– Ну, ты есть-то чего будешь? – вывела Аню из оцепенения тетя Тамара. – Борщ? Котлету с горошком? Эх и не разберешь тебя, какой ты породы! Хлорофилл, впрочем, все равно уже кончился, да и меду гречишного разве вот на донышке только осталось. Могу тебе еще капусты морской положить. Что молчишь, язык проглотила?

– Я, – выдохнула Аня (глаза всех по-прежнему были устремлены на нее, и все явно навострили уши в ожидании ее ответа), – я буду борщ. И котлету. А горошку не надо.

– У-у! – присвистнул кто-то из компании за сдвинутыми столами. – А я уж думал!

– Чего думал-то? Нюх надо иметь! – заметил, на секундочку оторвавшись от кости, хищный парень. – Тогда и думалка не понадобится. Впрочем, у вас, козлов, отродясь ее не было.

– Серый, ты фильтруй базар! Люди же вокруг. А то пойдем выйдем?

– С тобой один на один? Да без проблем! А со стадом вашим – нет уж, спасибо! Ищите других дураков.

– А, ну мы так и поняли, что ты только тявкать умеешь.

– Тихо там! Чтоб когда я ем – глух и нем, ясно? – прикрикнула тетя Тамара, наливая Ане полную тарелку борща и накладывая в плоскую тарелку котлеты.

С борщом Аня осторожно присела к столу у окна. Мавка чуть повыше передернула плечиком и отвернулась. Мавка чуть пониже демонстративно зажала носик рукой.

– Эй, ты чего к ним села? Давай к своим выруливай! – окликнул Аню один из тех, в кирзачах.

– Да какая она нам своя?! – возмутился другой. – Сам не видишь, что ли? Тамбовский волк ей товарищ.

– Чуть что, так сразу волки! – Зубастый с квадратными плечами шумно, с хлюпаньем втянул в рот жижу из кости, поднимаясь из-за стола. – Послушаешь, прям хуже зверя нет. На себя б лучше посмотрели.

– Тебя кто трогал?! – возмутился парень. Его товарищ, перегнувшись через стол, что-то быстро зашептал ему на ухо. Что-то явно поразившее парня до глубины души. – Да ну? Да ты чё? Да правда, что ли? А на вид ведь и не скажешь!

– Правда-правда, – заверил его дружок. – Ты уж, Митяй, тут поосторожней. А то что я тетке Ленке потом скажу, если тебя кто слопает ненароком? Ты меня слушай. Небось я тут с рожденья живу. Всех их по сто разов в гробу перевидал, все ихние повадки изучил. Меня уж не проведешь! Я раз, малой был, с ребятами по грибы в Троегорский лес собрался. Ну и отстал. Стою как дурак, аукаюсь. И смотрю, пацан какой-то ко мне из кустов вылазит. Голый весь и с рогами. «Не плачь, – грит, – я тебя доведу. Ты из какой деревни?» А я, как рога эти увидал, как дунул от него во всю прыть! Часа два, наверное, без оглядки пробёг. Бёг, пока силов больше не осталось. Стою, глаза протираю, а передо мной Третьи Мычки! Прикинь, во марафон!

– Да врешь ты, Колян! От Горюнова до Горемычек, даже и до Вторых, не то что до Третьих, и за три часа ни в жисть не добежать! А уж за два! Совсем ты меня, гляжу, за лоха держишь.

– Дак со страху чего только не сделаешь.

– А чего ты так испугался-то? Сам же говоришь – с рогами. Не с зубами же.

– А я чего, знаю? Может, у него там до кучи и зубы тоже будь здоров какие! Я ж не проверял.

– Чего?! Колян, у тебя в школе что по биологии было?! Ясно же, раз с рогами – значит, без зубов.

– Хм. Ну это, может быть, тебе ясно…

– Да всем это ясно! Нет, Колян, ты знаешь чего, ты на занятиях-то со мною лучше садись. А то, если ты еще до конца первого семестра за двойки отсюда вылетишь, тетка Поля мне этого ни за что не простит!

– Да чё, мы и так ведь уже давно сговорилися вместе сидеть. Я разве против?

На Аню они, казалось, больше не обращали внимания. Но когда она шла мимо них с тарелкой, Митяй, тот, что повыше, нарочно подставил ей ногу. Аня покачнулась, но удержалась и не упала. А вот котлета – нет. Котлета слетела с тарелки и залетела под чужой стол.

Парни громко загоготали. Аня вспыхнула и, едва сдерживая слезы, выбежала из столовой. На дорожке перед домом ей встретился Костя, умытый, в чистой темно-синей, в цвет глаз, футболке.

– Эй, ты чего такая? Обидели? Скажи кто – я с ним разберусь.

Аня горько вздохнула:

– Вот Костя… вот чего они все… со мной так?

Костя задумался. Машинально сорвал из-под копыт и пожевал травинку.

– Понимаешь, Ань… очень уж нездешняя ты. Но это ничего. Привыкнут. Мне, например, даже нравится.

Тут он вдруг непонятно отчего вспыхнул, встряхнул головою и ускакал.

* * *

– Из самой Москвы-ы?! Ну и с кем же мне тебя, это, селить прикажешь – с лесными или с деревенскими? – всерьез озадачилась комендантша.

– Теть Зоя, – вмешалась рыжая девочка, – ее на первый этаж надо. У нее ж собака!

– Цыц, Лизка! Чтоб я этого слова больше не слышала! Сама знаешь, с собаками не положено!

У Ани сразу куда-то ухнуло сердце.

– Так это… на первый, значит… Сейчас мы, это, того, значит, поглядим. О! Вот, я гляжу, сто тринадцатая как раз свободна. Ты, значит, это, ключ бери и белье. Вот наволочка, простыни и два одеялка. Простыни менять раз в две недели. Лизка, а ты, это, пойди с ней и покажи, значит, куда чего.

Растерянная Аня взяла протянутые ей вещи и уныло потащилась за рыженькой Лизой, размышляя на ходу, как ей теперь быть с Бумсом.

Они немного спустились с холма, и тут из-за деревьев на склоне перед ними выросло неожиданное, как мираж, огромное здание. Высоченное по здешним меркам и вполне на вид современное. Четыре этажа стекла и бетона. С антеннами, флюгерами и с кучей еще всяких непонятных конструкций на крыше.

– Вот! – гордо сказала Лизка. – Эт тебе не хухры-мухры, а наша общага. Еще в восьмидесятые выстроили. С целью поддержания продовольственной программы. Эх! Кто ее сегодня помнит-то, программу! А дом – вот он, стоит! Правда, – фыркнула она, – местами уже рассыпается. И холодрыга тут зимой, учти, жуткая! Стенки-то тоненькие, прям как в городе. А других-то домов кругом нету, чтоб его от ветру прикрыть. Ну да тебе чего бояться? Купишь в сельмаге еще одеяло, перед сном пожарче натопишь, и, главное, собаку под бок. Вон он у тебя какой теплый, пушистый – с таким в постели не замерзнешь!

– Так комендант же сказала – нельзя с собаками?

– И ты поверила?! То-то я смотрю, идешь как пыльным мешком трахнутая! Не ссы! На первом этаже всегда с собаками все живут! Тут фишка в чем? Чуть какая проверочья морда сунется, все сразу – зима не зима – окна настежь и собакам своим: «Барьер!» Ну, собаки, натурально, в окно сразу все сигают. Те в комнату входят, видят – никаких собак, все в порядке. Галочку ставят и уходят. Все тогда сразу шепотом: «Ко мне!» – и собаки заскакивают обратно. Тут удобно: невысоко, и окна жилых комнат нигде на вход не выходят, а только на речку и подлесок. Да ты сама сейчас увидишь!

– Да-а? – все еще недоверчиво протянула Аня, которой не так-то легко было сразу перестроиться. – А комендантша не знает, что ли? И эти, которые с проверками ходят?

– Да все знают, конечно! Но всем же пофиг! Всем лишь бы внешний порядок соблюсти, а так-то каждый делай что хочешь. Главное, чтоб в глаза не слишком бросалось и другим не мешало. Потому что тогда это уже будет наглость.

Обернувшись на все еще мрачно молчавшую Аню, Лиза дружески ткнула ее в бок:

– Эх! Да говорю же тебе – не ссы! Бояться вообще последнее дело! Ты ведь по правде же не трусиха! Потому что, это ж кому сказать, за тридевять земель из Москвы заехала, чтоб на ветврача выучиться!

Лиза вздохнула. И неожиданно совсем другим голосом попросила:

– Аня, а расскажи, а как там, в Москве? Ну, куда там люди ходят, что делают? Какую музыку слушают? А то ж я никогда не была. Только в телевизоре видела. Но ведь в телевизоре что Москва, что Америка – и цвета другие, и звуки ненастоящие. А мне интересно, как оно там на самом деле.

– Лиз, если честно, я не очень-то и знаю про всех. В Москве каждый сам по себе. И у каждого своя музыка.

* * *

Комната оказалась довольно большой. Правда, предназначалась она для двоих. Огромное, в полстены, окно выходило на реку. Веселенькие, в цветочек, обои отставали кое-где от стен, но в целом впечатление складывалось благоприятное.

Две кровати, две тумбочки, стенной шкаф. Между кроватями большое зеркало. А посреди комнаты – Аня глазам своим не поверила! – печка. Круглая, выложенная белым кафелем, с уносящейся вверх, в потолок, трубой.

– Ой! – воскликнула Аня. – Она что… настоящая?!

– Да ясный фиг! Дрова для нее будешь в подсобке брать. Потом покажу. Ты растапливать-то умеешь?

– Нет, кажется, не умею. Нет, точно не умею. Ну то есть я никогда не пробовала…

– Да ладно, научишься! Хитрого ничего тут нет.

– Но, Лиза, зачем она здесь? Есть же центральное отопление. Вот же под окном батарея.

– Ага, и ты, небось, думаешь, она греет?

– А разве нет?

– Нет. Хотя батя рассказывал, в первые года батареи немножко грели. Не то чтоб очень, но все-таки. А потом однажды зимой в котельной трубы полопались. Зима, видишь ли, неожиданно суровая выдалась. Можно подумать, здесь другие какие-то зимы бывают. Ну и все. Капец котенку. Денег на ремонт не нашли. Слава богу еще, что строители заранее о таком варианте подумали и печи эти в каждой комнате на всякий случай сложили. На плане-то сперва никаких печей не было.

– А как же это они – если на плане не было? Так разве можно?

– Ну, можно – нельзя. Кто об этом думает, когда речь о детях? Тем более собственных, не чьих-то еще. Мужиков же этих на стройку со всей округи согнали. Вроде субботника, дополнительно к основной работе. Ну так и ребята здесь тоже в основном местные учатся. Мужики сели, выпили, помозговали чуток и сообразили. И теперь мы с тобой зимой не замерзнем. Пусть хоть какая суровая зима будет.

– А ты разве тоже в общежитии живешь? Я думала, ты местная.

– В смысле из Учгородка? Не, я из Третьих Горемычек. Туда проселком не находишься, а через лес вечерами стремно. Автобус раз в три дня. Так что будем вместе с тобой в общежитии припухать. Я домой только на выходные езжу. Оно и хорошо. А то б они меня там совсем заездили. У мамки моей семеро по лавкам, а я, прикинь, старшая, на ком и ездить, как не на мне.

– Лиза, а ты на каком курсе?

– Да на первый поступаю, как и ты. Вместе учиться будем.

– А откуда же ты все так хорошо знаешь?

– А я потому что третий год в каникулы уборщицей здесь. В году-то им уборщицы не нужны – студенты сами прибирают или комендантша, где чего надо, вымоет. А летом-то народ разъезжается, так комендантше одной же не разорваться. Вот и берут со стороны.

– Как третий год?! Сколько же тебе лет?

– Пятнадцать. А на первое лето тринадцать было. В седьмой класс перешла, большая уже. Да раньше б отец и не разрешил самостоятельно по общагам тусить. До этого я при мамке на ферме в каникулы обреталась. Она дояркою у меня. То еще счастье. Никогда с этими дойками не выспишься по-человечески, первая в три утра, третья ночью, в одиннадцать. Фляги эти с молоком таскать – руки напрочь отваливаются. Здесь-то по сравнению с фермой нирвана. Вымыла, где надо, и гуляй – не хочу!

– А много здесь платят?

– Да откуда ж мне знать? Деньги же всегда родителям отдают. Да я и не против, ясно же, что в семье каждая копейка на счету. Вот с этого года начну стипендию получать – может, урву когда для себя рубль-другой. Я, знаешь, на билет копить буду. Москву хочу посмотреть, Петербург. Цирк, театр, площадь Красную, магазины. В гости приеду – не выгонишь?

– Приезжай, конечно! А часто у вас здесь дети работают? По закону вроде бы не положено…

– Я, если честно, про законы не очень знаю. А работают все – и дети, и взрослые. Кто из пеленок вышел – вперед, давай помогай. Малые в детсадике – и те крапиву для свинофермы рвут в прогулку.

– И что, вас прям как взрослых оформляют, трудовая, СНИЛС… и никто не смотрит, что тебе мало лет?

– Как взрослые чтобы, не скажу. Так, после школы или в каникулы. Чтоб не в ущерб учебе, короче. А в Москве у вас разве не так?

– Сравнила! В Москве все совсем не так! В Москве, чтоб подростку на работу устроиться, на голову встать надо! Разве что по знакомству возьмут. Да и то – столько справок надо собрать, столько врачей обойти, что не выдержишь в конце концов и плюнешь на это дело. Некоторые, правда, возраст скрывают и прямо из дома себе удаленку какую-нибудь находят.

– Не, ну у нас, конечно, тоже бывает, что некоторые исключительно на своем личном хозяйстве пуп рвут. Особенно если оно у кого большое. Только это, на мой взгляд, еще хуже. На ферме, уж не говоря про здесь, в другой раз и сачкануть можно. А дома-то ты как сачканешь? Дома-то мы все как на ладони. Так тебе вставят, в другой раз не захочешь!

* * *

Оставшись одна, Аня аккуратно застелила постель. Переложила вещи из рюкзака в шкаф. Вещей, правда, еле хватило на полторы полки. С Аниными вещами внутри огромный шкаф казался еще более пустым, чем прежде.

Раскрыв ноутбук, Аня подключила его к розетке. Интернета, разумеется, по-прежнему не было. В носу у нее защипало. Захотелось плакать. Одна-одинешенька, на краю света! Без всякой связи с внешним миром!

По счастью, несколько любимых фильмов было у Ани скачано. И она до темноты просидела, не отрывая глаз от экрана, полностью погрузившись в вымышленный кем-то мир, стараясь не думать об ужасах окружающей реальности.

Перед сном, набравшись храбрости, Аня сходила в конец коридора и тщательно вычистила зубы. Закрывшись на щеколду в ржавой кабинке, стоически вынесла пять минут ледяного душа. Господи, как люди моются в таких условиях? Неужели здесь совсем-совсем никогда не бывает горячей воды?! А зимой если?! Подумать страшно!

Большая часть комнат на первом этаже были заперты и казались пустыми. В некоторых, однако, горел свет, выбиваясь из-под дверей длинными светлыми полосами. Оттуда слышались голоса и смех. Хотелось постучать, зайти и представиться: «Здравствуйте, это я, Аня! Мы с вами будем вместе учиться!»

Кто знает, прикати она сюда на автобусе, может, так и сделала бы.

Коридор, по которому Аня возвращалась из душевой обратно к себе, был темен и бесконечен. Ни единой лампочки не горело под потолком. Одна лишь луна тускло светила сквозь мутные стекла окон. Идти было очень страшно.