Но тут сильные Володины руки резко оттолкнули ее в сторону. Аня упала, покатилась по полу, стукнулась головой о решетку. Последним, кого она увидела, был Володя, сдергивающий с носа очки.

Раздался страшный грохот, пол вздрогнул, с потолка дождем посыпалась известка и пыль. А когда все рассеялось, ни Володи, ни Горыныча нигде не было видно. Лишь в потолке чернел острыми неровными краями громадный пролом, сквозь который сверкали звезды. Да посреди пола, уходя в бесконечность, зияла суживающаяся вглубь воронка, откуда нестерпимо воняло серой и порохом.

Кое-как поднявшись, Аня, пошатываясь, вышла из загона и неверными шагами приблизилась к Митяю и Лёке:

– Ч-ч-т-то эт-то было? – спросила она у них заплетающимся языком.

Но те в ответ лишь оторопело таращились на нее.

– Это нам повезло поприсутствовать на вспышке сверхновой, – пророкотал рядом с ними до боли знакомый голос. Из темноты туннеля, отряхивая по дороге пиджак, к ним спешил академик Довгоконь. За ним, тоже беспрерывно отряхиваясь и очищаясь, тащился взволнованный Лёкин папа. – Хорошо еще, хоть не в нашей галактике. А то б мы с вами здесь так не стояли. Надо ее потом в телескоп поискать. Да, черные дыры, они, брат, это… такие! Непредсказуемые!

– И не говорите, Сергей Денисьевич! – подхватил Лёкин папа. – И кто бы, кажется, мог подумать…

– А вот, Анджей, кто у нас, оказывается, до всего этого додумался. Вот кто свел на нет плоды наших многолетних трудов. – Довгоконь торжествующе указал пальцем на ребят. – Смотри-ка, и твоя дочка тут! Ишь, прыткая оказалась. Давно ль, кажется, умирала. Ну, как говорится, здравствуй, племя молодое, незнакомое! И что теперь прикажете с вами делать? В колонию строгого режима отправить или на месте в расход пустить? Чтоб не трепались потом где попало о своих подвигах? Ну, что молчите-то? Как хулиганить, так первые, а как отвечать – язык проглотили? Или вы думали, вам это с рук сойдет? Думали, это вам игрушки?

– Они тут ни при чем! – быстро и взволнованно заговорила Аня, делая шаг вперед. – Они просто так со мной увязались. Они и не видели ничего, и в загон с нами не ходили. Правда-правда! Ну, Митя, Лёка? Сами-то вы чего молчите? Да они вообще только что пришли. Звук взрыва услышали и за меня испугались. А так они все время на улице около конюшни стояли.

– Конечно, Сергей Денисьевич, – благодарно подхватил Анджей, – я тоже совершенно уверен, что моя Лёка здесь ни при чем! Да вы же ее знаете. Лёка тихая, послушная девочка. Слабая, болезненная. Куда ей!

– Так-так-так, – никак не реагируя на эти тирады, зловеще протянул Довгоконь, мрачно разглядывая множащиеся на глазах трещины в потолке. – А ну быстро все за мной. Наверху будем разбираться, кто при чем, а кто просто рядышком стоял за компанию.

Они были уже на последних ступеньках, когда внизу под ними послышался грохот обвала.

* * *

Выйдя из конюшни, они увидели, что настал рассвет. Звезды на небе побледнели настолько, что сделались еле видны. И уже бесполезно было пытаться отыскать среди них ту, в которую превратился Володя.

Аня понуро стояла рядом с машиной Довгоконя, слушая, как он разговаривает с кем-то по рации. Собственная участь не особенно ее волновала. Смерть? Что вообще такое смерть? Ну застрелят ее сейчас. Ну, наверное, больно будет. Но ведь, наверное, недолго? Хотя, если этот гад, Довгоконь, плохо стреляет, может и не попасть с первого раза. Ну тогда, наверное, придется помучиться.

Жизнь? Ну жизни, конечно, жалко. Сколько ее там было, той жизни. Всего каких-то пятнадцать лет. Ни влюбиться не успела, ничего. Даже со Славкой ни разу не целовалась, хотя он сколько раз предлагал. Не по-настоящему, конечно, так просто, по дружбе, попробовать. Хотя глаза у него при этом какие-то странные были.

Ну и черт с нею, с любовью, и со всею остальной жизнью! Зато она успела выпустить Птицу. За такое никакой жизни не жалко! Да будь даже у Ани их девять, как у кошки, будь она у нее бесконечная, как у директора или Кощея, да плюс пообещай ей кто вечную молодость и красоту, как у Лёкиной мамы, Аня и тогда б ни секунды не колебалась…

Безумно жалко Володю! Хотя… если он не совсем по-настоящему жил, то, может, он и не совсем по-настоящему умер? Может, ему даже и по кайфу было сделаться звездой? Кто их знает, эти черные дыры?

И немножко почему-то жалко Горыныча. Но тут уж ничего не поделаешь. Сам виноват.

Хорошо хоть, Кости с ними нет. Аня бы себе ни за что не простила, если б из-за нее погиб последний на Земле кентавр. А может, все же есть еще где-нибудь другие кентавры? Жаль, что она этого уже не узнает.

Глупо все как-то. Разве Аня думала, что ей придется совершить подвиг? Разве она этого хотела? Просто… ну просто так получилось. Получилось, что приехала сюда, узнала чисто случайно про Птицу, а дальше у нее уже и выбора никакого не было. Любой бы на ее месте…

Главное теперь – во что бы то ни стало отмазать ребят. Главное, чтобы Довгоконь поверил, что Аня одна во всем виновата. Что ребята здесь вообще ни при чем. Ничего не видели, ничего не знают. Довгоконю же и самому на руку ей поверить. У Митяя же отец главный механик в автобусном парке, их автобусы всюду ездят, согласно расписанию, даже в Журавлики. Как приедет со своей монтировкой, никому мало не покажется.

А Лёка… Да разве можно себе представить, чтобы Анджей спокойно смотрел, как Довгоконь расправляется с Лёкой?! Да Анджей сам его раньше убьет, даром что Довгоконь ему прямой начальник и академик!

И только Аня здесь одна-одинешенька. Некому о ней беспокоиться. Мама ее далеко-далеко в Москве. Пока узнает, пока приедет, ух сколько времени утечет! Уже никаких концов не останется, невозможно будет дознаться, что на самом деле произошло.

Может, Аня пошла в лес и заблудилась? Может, Аня и не приезжала сюда никогда из Москвы? Да, может, и не было никогда на свете никакой Ани? Ах, вы ее рожали? Предъявите нам справку из роддома.

Аня знала, что мама вечно теряет всякие нужные справки.

* * *

И вдруг, как в сказке, откуда-то сверху донеслось слабое жужжание. Жужжание нарастало, делаясь отчетливее и громче, превращаясь в рокот мотора. Задрав головы, они увидели над собой снижающийся вертолет.

Пару раз подпрыгнув, вертолет сел прямо перед конюшней. Из вертолета выскочила Анина мама. Она сдернула с головы шлем и бросилась обнимать-целовать Аню:

– Анечка! Похудела-то как! А выросла! А нос-то как облупился! А косички твои где?

– Мамочка! – всхлипнула Аня, утыкаясь ей носом в плечо и вдыхая родной запах пятой «Шанели», с каж-дой секундой обретая уверенность, что теперь-то с ней все будет хорошо.

– Послушайте, кто вы? – не выдержал наконец Довгоконь. – Откуда вы свалились? Это военный объект! Вы не имеете права здесь находиться!

Мама молча сунула ему под нос маленькую книжечку. Довгоконь мельком глянул на нее, резко смолк и вытянулся перед Аниной мамой в струнку.

– Преступная халатность, – строго сказала Анина мама, сверкая на Довгоконя глазами, – проявленная вами при охране вверенных вам военных объектов, привела к тому, что едва не пострадали эти вот несовершеннолетние граждане. Я сегодня же доложу обо всем куда надо! Садитесь в машину, дети! Я забираю вас с собой для расследования.

Довгоконь побагровел, но не проронил ни звука.

– Мам, – шепнула Аня, садясь в вертолет, – у нас тут еще где-то Ваня!

– Сядь и успокойся, – ответила ей на это мама. – Ваш Ваня давно уже у меня.

* * *

– Никуда я тебя не повезу, лошадь ты недоделанная! – кричал во всю мощь своих легких Юрка. – Ты сам, что ли, не видишь, что здесь творится?! Весь берег в прожекторах! Никогда такого не было! Да у них тут, небось, каждый кустик просматривается! Наверняка они сюда всю оптику понаставили!

– Трус! Как ты можешь! Там же Аня с ребятами!

– Да плевать мне на твою Аню! Сам суйся под пули, раз такой влюбленный на всю голову!

– Да пошел ты на фиг! Нужен ты мне! Покажи только, где твой плот!

– Костя-а-а! – проорал вдруг над ними чей-то искаженный до полной неузнаваемости голос.

Оба резко запрокинули головы и увидели над собою Аню. Высунувшись чуть ли не по пояс из вертолета, она радостно махала им с неба и восторженно вопила в мегафон:

– Ребята-а! У нас все получило-ось! Да-вай-те домо-ой! Бу-дем пра-а-азд-но-ва-ать!

На миг Косте с Юркой показалось, что Аня вот-вот вывалится из вертолета. Но чья-то мелькнувшая в воздухе рука вовремя втянула ее обратно.

* * *

– Конечно, как только Славик объяснил мне, откуда ты ему звонила и какие вопросы задавала, я сразу обо всем догадалась. Ты же у меня с детства терпеть не могла, когда птиц в клетках держат! Такой скандал однажды в гостях закатила! Но, Анечка, в каких ужасных условиях ты живешь! Просто уму непостижимо! Девятнадцатый век какой-то! Печки, керосинки, колодцы… Давай, детка, собирайся! Поедем со мной в Москву. Кстати! Звонили из твоей биошколы. У них там одно место освободилось. Ты хоть помнишь, что была первой в списке на очереди?

– Мам, да ты что?! – Аня аж содрогнулась. – Какая, на фиг, биошкола? Что я там делать буду? Нетушки, ни за что! И не уговаривай меня! Колледж закончу, тогда и вернусь. В ветеринарную академию поступать. А раньше мне в Москве делать нечего.

– Что, даже и на каникулы не приедешь?

– На каникулы, может быть, и приеду. На зимние. Ребят с собой в гости захвачу, Москву им хочу показать. А на большие, наверное, не получится. Костя с Ваней уговаривают меня на все лето подрядиться скотину верхом пасти. Ну я же хорошо теперь верхом езжу. Представляешь, буду я у тебя настоящей ковгёрл!

– Ну вот! У всех, значит, будут дочки фирменные, а у меня ферменная, – пошутила мама. – Совсем ты у меня взрослая стала, Анечка. Ладно уж, поступай как знаешь. Мне ведь от тебя ничего особенного не надо. Только чтобы выросла, выучилась, на кого сама хочешь, работу себе по сердцу нашла. Замуж чтоб вышла по любви, внуков мне нарожала.

– Ну знаешь, мам! Ты уж скажешь! Замуж!

– А что? Ты ведь у меня совсем большая уже! Да главное-то ведь что? Главное, чтобы ты счастливая у меня была! А остальное все рано или поздно приложится.

– Мам, а ты за кого б хотела, чтобы я замуж вышла? За москвича только или можно, чтоб он иногородний был?

– Ань, да какая разница! Главное, чтобы человек был хороший!

– А если человек, допустим, кентавр?

* * *

Той ночью Аня впервые увидела во сне Горечанск. Каким он был до затопления. Дома с резными наличниками. Церкви с золочеными куполами и высокими колокольнями. Белый кремль на холме. И сады, сады, в которых яблони гнулись под тяжестью плодов.

Аня с Володей шли по улице, и деревянные тротуары поскрипывали у них под ногами.

– Можно я тебя поцелую? – спросил Володя. – А то даже и не поцеловались ни разу. Как-то не по-людски.

– Можно подумать, ты человек, – фыркнула во сне Аня. – Зачем тебе это? Ты ведь и не почувствуешь ничего. Тем более теперь.

– Ты почувствуешь, – возразил он. – С меня этого достаточно.

– Ну ладно, – согласилась Аня, ощущая смутную вину за то, что она вот живет, а он где-то там, вдалеке, звездой светит.

Володя склонился над ней и коснулся ее губ своими. Одной рукой обнял Аню, другой снял очки. Аня заглянула в Володины глаза – две темные бездны с крохотными звездочками на дне – и почувствовала, что тонет. Голова у нее закружилась, предметы вокруг – солнце, дома, деревья – начали покачиваться, расплываться. Медленно и верно ее словно бы засасывало в водоворот. Туда, в глубину, к тем звездочкам…

– Аня, Аня, проснись скорей!

– Что, Лёка? Что случилось?

– Ничего. Просто ты так кричала во сне, что я испугалась. Что-нибудь страшное приснилось, да? Не надо, не рассказывай. Знаешь, как меня бабушка учила? Проснулась – посмотри скорее в окно. И сразу все страшное, что увидела, забудется.

* * *

– Тихонова, тебя к директору!

Недоумевая и ловя на себе сочувственные взгляды, Аня отправилась в административный корпус.

– Ну что ж ты так, Тихонова Аня? – Директор укоризненно покачал головой. Сорока на его плече сердито застрекотала, время от времени всплескивая от возмущения крыльями. – Тридцать два часа пропуска у тебя! А ведь семестр еще даже толком не начался! Что ж это такое? А еще из Москвы! Пример должна другим подавать.

Аня виновато опустила голову. И когда же это она успела столько прогулять?! Хотя что тут удивительного? В день у них обычно четыре пары, всего, значит, восемь часов. Стало быть, тридцать два часа – это только четыре дня. Даже и не целая неделя!

– Ну, как прикажешь с тобой поступить? У нас ведь за такое количество пропущенных часов исключать полагается.

У бедной Ани душа ушла в пятки. Господи! Что ж ей теперь делать-то? Неужель нет никакого выхода?

– Простите меня! Я больше не буду! – пискнула она и совершенно по-детски хлюпнула носом.

– Эх, Тихонова Аня, Тихонова Аня! – покачал головой директор. – Всему-то вас учить надо! Ничего-то вы не умеете! Садись, пиши объяснительную: «Я, студентка первого курса ветеринарного отделения, Тихонова Анна, пропустила тридцать два учебных часа по уважительной причине. Обязуюсь отработать пропущенные часы на учебной ферме во внеучебное время». Подпись, дата.

* * *

Аня с Костей только что закончили доить коров. Они стояли у плетня и наблюдали, как из-за леса медленно и неохотно выкатывается солнце. Вокруг все было еще по-утреннему жемчужно-серым. На березе куковала кукушка. И вдруг она смолкла. А вокруг все озарилось волшебным, немыслимо прекрасным сиянием. Аня зажмурилась, а когда открыла глаза, то даже не особенно удивилась, увидев прямо перед собой на плетне запросто сидящую Птицу.

– Привет! – сказала Птица. В лапке у нее было яблоко – целенькое, еще не надкусанное. – Вот, прилетела узнать, как у тебя дела, и спросить, как мне тебя отблагодарить за мое спасение?

– Да ну, глупости какие! – засмущалась Аня. – Я разве из-за этого? Да и, честно сказать, я ведь ничего такого особенного не сделала. Это все ребята – Лёка, Ваня, Митяй, Володя. А без Наины с Сероволковым у нас бы и вовсе ничего не вышло. Хотя в самом конце их с нами не было.