– Ну да, он. Ох, он же вам просил привет передать! А мы с Костей забыли. А вы его откуда знаете?

– Ну как же! Нас ведь втроем сюда когда-то после института распределили – меня, Федю и покойного Владика. Троих, так сказать, столичных жителей послали в глухомань поднять культурный уровень аборигенов.

– Как? Вы, значит, тоже…

– Нет, Ань, я не из Москвы. Мы с Владиком покойным из Питера. Но для здешних мест это почти что одно и то же.

У Ани голова пошла кругом. Запинаясь, она спросила:

– Но… как же вы… почему же вы?

– Ну как, как… Читала небось, как в сказках предупреждают: «Не пей из козлиного копытца, не пей из свиного…»

Аня молча кивнула.

– Ну так и не надо пить. Как бы тебя жажда ни мучила.

* * *

Лимончелла тужилась уже два часа, но толку с этого не было никакого. Дело явно не шло на лад. Пора было что-то предпринимать.

– Да ладно, не нервничай! Как там старшекурсники говорят? Привяжите к ножкам веревку и тяните изо всех сил.

– Кость, к каким ножкам? Не видно же никаких ножек.

– Ну вот как покажутся, так и привяжем. Должны же у него быть ножки. Ты когда-нибудь видела теленка без ножек?

Прошло еще минут двадцать. Ножки не появились.

– Костя, надо идти за Витольдычем. Наверняка этой корове придется делать кесарево.

– Ань, не сходи с ума. Кесарево коровам делают раз в сто лет. Их же после этого только на мясо. Сунь лучше в нее руку и поищи ножки. Глядишь, и отыщутся.

– Кто, я?

– Ну а кто?! У тебя ж небось руки-то понежней моих будут. Перчатку только сперва надень.

Аня послушно натянула перчатку и сунула руку. Рука ушла в корову по локоть. Хорошо хоть, перчатки на ветеринаров делаются до плеча. В результате тщательного обследования Ане удалось нащупать скользкий и липкий хвост. И попу. Никаких ножек не наблюдалось.

– Костя, надо звать кого-то постарше и поопытней…

– Да погоди ты! Представь, что ты в далекой деревне и звать тебе неоткуда и некого. Может, сами еще разберемся. Учебник-то есть.

Зашуршали наскоро перелистываемые страницы.

– Во, Ань, смотри картинку. Написано, что, если ножки внутри, их надо извлечь.

– Что значит извлечь?

– По очереди! Завести руку вниз, под попу, теленка чуть-чуть оттолкнуть назад, нащупать под ним ножку и потянуть. Сперва одну, а потом вторую.

Аня сунула в корову руку поглубже. Ей показалось, она что-то нащупала.

– Так! По крайней мере одну ножку я под ним нашла.

– Тащи ее скорее сюда. Где одна, там и вторая.

– Костя, у меня сил не хватит! Она их так зажала, что я не знаю, как я из нее руку выну.

Тут скрипнула дверь, и на пороге появился Андриан. А может, Степан. Аня их компанию пока что не очень между собой различала.

– Ну что там у вас? Эх вы! Ветеринары! Не видите, что ли, животная мучается! Я, хоть и далеко отсюда на телятнике спал, и то стоны услыхал, проснулся. А вы рядом столько времени стоите и ничего толком не делаете, только топчетесь. Ну ты, москвичка! Не можешь помочь, так вынь руку из коровы и отойди в сторонку!

Аня послушно уступила свое место. Козлоног щедро намылил руку антисептическим мылом, и рука эта тут же исчезла в корове чуть ли не по плечо.

– Ну-ка, где тут у нас ножки? А, вон они у нас где! Вот, стало быть, одна. А вот и вторая!

Учебник не соврал. Едва наружу показались оба копытца, Лимончелла поднатужилась и извергла из себя теленка. И веревки никакой не понадобилось.

– Ой, а оно… дышит?

– Не оно, а она! Дышит, конечно, не говори глупостей! Надо ей только слизь изо рта отсосать. Вон в родильном наборе резиновая груша лежит.

Подождав, пока теленок зашевелится и начнет дышать, козлоног сполоснул руки над ведром и вышел, бормоча: «Некогда мне тут с вами!», не слушая торопливых благодарностей.

– Костя, смотри, у нее на лбу звездочка!

– Ты не на звездочку смотри, а чтоб не замерзла! Надо ее поскорей соломенным жгутом растереть и обернуть мешковиной.

– Может, лучше маме дать облизать?

– Ань, ну кто ж дает теленка маме, ты что? Это ж азбука! Если корова хоть раз увидит своего теленка, станет по нему тосковать. У нее из-за этого даже молоко пропасть может. Теленка всегда сразу же уносят. Тогда его для коровы как бы и не было, ну она и не переживает.

– Но ведь это жестоко!

– Ну жизнь вообще довольно жесткая. Ой, смотри, смотри, на ножки пытается встать! Умница! И… Ань, не обижайся, но глаза у нее точь-в-точь твои!

За глаза Костя схлопотал мокрым грязным полотенцем по шее.

* * *

Назад в общежитие Аня не шла, а летела. Хотелось запеть и обнять весь мир! Может, Иван все-таки прав? И не так уж оно важно, это самое всеобщее счастье? Может, каждый личным своим как-нибудь обойдется?

Вокруг царила полная темнота. Крошечный серпик луны скрылся за тучу. До рассвета оставался минимум час.

Навстречу, смеясь и переговариваясь на ходу, пробежала на первую дойку группа дежурных второкурсников. Какое счастье, что Ане не с ними! Что ей, наоборот, обратно в общагу. Вот сейчас она разденется, сполоснется в ледяной воде, рухнет в кровать и еще три часа целых будет спать! Не жизнь, а сказка!

Войдя в комнату, Аня огляделась. Здесь явно было что-то не так. Спокойно спала Лёка, свесив руку с края кровати. Бумс приподнял с коврика голову. Арчик спрыгнул с подушки и побежал, как всегда, ей навстречу, смешно покачивая на бегу хвостом.

Постой-ка! Свет-то ведь выключен. Как же Аня все это видит?

Аня обшарила комнату глазами. Точно! От Лёкиной тумбочки расходились во все стороны лучи.

* * *

С кем другим Аня бы постеснялась. Но тут она решительно распахнула дверцу. «Если что, скажу – свои вещи искала. Лёка ж мне сама разрешила!»

Точно! На средней полочке, небрежно завернутое в какую-то тряпочку, горело и переливалось перо. Извлеченное наружу, оно вспыхнуло, как стоваттная лампочка. Сон сразу как рукой сняло. Аня с силой затрясла Лёку за плечо:

– А ну просыпайся! Проснись, говорю! Отвечай, откуда это у тебя? Где взяла?

Лёка, будучи совой, и в нормальное-то время просыпалась с трудом. Еле-еле разлепив глаза, она с недоумением вытаращилась на перо в Аниных руках, замычала и потрясла головой.

– Кончай придуриваться! Говори толком, куда ваши журавлихинские гады ее упрятали?

– Ань, ты с ума сошла?! Что ты разоралась среди ночи?! Хочешь, чтоб сюда вся общага сбежалась?

На пороге, щурясь с непривычки на ярком свету, стояла разбуженная Аниными воплями Лиза. У Лизы явно было еще что сказать, когда она вдруг обнаружила источник света. Лиза осеклась, чертыхнулась и, влетев в комнату, захлопнула за собою дверь.

– Это оно? Оно, да? Лёк, а правда, где ты его раздобыла?

– Да что вы все ко мне привязались! Я сама его в первый раз вижу! Ну хорошо, во второй. Но в тумбочку я его не клала, можете мне поверить! Во всяком случае, не руками. За кого вы меня принимаете, я ж не идиотка!

– А где ты его увидела?! У кого?!

– У Эльки Довгоконь, у кого еще-то! Случайно подсмотрела, как она любуется им после тренировки, – и вот, пожалуйста! Оно же у нее в сумочке лежало. В пять слоев серебряной ткани завернутое. Плотной такой. Может, она давно его с собой носит. Хотя я лично в это воскресенье впервые увидела. Конечно, оно мне понравилось! Кому ж такое не понравится? Но, девочки, я ж ни сном ни духом… Девочки, вы что, мне не верите?! – И Лёка расплакалась.

– Да верим мы тебе, верим! – Усевшись на кровать, Лиза крепко обняла Лёку, прижав к себе ее вздрагивающие плечи. – Ань, ну ты чего сразу наехала! Лёка ж не виновата, что глаза у нее такие… притягивающие.

– Да я что, я же ничего. – Опустив руку с пером, Аня искоса взглянула на Лёку, пытаясь поймать ее взгляд, и взглядом же попросить прощенья. – Прости меня, пожалуйста, Лёка! Мне просто показалось, что сейчас-то я наконец узнаю, где Птица!

– И что тогда? – спросила, на минутку перестав плакать, Лёка. – Что будет, когда ты вправду узнаешь?

– Как что? – Аня недоуменно пожала плечами. – Я немедленно ее выпущу.

– Сумасшедшая! – ахнули в один голос подружки, хватаясь за черное, чтобы не упустить желание.

* * *

Зачет по анатомии был в разгаре. Аня, которая, по своему обыкновению, сдала среди первых, теперь, получив законную четверку, сидела на траве у крыльца, откинувшись на стену и блаженно подставляя лицо осеннему солнышку.

На крыльце сидели вперемешку ждущие своей очереди и уже отстрелявшиеся. Первые судорожно листали учебники, прислушиваясь краем уха к охотничьим рассказам вторых.

– Тут я ему, значит, и говорю – где ж тут, по-вашему, шероховатость! Когда кости эти давным-давно уже по сто раз руками вытерты и отполированы до блеска! А он мне на это: «Да иди уже, иди, три тебе!»

– Убей не пойму, что мне такое попалось – то ли кошка, то ли кролик, то ли вообще тушканчик какой-то. Стою такой, думаю, кранты! И вдруг слышу, Леонтий шепчет: «Нутрия, нутрия». Не, ну вы скажите – разве не западло, нутриев подсовывать? Когда мы нутриев этих и не проходили вовсе!

– Колян, кончай выпендриваться. Нутрий он не видал, смотрите на него! А что у отца твоего нутрий этих полный сарай, вон пруд даже для них выкопан за домом – это как?

– Так то у отца!

Щерясь белозубой улыбкой, из корпуса вышел Сероволков.

– Ну, Серый, чего?

Сероволков показал растопыренную пятерню и скромно опустил глаза, пережидая заслуженные восторги. Сказал:

– Да будет вам! Повезло. Вызубрил про козью лопатку – она и попалась!

– Ха, попалась! Да ты, небось, любую кость за версту нюхом чуешь!

– Ну не без этого, конечно.

– Так, между прочим, нечестно. У других-то твоего нюха нет. Надо было эти кости перед зачетом перцем присыпать. Чтоб все по справедливости.

– Ах по справедливости?! А справедливо, когда одни девять зим подряд в школу ходят, а другим за чтение книг уши регулярно рвут и за загривок зубами треплют? Ты хоть представляешь, сколько мне теперь догонять приходится?! Пошли вы со своей справедливостью сами знаете куда!

И Сероволков зашагал в сторону общаги.

Лиза догнала его в три прыжка:

– Не сердись, Серенький! Мы же не со зла. Мы ж не знали…

– Отстань! – Сероволков выдернул свой рукав из Лизиных рук. – Вечно одно и то же! И ты такая же, как все. Распелась тогда в лесу: нравлюсь, нравлюсь… Я губу-то и раскатал. И что? Сколько я тебе раз предлагал: «Лиз, поехали в кино в Троегорье. Лиз, пойдем в лесу погуляем». То у тебя дежурство, то у тебя уроки, то ты стирку на ночь глядя затеяла. Я ж не тупой. Наврала, чтоб не укусил. Все вы одинаковые.

– Серый, ну подумай сам, ну какое гулять? А твои в лесу что на это скажут? А мои в деревне?

– А что твои? Отца твоего я с нашим лешаком сколько раз видел. Нормальный мужик, с понятием. А мои мне уже все сказали, еще когда я сюда на учебу собрался.

– Они что же, против твоей учебы были?

– Ну они вообще не то чтобы за какую-нибудь учебу. Как по их, так лучше бы без нее. Встречала в какой-нибудь здешней школе волков? Как думаешь почему? Но тут уж они совсем взбеленились. Сказали, если б еще в медучилище, они б поняли. Но в ветеринары?!

– Да почему?! Казалось бы, учитывая вашу природу…

– Чтоб ты знала, эту ипостась лечить у нас вовсе не полагается. Заболевший волк умирает гордо и молча. Ну на разговоры-то он в этом состоянии всяко не способен. – Сероволков горько усмехнулся. – Когда мама моя умирала, никто ее не лечил. Ладно, что я – маленький? Захотел – ушел, кто меня удержит. Другое дело, назад мне теперь ходу нет. Спасибо, директор условно в колледже держит.

– Да почему условно-то?

– Ну как почему? Документов-то у меня нет никаких. В школе ж я не учился. Сказал – до первой сессии, а там поглядим.

– Не бойся, не выгонит. Ты же знаешь, он добрый.

– Да знаю я! Но самому ж неудобно. Что я, глупый, что ли? Ты не думай, я не жалуюсь. Только обидно иногда бывает. Одним все на блюдечке с голубой каемочкой, а другим все зубами выгрызать приходится.

– Ну чтобы совсем уж на блюдечке… Но ты прав, тебе и вправду тяжелей других. Еще и мама у тебя умерла. Слушай, может, над тобой шефство взять? Ну помогать тебе по очереди с уроками.

– Да ну его еще, шефство это! Вот если бы ты сама… Или уж тогда я сам как-нибудь разберусь. Что ж сделаешь, раз такой уродился…

– Да какой такой? Брось ты, Серый, на себя напускать. По-моему, ты очень даже такой, как надо.

– Да? А почему тогда ты меня все Серым зовешь? У меня, между прочим, кроме фамилии, имя есть. Борисом меня кличут.

* * *

«Волки-оборотни живут в лесах стаями. Они не строят домов, используя для жилья естественные пещеры и вырытые землянки.

Умственные способности оборотня зависят впрямую от ипостаси. В волчьем облике способность мыслить и воспринимать человеческую речь у волков резко падает. Зато ключевые слова, образы и события запечатлеваются намертво и, как правило, после смены облика переосмысливаются вновь.

Несмотря на широко распространенное заблуждение, волки-оборотни так же, как их дикие собратья, питаются в основном мышами, крысами, землеройками и кротами. В течение года волки уничтожают тысячи грызунов, принося, таким образом, народному хозяйству большую пользу».

* * *

– Нужно расспросить Элю, – сказала Аня, откусывая от бутерброда и запивая его тайком надоенным на рассвете парным молоком. Шла большая перемена, и они с Лёкой валялись в тени на траве позади учебного корпуса. – Наверняка ей что-нибудь известно.

– Как же! Станет Элька с нами разговаривать! Меня она в упор не видит, да и тебе теперь лучше к ней не соваться. После того как ты на Беркуте ее драгоценном поездила.

– А с кем станет? Может, Володю к ней подослать?

– Не знаю даже. Слушай, а ведь Володя и сам может что-нибудь знать о Птице! Ну вдруг при нем в лаборатории о ней когда-нибудь говорили? Он ведь такой – что хоть краем уха услышит, никогда потом не забудет. Особое, понимаешь, чернодырное свойство.