– И звери! – Аня кивнула головой на маленького полосатого бурундучка, застывшего столбиком у края дороги и озадаченно смотревшего им вслед. – Здесь, похоже, никто никогда не ходит.

– Кому ж здесь ходить-то?

Понемногу деревья вокруг начали расступаться, дорога пошла под уклон и вдруг оборвалась желтым песчаным обрывом с виднеющимися там и сям обнаженными высохшими древесными корнями.

– Ну вот тебе Горечанск! Любуйся!

Водная гладь, раскинувшаяся неожиданно перед ними, шла до самого горизонта, хотя в самой дальней дали на пересечении с небом все ж таки угадывались берега. И повсюду насколько хватало глаз Аня видела следы жилья: дырявые двускатные крыши, обгрызенные водой каменные столбы, остовы верхних этажей с глазницами окон, островерхие колокольни без колоколов, резные крыши старинных теремов и дырявые, почерневшие луковицы храмов… Все это сбегало вниз по мелководью к большой воде и где-то там, на дне ее, видимо, терялось.

Костя махнул рукой на один из торчащих из воды метрах в ста от берега длинных каменных остовов.

– Вот она, твоя биржа! Теперь плыви к ней, ныряй вокруг, делай, короче, что хочешь. А я умываю руки. Благо воды здесь для этого хватает.

Они поплыли между домов, отталкиваясь от стен, стараясь не ушибаться об углы и не царапаться о торчащие тут и там ржавые железяки.

Время от времени они отдыхали на крышах домов, на торчащих из воды покосившихся скелетах заборов, а кое-где дно неожиданно оказывалось настолько близко, что по нему можно было идти пешком.

Кощей не соврал. Биржа действительно стояла на высоком месте. Половина первого этажа возвышалась над поверхностью, и подвальные окна видны были сквозь толщу воды совершенно отчетливо. По крайней мере, пока Аня не начинала над ними нырять. Тогда со дна немедленно поднимался ил, вода мутнела, и разглядеть что-либо сквозь нее становилось невозможно.

Аня развлекалась таким образом около часа и уже стала слегка синеть и постукивать зубами от холода, а Костя, все это время без дела валявшийся на солнышке на плоской крыше биржи, встречать каждое ее появление из воды все более и более язвительными замечаниями.

– Эй! – неожиданно послышался рядом чей-то голос. – Нельзя же так! Вы мне тут всю рыбу распугали! Хоре уже, сколько можно!

Обернувшись, они увидели высокого парня, на вид лет семнадцати, с хвостом зеленоватых волос, сидевшего на коньке крыши ближайшего дома.

– Я не понял, вы надпись, что ль, пытаетесь прочитать? Так она с другой стороны. Могу вам показать, если что.

– Да ты кто такой? – изумился Костя.

– Демка я, здешний водяной. Ну то есть типа Демид Ефремыч. А вы студенты, из сельхозтехникума? Я правильно угадал?

– Ну. Только он теперь не техникум, а аграрный колледж.

– Мне без разницы. Так показать, где надпись? А то вы тут до скончанья века нырять без толку будете. Вон девушка, я смотрю, совсем уж закоченела. Того и гляди в лягушку превратится и пупырышками покроется.

– Молод ты еще для Ефремыча, – пробурчал Костя. – Без тебя знаем, где надпись. Не она нам вовсе нужна.

– А что тогда? – изумился Демка. – Сюда обычно два вида людей приезжают: студенты техникума – историческую надпись читать, и сталкеры из области – сокровищами затонувшими поживиться. Ну этих-то я сразу спроваживаю, нечего им тут зазря воду баламутить. Раньше еще, случалось, бывшие горечане наведывались поплакаться, но эти больше на берегу стояли, да и вообще из них уже почти никого в живых не осталось. А вы ко мне зачем припожаловали?

– К тебе?! С каких это пор Горечанск стал принадлежать водяным?

– С тех пор как стал водоемом, ясное дело. Что ж тут непонятного?

– Но он же не сам собою им сделался! И все равно ведь он город! Все знают, что когда-нибудь он поднимется…

– Ну вот когда-нибудь и поговорим. А пока – раз есть водоем, значит, и водяной должен быть, чтоб за ним присматривать. Так чем могу быть полезен?

– В смысле?

– В смысле что мне сделать, чтоб вы убрались отсюда поскорее?

– А то что? – Костя медленно поднялся, переступил с ноги на ногу, и крыша биржи под ним угрожающе затрещала.

– А то вы мне тут сейчас таких дел наворочаете – за месяц не разгрести! Тут и так биоценоз поддерживать зашибешься, потому как ничего для этого изначально не приспособлено, а когда незваные гости вроде вас наведаются, так и вовсе трындец. Вот кто три часа назад пакет целлофановый на берегу бросил?

– Ну я, а что? – вспыхнула Аня. – У меня в него бутерброды завернуты были.

– А то, что целлофан, к твоему сведению, не разлагается и не гниет. Ему вообще ничего веками не делается. Вот и будет он теперь до Страшного суда там лежать.

Аня представила эту перспективу, и ей стало не по себе.

– Ладно, выкладывайте начистоту, что вы здесь ищете? Чувствую, без меня вам не справиться. Так давайте я чем смогу помогу, и разойдемся наконец по-хорошему.

– Спасибо, мы уж сами как-нибудь… – начал Костя, но Аня оборвала его на полуслове.

– Мы ищем сундук с Кощеевой смертью. Он должен быть где-то в подвале биржи. Такой весь из себя кованый, размером примерно сто десять сантиметров на семьдесят, с двумя медными ручками, и внутри там должны быть живые волк, заяц и утка…

– Так бы сразу и говорили! Знаю этот сундук! Только, сдается мне, в живых там уже никого не осталось. Короче, так. Вы сейчас дуете обратно на берег и ждете меня. Я вам этот сундук через четверть часика туда подгоню. Только, умоляю, ничего зря не трогайте, не рвите, не ломайте и свое барахло где попало не разбрасывайте. Идет?

* * *

Они без особого труда сломали проржавевший насквозь замок, откинули крышку и уставились на представшую их глазам груду костей.

– По всей видимости, это волк.

– Вернее, то, что от него осталось.

– Да точно волк! Смотри, как ость лопатки вытарчивает!

Под отмытыми водой до блеска костями волка обнаружился скелет зайца. Этот был не такой аккуратный, на нем кое-где еще сохранились ошметки шкуры и сухожилий.

Под этим неаппетитным месивом виднелись практически нетронутые распадом перья.

– Ну ясно, утиным перьям-то что сделается! Им вода не страшна! Они жиром насквозь пропитаны.

– У водоплавающей птицы перья и должны быть водоотталкивающие.

Негромко переговариваясь между собой, Аня и Костя одновременно в четыре руки раздвигали в стороны останки зайца, стараясь побыстрей добраться до птицы.

Наконец утка была у Ани в руках.

– Ты смотри! Целехонькая! Даже не холодная и не мокрая. Как бы теперь поаккуратней выдавить из нее яйцо? Надрезать, что ли?

В этот момент утка в Аниных руках трепыхнулась и дернулась…

– Да она живая! Держи ее крепче, не то улетит, и все коту под хвост!

Утка, однако, всерьез вознамерилась обрести долгожданную свободу. Она крякала, щипалась, билась крыльями и царапалась когтями, как кошка. Прижимая ее к себе, Аня нечаянно сдавила птице низ живота. Мышцы рефлекторно сократились, яйцо выкатилось из утки, ударилось об землю и разбилось.

От неожиданности, Аня разжала руки.

– Ай! Держи ее!

Но было поздно. Утка уже медленно, неуклюже набирала над их головами высоту.

– Неважно, пусть летит. Главное, яйцо она нам оставила.

– А где игла?

– Да вот же она! Не видишь, что ли, блестит на солнце!

Отмыв иголку от остатков утиного белка и желтка, Аня осторожно завернула ее в носовой платок.

– Ну что, понеслись радовать Кощея?

– Вот неугомонная! – рассердился Костя. – То есть ты хочешь сказать, что мы сейчас, не заезжая домой, рванем с тобой на ночь глядя в Куркино?!

– Ну Ко-о-остя! Ну я тебя очень прошу! Ну что тебе стоит? Я, между прочим, устала больше, чем ты. Я-то ведь ныряла, а ты в это время на солнышке прохлаждался.

– Похоже, ты не устаешь никогда. Не человек, а электровеник. Ладно уж, что с тобой сделаешь. Погнали!

* * *

До Куркина они добрались уже за полночь. Кощей, однако, не спал и очень Ане обрадовался.

– Достала?! Ну молоток девка! Ну-ка, ну-ка, дай посмотреть. Да та ли это еще игла?

Аня похолодела. Вот сейчас скажет, что они ему простую иглу из швейного магазина подсунули! И как доказать, что это не так? И получится, что все подвиги их напрасны. И Птицы по-прежнему не видать как своих ушей…

Но волновалась она зря. Кощей извлек из кармана толстую лупу, подул на нее, протер обшлагом рукава и долго внимательно рассматривал сквозь нее острие иглы. Кончив рассматривать, произнес:

– Порядок.

И спрятал лупу вместе с иглой обратно в карман. Кряхтя поднялся со стула и, сгорбившись, двинулся куда-то вглубь комнаты, маня за собою Аню. В углу, незаметный в полутьме, обнаружился старинный секретер со множеством ящичков. Из одного ящичка Кощей достал какой-то сложенный в несколько раз, потрепанный на сгибах листок, аккуратно развернул его и дал Ане.

Повернувшись к свету, она прочла:

– «План эвакуации института на случай пожара, потопа, землетрясения и прочих стихийных бедствий».

Под надписью был тщательно вычерченный, подробнейший план Журавликов с кучей мелких и крупных, не всегда ясных обозначений, но в целом вполне понятный и узнаваемый.

– Вот видишь, написано: «Объект 1»? Это, к твоему сведению, и есть Жар-птица.

– Хорошо, а что тогда такое «Объект 2»? Он ведь вплотную к ней расположен?

Кощей злорадно рассмеялся кашляющим, дробным смехом.

– А это, деточка моя дорогая, Горыныч.

– То есть что ж это получается? – никак не могла взять в толк Аня. – Выходит, Горыныч ее сторожит? А я ему еще вопросы дурацкие задавала! На сигареты только зазря потратилась…

– Что ж делать? На ошибках учимся. Зато ты теперь сама видишь, что затея твоя пустая. Никому не под силу вызволить Птицу из-под носа Горыныча. Ведь вход к ней один – вот эта маленькая дверь в стене Горынычева загона.

* * *

Во вторник Лёка не появилась. Не было ее ни в среду, ни в четверг, ни в пятницу. К субботе Аня уже места себе не находила.

К счастью, Володя, уезжая в Журавлики, обещал там все разузнать. Шофер, приехавший за ним в этот раз вместо Лёкиного отца, на вопросы отвечать категорически отказался.

Оставшись одна, Аня согрела два ведра воды и помылась. Это было долго и муторно, но сейчас она была этому даже рада – хоть какое-то занятие!

«В старину налеты Змея Горыныча были истинным бичом здешних мест. Своим пылающим дыханием Змей просто ради забавы выжигал огромные проплешины на плодородных полях, обрекая на голод целые крестьянские семьи. За пожертвованных ему на пропитание коз и овец Горыныч обещал какое-то время вести себя тихо, но, как правило, не сдерживал обещаний.

Единственным способом усмирить ненавистное чудище было посадить в непосредственной близости от его логова искусного дудочника или гусляра, а еще лучше раздобыть для этой цели заезжего скрипача. Слушать музыку Змей мог неделями, не высовываясь из своей пещеры, позабыв про сон и еду. Но стоило только музыке смолкнуть или музыканту сфальшивить, как Змей немедленно приходил в себя и опять принимался безобразничать.

Старики рассказывают, что талантливый музыкант мог полностью подчинить себе Горыныча. Мог заставить его строить, разрушать, таскать тяжести и даже переносить самого музыканта на близкие и дальние расстояния, лишь бы он не переставал при этом играть. Но ясное дело, для этого музыкант должен быть чрезвычайно искусен».

* * *

– То есть, получается, Лёка всю эту неделю в коме?!

– Официальная версия – не вышла из наркоза. Но я так понял, перемудрили они там с мертвой водою. И что теперь делать, не знают. Анджей волосы на себе рвет. Клянется, ни с одной крысой у него такого до сих пор не случалось.

– А врачи что говорят?

– А ничего не говорят. Они вчера Лёку в областную больницу перевели. Типа там реанимация лучше. Да не отчаивайся ты так! Как нас на латыни учат? Dum spiro spero – пока есть жизнь, есть надежда. И с Птицей тоже, глядишь, как-нибудь образуется…

– Погоди, Володь. Я тебе разве что-то говорила про Птицу?

– Так и не надо ничего говорить. Ты ж со мной делишься своими переживаниями, тревогами. А мне ведь для восприятия информации совершенно не нужны слова. Вполне хватит чувств и образов.

* * *

– Тихонова, стой! Это правда, что твоя подружка в реанимации?

– Правда, Ваня! Ой правда!

И, уткнувшись лицом в Ванькино плечо, Аня горько заплакала. Иван ее не утешал. Перебирая машинально рукой Анины волосы, он что-то мысленно сопоставлял и прикидывал.

– А в какой она хоть больнице – в Энске или у себя в Журавликах?

– Была у себя. Во вторник в областную перевели.

– Ну это уже лучше! Теперь мы ее хоть навестить сможем. Слышь, давай прямо сегодня вечером и рванем? Я мопед братнин возьму.

– Вань, да кто ж нас пустит в реанимацию? Туда даже родителей не пускают!

– Чего?! Да такой еще медбрат не родился, который меня куда-нибудь там не пустит! Тем более если медсестра.

* * *

Больница была старая – скопление темно-красных двух-, трехэтажных зданий, соединенных переходами между собой. Лишь два строения высились на холме, от всех на отшибе. Это были морг и роддом.

– Ну, туда нам по-любому не надо, а остальное, слава богу, все рядом, – быстро сориентировался Ваня.

На главном корпусе висело объявление, что посещения больных во всех отделениях запрещены по случаю карантина. Объявление было старое, пожелтевшее. Бумага по краям обтрепалась.

– Ну, видишь? – хмыкнул Иван. – И какая разница, в реанимацию нам или еще куда? Напяливай халат, и вперед!

В предусмотрительно захваченных по совету Вани белых халатах ребята сразу сделались неотличимы от прочего больничного персонала. Никто на них и внимания не обратил. Раз только какая-то тетка, не то старшая медсестра, не то сестра-хозяйка, поинтересовалась: «Вы из медучилища? На практике?» Они ей на это молча кивнули.

Реанимация, судя по указателям, вплотную примыкала к кардиологии.