе сказать…

– Ай! Не надо! Перестань сейчас же!

– А… боишься! Боишься!

– Да! Ужасно боюсь щекотки!

И Аня, прихватив бесцеремонно крысу за хвост, чуть ли не кубарем скатилась по лесенке с сеновала. Ей показалось, что, когда Володя коснулся ее ступни, по пятке реально шибануло током. Не сильно, но вполне чувствительно.

* * *

– Не, я этим не управляю. Оно как-то само приходит, когда я чего-то очень хочу. И само делает так, чтоб стало как мне хочется.

– Ну то есть это не силой мысли, а как бы силой желания?

– Ну да. Желание ведь само по себе очень большая сила. Вот попробуй как-нибудь чего-то очень сильно захотеть. Увидишь, что будет. Только не удивляйся потом, если результат окажется далек от задуманного. Ты ж сама так захотела!

– Ой, Лёка, ты меня совсем запутала! Почему далек, если как захотела?