Невдалеке от своей двери Аня с кем-то столкнулась. Она и этот кто-то, абсолютно невидимый в темноте, крепко приложились друг к другу лбами. У Ани аж искры из глаз посыпались. У самого Аниного уха громко клацнули зубы.

– Извините! – пискнула Аня, потирая ушибленное место.

– Опять москвичка с косичками! Глаз у тебя нет, что ли?! Смотреть надо, куда прешь!

– Темно ведь!

– Еще скажи, что в темноте не видишь! Локаторы к своим косичкам прицепи! А то болтаются без толку!

Вконец расстроенная Аня открыла дверь в свою комнату.

Там было тепло, уютно и совсем нестрашно. Над застеленною кроватью горел ночник, освещая наскоро скотчем прилепленный к стенке вышитый бабушкин коврик. На коврике росли, переплетаясь между собой, диковинные цветы и травы.

Арчи свернулся на подушке в клубочек, во все стороны подрагивая усами. Бумс спал на своем матрасе под окном, вытянувшись, положив голову на лапы. Во сне он изредка взрыкивал или, повизгивая, начинал вдруг перебирать лапами, точно бежал куда-то. Интересно, что ему снилось?

Аня села на койку, прижала к подбородку коленки и, жалобно всхлипывая, начала одну за другой расплетать косички. Косичек было так много, что работа эта заняла у нее полночи.

Утром, толком не выспавшись и с трудом расчесав вставшие дыбом волосы, Аня кое-как закрутила их в хвост. Все эти действия сопровождались аккомпанементом из топота многочисленных ног. Но в коридоре, куда она выскочила с изрядным опозданием, Аня уже не встретила никого.

* * *

Со всех сторон к длинному, похожему на московский Манеж зданию главного учебного корпуса подтягивались, плелись и неслись вприпрыжку разномастные фигурки будущих Аниных соучеников. За некоторыми вслед бежали, высунув языки, собаки.

Мимо Ани с гиканьем и свистом пронесся на вороном коне тощенький кучерявый парнишка. Резко осадив коня у самого входа, пацан ловко спешился и привязал своего красавца слева от крыльца к древней коновязи, где уже стояло несколько жалких на его фоне деревенских гнедых коняшек.

Собаки поджидали хозяев справа, прямо на большой потрепанной клумбе посреди сильно примятых стеблей голубых и фиолетовых хризантем. Преобладали дворняжки, впрочем, были и немцы, и колли, и даже один сенбернар.

Не посягая на саму клумбу, где и так уже яблоку упасть было негде, Аня отвела Бумса чуть в сторону, в тенечек, скомандовала ему: «Лежать, ждать!» и, пройдя меж высоких облупленных колонн, храбро вступила в вестибюль нелепого строения.

Внутри все было так же обветшало-древне-величественно, как и снаружи. Поддерживаемый пилястрами потолок уносился куда-то ввысь. Впечатление было, что чуть ли не к самому небу. С потолка, как снег, то и дело сыпалась штукатурка. Огромные, с пола до потолка, французские окна тянулись вдоль стен друг против друга. В окнах справа виднелся лес и река с живописно обрамлявшими ее берега тростниками. В окнах слева по склону вниз сбегали обшарпанные жилые бараки.

«А где ж все-таки Горечанск?» – уже не в первый раз подумалось Ане.

Но думать было некогда. Она села за ближайшую парту. Через проход от нее, оттеснив ближайшие парты к стенам, прямо на полу лежал Костя. При этом торс его изрядно возвышался над всеми. Где-то впереди между незнакомыми затылками полыхнули знакомые рыжие косички.

Аня вынула тетрадку и ручку, достала по привычке планшет и приготовилась записывать.

Учительский стол располагался на небольшом возвышении. Справа от стола стоял скелет лошади, слева – коровы. Над столом, раскинувши крылья, парил на свисающих с потолка веревках скелет какой-то немаленькой с виду птицы – не то гуся, не то индюка.

Затренькал звонок – обычная электрическая тарахтелка, ни тебе гимнов, ни песенок. С последней трелькой в класс незаметно просочился через маленькую боковую дверь директор с неизменной сорокою на плече. Он подождал, пока все встанут и смолкнет болтовня в задних рядах, взмахом руки усадил всех обратно и плавно, без пауз и придыханий, заговорил.

Аня сперва заволновалась было, что на таком расстоянии попросту ничего не услышит. Но боялась она зря – акустика в здании была изумительная.

– Дорогие абитуриенты! – прям-таки громовым раскатом разнеслось над всеми. – Я приветствую вас в старейшем здании нашего учебного заведения – в бывшем генерал-губернаторском манеже, где когда-то обучались верховой езде отпрыски местных дворян и представителей высшего общества города Горечанска. С момента основания нашего сельскохозяйственного училища многие крестьянские дети, и дети мастеровых, и даже дети жителей леса смогли приобщиться здесь к высокому искусству врачевания животных. К слову сказать, и верховой езде мы тоже обучаем.

Считается, что первая ветеринарная школа была открыта в середине восемнадцатого века во Франции, в городе Лионе. Но еще за четверть века до этого, в тысяча семьсот двадцать первом году, по высочайшему указу царя Петра Первого основано было Горечанское училище для всех желающих обучаться скотоводческой и коновальской науке. По легенде, идею основания этого училища подал Петру придворный коновал Ермила Дикой, сам родом из здешних мест, неоднократно спасавший своим искусством от верной смерти любимого царского скакуна. Ермила-то и поведал царю, что еще издавна в наших местах знали, какими травами отпоить траванувшуюся свинью, ловко умели проколоть вздувшийся бок корове и могли гипнозом, или, как в те времена говорили, заговором, снять колики у коня. Из Франций да Англий к нам приезжали учиться да опыт перенимать. Многие знания и навыки здешних коновалов славились по всему свету как уникальные.

На здании Горечанской биржи можно и сегодня еще разглядеть…

– И бла-бла-бла… – За Аниным плечом нарочито громко зевнули, и конец фразы потерялся. – Кто б ее сегодня саму разглядел-то, ту биржу! Лет пятьдесят, небось, уже одно и то же талдычит, будто у него внутри пластинка заезженная.

Аня обернулась. Прямо за ее спиной сидел мальчик. Худенький, смуглый, в модных квадратных очках с затемненными стеклами. В джинсах и серо-зеленом, ладно сидящем хэбэшном свитере. Совершенно обычный мальчик.

И ровно такой же нездешний, как сама Аня.

– Нас сюда каждый год на день открытых дверей сгоняют. Со всех окрестных школ, начиная с седьмого класса. На автобусах специальных привозят, водят повсюду, хвастаются. Показывают общагу, ферму, учебные корпуса. И директор каждый раз одну и ту же речугу слово в слово толкает. Поневоле наизусть выучишь. И пусть бы он ее хоть раз в десять лет слегка перекраивал… ну там адаптировал к изменяющимся обстоятельствам. Нет, чешет по-прежнему одно и то же – на стене Горечанской биржи и сегодня еще…

– Но может быть, и в самом деле еще и сегодня можно… – вступилась за директора Аня. Ей директор с первой встречи понравился – и с Копушей помог, и Арчика погладил. И вообще встретил не официально, а как родную.

Мальчик выразительно крутанул пальцем у виска. На секундочку снял очки, тщательно протер их обшлагом свитера и водрузил обратно на нос.

Заглянув на миг в его глаза без очков, Аня почувствовала, что проваливается в них – вся, совсем, без остатка. У нее даже голова закружилась от этого дикого ощущения и в горле разом пересохло.

Глаза у мальчика были абсолютно бездонные и темные настолько, что, казалось, в них совсем не было зрачков.

– Ты не местная, что ли? Издалека откуда-то приехала? – спросил мальчик, внимательно разглядывая Аню сквозь очки. За очками глаза его казались вполне обычными.

С трудом переведя дух, Аня облизнула пересохшие губы и смогла наконец связно произнести:

– Я… это… не местная, да.

– Да ну? И откуда же ты такая свалилась?

– Из Москвы.

– Не может быть! Из самой Москвы?! Учиться?! Сюда?! Зачем?!

– Ну понимаешь… – Аня запнулась. – Ты, конечно, прав. В Москве полным-полно мест, где можно учиться. Но колики лошадям заговаривать там нигде не учат! Правда-правда, я проверяла.

– Эх! Москва! – Мальчик все не мог успокоиться. – Да если б меня в Москву… уж я бы там… я бы там…

– Ну и что тебе мешает? – не выдержала наконец Аня. – Вроде все дороги открыты. Купил билет – и вперед! Между прочим, от вас до нас все равно что от нас до вас.

– Ты права. Обстоятельства, однако, вынуждают меня не слишком отдаляться от здешних мест. А это заведение, хоть немного ветхое и обшарпанное, тем не менее единственное в округе способно предложить мне более-менее пристойную программу по биофизике.

За разговором оба они пропустили момент, когда все вокруг вдруг начали вставать и двигаться к выходу.

– А! – смекнул многоопытный очкарик. – Это нас сейчас к стеле поведут. Поклониться памяти выпускников сорок первого года, прямо с выпускного ушедших на фронт…

– И не пришедших обратно! – громом раскатилось над их головами.

Все высыпали во двор. Директор, мрачный и непривычно сгорбившийся, шел впереди, с каждым шагом буквально старясь на глазах. Сороки на его плече не было. Тощая носатая тетка – по виду явная секретарша – осторожно поддерживала его под локоть.

Шли они недолго. На небольшой высотке посреди клумбы с яркими осенними цветами стояла стела – серый гранитный прямоугольник, чуть выше человеческого роста, весь, снизу доверху, расписанный профилями лопоухих мальчишек в военных пилотках. Ане показалось, что из-под одной пилотки торчали рожки.

– Вот, – сказал директор, когда они все выстроились полукругом у стелы. – Эти ребята… Почти такие, как вы. Ушли. Сразу, на другой день после выпуска. Некоторые не успели даже забрать диплом. Дипломы эти теперь хранятся у нас в архиве… как память. Эх! Такие конники да собачники, что были в выпуске сорок первого, больше уж не родятся! Саша Масляков, Данилка Громов, Алеша Мохнатский…

Директор перечислял всех по именам, и с каждым именем лицо его все старело и мрачнело, пока под конец голос не дрогнул. Директор осекся и замолчал, не договорив последнего имени…

– Ничего, ничего, – похлопала его по плечу секретарша. – И потом, не все же погибли. Некоторые вернулись. Академик Довгоконь, например, тоже из этого выпуска.

– Да, Серега Довгоконь, из этого тоже, да, – рассеянно подтвердил, словно не до конца очнувшись, директор. И уже совсем невпопад добавил: – Гибнут-то всегда лучшие.

– Он так горюет, будто лично их знал, – шепнула Аня мальчику в очках. Но тот посмотрел на нее как-то странно и ничего не ответил.

* * *

Возвратившись в класс, все опять расселись по местам. Торжественная часть кончилась. Директора за учительским столом сменила завуч – полная крашеная блондинка, велевшая звать ее Марь Иванной. «А вас я еще всех не запомнила. Но, будьте уверены, к концу первой недели запомню всех!» И она погрозила им толстеньким пальчиком с пламенеющим маникюром.

Завуч велела им разбиться на группы по пять человек. Каждую группу, сказала она, сейчас проэкзаменуют учителя-предметники, дабы выявить, у кого какие пробелы в школьной программе, и по возможности в течение оставшихся четырех недель привести всех к общему знаменателю.

С часа до двух их обещали отпустить на перерыв, а во второй половине дня планировалось приступить к практическим занятиям на ферме. Завуч встала, сделала приглашающий жест, и на стул вместо нее тяжело опустилась худощавая, жилистая тетка с потрескавшимися мозолистыми руками, представившаяся Галиной Васильевной – завфермой.

– У нас, – сказала тетка, – спокон веку заведено, что на учебной ферме все делается руками учеников. Это ваша ферма, вы там хозяева. А хозяйничать мы вас научим. – И она улыбнулась крупными лошадиными зубами. Крахмальная блузка неуклюже топорщилась у нее на груди, широкие плечи буквально рвали рукава пиджака, но Ане тетка почему-то сразу понравилась.

Все вскочили, заразбивались на кучки и группки, через головы выкликая друг друга и отчаянно маша обеими руками сразу.

Аня оказалась в одной группе с мальчиком в очках и рыженькой Лизой. Четвертым к ним прибился чернявый парень, что прискакал на занятия верхом, пятым был плечистый блондин в кожаном хайратнике.

– Что ты нынче без косичек пришла? – осклабился он, глядя на Аню. – Побоялась, что дергать будут?

«Господи, и зачем бы человеку такие большие зубы? – ужаснулась Аня, не в силах глаз оторвать от его улыбки. – Кости он ими грызет, что ли?» Но вслух, конечно, ничего не сказала.

Экзамены, как и предполагалось, прошли для нее гладко, и к обеду она оказалась официально освобождена от всех дополнительных занятий. Одновременно с ней чести этой удостоились Костя, мальчик в очках и тощая зеленая мавка – одна из трех, поступавших в этом потоке. Подруги шумно радовались ее успеху. Костин торс, нагнув к себе, горячо обняла приемная мама и, смахнув незаметно слезинку, строго сказала, чтоб Костя не вздумал зазнаваться! Все-таки он учительский сын, а не какой-нибудь деревенский мальчик.

Но глаза ее при этих словах сияли.

За Аню и мальчика в очках радоваться было некому. Поэтому они просто пожали друг другу руки. (Аня почувствовала, как при этом по пальцам у нее пробежала искра.)

– Молодец ты! – искренно порадовался за нее мальчик. – Впрочем, чего другого ждать после Москвы? Тебя как звать, кстати, москвичка? Меня вот лично – Володя, – сказал он, опять снимая очки, чтобы протереть.

– Аня, – ответила она, потупившись.

Ей подумалось, что, может, если не смотреть ему больше в глаза, со временем головокружительное ощущение забудется и пройдет само собой?

У коновязи группа деревенских ребят дразнила чернявого:

– Цыган, цыган, где лошадь надыбал? Украл небось!

– Где ты такого украдешь? – Пацан любовно огладил своего красавца. Тот тыкался мордой хозяину в карман куртки, раз за разом выуживая оттуда хрустящие кусочки морковки. – Сам вырастил. Почему как цыган, так сразу украл?

– А потому, что знаем мы вас!

– Стало быть, плохо знаете!

Чернявый птичкой взлетел на коня, толкнулся пятками – и только его и видели.

Аня растерянно проследила взглядом, как исчезает за горизонтом всадник, свистнула Бумсу и двинулась в сторону столовой. Там уже выстроилась целая очередь с котелками и мисками за объедками. Повариха объявила, что с сегодняшнего дня раздача помоев платная – «возьму недорого, не обижу». Аня подсчитала остатние деньги и пригорюнилась. Выходило, что вполне может не хватить до стипендии. Внимательно изучив все возможности меню, она, дойдя до окошка раздачи, робко произнесла: