Оказалось, что Довгоконь буквально вчера возвратился из поездки в Москву и ходил там в Художественный театр. На новую постановку «Синей птицы». Спектакль ему не понравился.

– Не, ну как хотите, а не понимаю я ихнего этого авангарда! Все, все, понимаешь ли, с ног на голову! Кладбища какие-то, смерти! Разве ж такое можно ребенку? Помню, раньше как приеду с семьей в Москву, так детишек обязательно во МХАТ на «Синюю птицу»! Такой был спектакль чудесный! Простой, понятный – вот тебе Хлеб, вот Вода, а вот, понимаешь, Сахар. Как в жизни прям, хоть и сказка. Всегда сам с удовольствием с детьми смотрел. А в этом году что? Придется, наверное, в цирк пойти. Ты как, Элюнь, хочешь в цирк?

– А ты, Аня, видела уже этот спектакль? – спросила Лёкина мама. – Сергей Денисьевич, познакомьтесь, пожалуйста. Это Аня, Лёкина подружка. Она приехала из самой Москвы учиться в нашем колледже на ветеринара.

– Да ну?! Из самой Москвы в наше богом забытое захолустье?! Ну и как тебе у нас? Скучновато небось опосля первопрестольной?

Аня вежливо отвечала, что природа здесь красивая, а скучать ей некогда – она много учится и работает на ферме.

– Природа – да! Природа у нас тут дай боже! Жалко, ты девочка. А то б я тебя на охоту с собой взял. Здесь такие места есть – нигде в мире ничего подобного нет, уж поверь мне, я знаю, я-то поездил! А воздух?! Ты заметила, какой у нас воздух? Можно ломтями нарезать и ложками есть! Не сравнить с московской загазованностью! Как вы там вообще живете, не понимаю!

Довгоконь поддел вилкой маринованный гриб, сжевал его, перевел дух и опять отхлебнул из стоящего перед ним бокала.

– Но тебе ж, кроме Лёки нашей, там и словом перемолвиться не с кем. Кто нынче идет в эти сельхозтехникумы? Деревенщина одна, от сохи.

– Нет, почему же? У нас в группе очень даже толковые ребята. Правда? – обратилась она за поддержкой к Лёке. Та пробурчала что-то невнятное. – Немного, правда, наивные.

– Наивные? Интересно… И в чем же эта их наив-ность выражается? Наверняка за девушками столичными ухаживать не умеют? – и Довгоконь подмигнул.

– Ну при чем тут девушки? Просто они вроде как большие, взрослые уже, работают. А до сих пор еще в сказки верят.

– В сказки? – Довгоконь усмехнулся. – Это в какие ж? Про домовых да про леших? В это, я тебе так скажу, любой русский человек в глубине души верит. Разве только если он в Москве вашей вырос… Там-то вы уж больно от народу оторвались.

– Не только в домовых. В Змея Горыныча или там в Жар-птицу.

Краем глаза Аня заметила, что остальные взрослые с тревогой прислушиваются к их разговору. Лёка под столом изо всех сил пнула Аню ногой. Но Аню уже понесло. Уж очень сильным оказалось искушение проверить разом все свои смутные догадки!

– Говорят, какие-то злые люди поймали Жар-птицу и держат ее в клетке!

На миг за столом воцарилась полная тишина. Но Довгоконь раскатисто расхохотался, и все облегченно перевели дух. Заулыбались. Лёкина мама подлила академику в бокал еще виски.

– Ох, давно так не смеялся, – сказал Довгоконь, утирая набежавшие от смеха на глаза слезы. – Ничего не скажешь, богатая у местных фантазия. Чего только не придумают! Только вот я не понял, почему эти люди обязательно злые? Разве держать птиц в клетках преступление?

– Так ведь в этой Птице все счастье мира!

– Ань, ну ты же умная девочка? Так рассуди логически. Допустим даже, ты права, допустим, в Птице этой и правда все мировое счастье. А ты вот чего сообрази: Птица-то, она ж дура. Везде летает, где хочет. Где, значит, пролетела, там и счастье. А какая, по-твоему, нашему государству выгода, если где-то там, на Востоке или Западе, в Америке или Африке, вдруг все станет суперски хорошо? Особенно если им, допустим, конкретно хорошо от того, от чего нам здесь плохо? А? Вот то-то и оно! Всегда наперед думать надо. А то – злые люди, схватили Птицу…

Ошеломленная, Аня смутилась и покраснела.

– Я думала, – пролепетала она, – я думала… Я думала, это все сказки!

– Так оно, конечное дело, сказки. Только ведь как там говорится? А, вот: «Сказка ложь, да в ней намек!» Нет, Леночка, спасибо, мне больше не наливай.

* * *

Только совсем за полночь удалось Ане дорваться до заветной книжки. Правда, глаза у нее уже слипались и прочитать удалось немного.

«Каждый год ранней осенью возвращается Жар-птица в наши края. Прилетает в село Горюхино, где – все знают – в саду у директора сельхозучилища N созревают из года в год самые крупные, самые красные в мире яблоки. Делает круг над садом. Подлетает к одной только ей известной яблоне и срывает яблоко.

Яблоко это не простое, а молодильное. Склюет его Птица, и крылья ее нальются силой, глаза обретут зоркость, перья ярче солнечного света засияют. И сможет она снова без устали кружиться по миру, разнося всюду счастье.

Потому и не стареет Птица, что каждый год в нашем краю созревает для нее новое яблоко».

Аня почувствовала, что строчки начинают расплываться у нее перед глазами. Директор… Небось теперь, когда нету Птицы, сам жрет по ночам свои яблоки.

А Ваня? Ваня же ведь директорский сын. Так неужели же он не знает…

– Милый, у тебя опять какие-то фантазии! – послышалось из-за стенки.

– Да нет же, точно тебе говорю – искорки! Искорки в обоих глазах! Я абсолютно уверен, что мне не почудилось. Ты, конечно, опять скажешь – глупости, но вдруг в нем все же начала завязываться какая-нибудь квазидуша?

– Ой, ну ты даешь! Душа! Сейчас ты еще о Боге заговоришь. Анджей, что ты как маленький! Наверняка в лаборатории лампочки новые бликуют, а ты уже себе навоображал!

– Лампочки? Ну может быть.

За стенкою помолчали, и Аня начала было опять засыпать.

– А Довгоконь сдал в последнее время, не находишь? Пил больше обычного, разболтался.

– Ну его можно понять. Птица-то стареет. Слабеет, тускнеет, того гляди на глазах помрет, а выхода никакого не видно. Васильич после твоей выходки на пушечный выстрел никого больше к саду не подпускает. И как тебя Довгоконь не убил тогда!

– Понял, наверное, что я это из любви, и проникся. Довгоконь тоже ж ведь человек.

– Скажешь тоже – проникся! Как-то мне не верится, чтобы Довгоконь был таким сентиментальным. Наверняка просто просчитал, что от живого ему от тебя больше пользы, чем от мертвого.

– Слушай, а как ты думаешь, может, и вправду ее потихонечку подпалить?

– Кого?!

– Да Птицу эту! Ведь так и сдохнет зазря! А была же гипотеза, что она в самом деле феникс? Горечавый что-то писал на эту тему со своей группой, вроде они какие-то доказательства находили. Вдруг ей эти яблоки в самом деле не нужны вовсе?

– Анджей, да ты спятил, что ли?! Спи уже! Господи, какие глупости тебе лезут в голову!

Аня похолодела. Если после слов Довгоконя у нее еще были какие-то сомнения, то теперь от них и следа не осталось. Птица есть. Она где-то в Журавликах. И ее надо выпустить. Сейчас, немедленно, а то будет поздно!

* * *

Рано утром, надев вчерашнее синее платье и наложив на лицо максимум макияжа, позаимствованного из Малгосиной косметички, Аня сбегала на центральную площадь, где возле памятника Садако еще в первый день приметила табачный киоск. Правда, тогда ее заинтересовали продававшиеся там открытки со здешними видами.

В киоске Аня купила блок «Мальборо». Подумав, с полдороги вернулась и прибавила к нему по паре пачек «Беломора» и «Собрания». Наверняка ведь у голов не только характеры, но и вкусы разные. Она б купила три разных блока, но денег у нее больше не было.

На конюшню Аня пришла на полчаса раньше, наврав Лёке, что хочет пройтись пешком и поближе рассмотреть красоты Журавликов. «Ну да, – грустно сказала Лёка, – пока что я тебе в таких делах не компания. Но скоро, – и глаза ее загорелись, – совсем скоро, может уже через пару недель, я наконец смогу бегать! И знаешь, что я тогда сделаю?» – «Что?» – «Запишусь на ежегодный марафон, пробегу его быстрей всех и получу майку с надписью: “Самый быстрый житель Журавликов”. Спорим?» Аня заверила Лёку, что нисколько в этом не сомневается.

В конюшне было тихо. Ни смеха, ни болтовни, ни скрипки. Лишь изредка всхрапывали да переступали с ноги на ногу в своих денниках кони. На цыпочках пройдя мимо двери, ведущей к Тито, Аня по знакомой лестнице спустилась вниз. Если кто встретится, скажет, что идет в туалет. Она едва не запуталась в хитросплетении коридоров, но вовремя сообразила, что идти следует на запах дыма.

Горыныч дремал, свернувшись в клубок. Две его головы лежали по сторонам хвоста, а одна сунула кончик хвоста в рот и, сладко причмокивая, посасывала его во сне. Слабые струйки дыма спиральками поднимались к потолку из ноздрей. Аня растерялась. Что делать? Будить? Не будить? А если проснется злой и не захочет с ней разговаривать? Но время шло. Наконец она неуверенно кашлянула.

– Ась? – немедленно встрепенулся Горыныч. – Кого там еще принесло? Поспать не дадут спокойно! Ща всех к чертям попалю! Угольков не останется!

– Здравствуйте! – испуганно пискнула Аня, прижимаясь к стенке. – Как поживаете? Я Аня из Москвы, помните? Я вам покурить принесла.

– Покурить? – Чешуйчатые кольца медленно развернулись, Горыныч поднялся на лапы и предстал перед Аней во всей красе. Все три головы улыбнулись и заговорили с ней разом. – А, привет!

– Помню-помню!

– Как сама-то?

– Насчет покурить не шутишь?

– Что вы! Какие шутки! Берите, пожалуйста! К сожалению, я не знала, что вы предпочитаете, поэтому взяла наугад.

Осторожно приблизившись, Аня одну за другой пропихнула пачки через решетку.

– А спички?

– Ой! – расстроилась Аня. – Извините, пожалуйста! Я сейчас! Я просто подумала…

– Да ладно тебе, я ж пошутил!

Ловко шевеля когтистыми лапами, Горыныч извлек из трех разных пачек три сигареты – ага, то есть она правильно догадалась насчет разных вкусов у разных голов! – выдохнул на каждую по искре, закусил фильтры и блаженно затянулся в три глотки.

– Красота! – выдохнул он в один голос. – Ну-с, так что тебе от меня нужно?

Аня замялась.

– Да ладно уж, колись!

– Ведь не зря ж ты приперлась ни свет ни заря, да еще и с подарочком?

– Говори уже, не тяни!

– Скажите, – решилась наконец Аня. – Вы что-нибудь знаете про Жар-птицу? В смысле… ну… я уже и так знаю, что она в самом деле есть. Но вы, может быть, знаете, где ее держат?

– Фью! – Змей Горыныч присвистнул. – Так вон оно что! А с чего ты вдруг решила об этом у меня спрашивать? Или надоумил кто?

– Я просто подумала… ну… раз вы сами существо необычное (она чуть не сказала «сказочное», но вовремя прикусила язык), то, наверное, можете знать и про других таких же существ.

Змей Горыныч помолчал. Потом две его головы усмехнулись Ане, а третья, та, что в очках, хитро ей подмигнула:

– Допустим, знаю. Тебе-то это зачем? Счастье себе решила выпросить?

– Ой, ну что вы! Зачем? У меня все и так хорошо!

– А на кой ляд тогда тебе?

– Понимаете, вы, наверное, не знаете, Птица ведь стареет. И если не съест в ближайшее время молодильное яблоко, может даже и совсем умереть!

– А у тебя что же, есть это яблоко? – Впервые за время разговора Горыныч посмотрел на Аню с интересом.

– Да нет, конечно, откуда?!

– Тогда я не понял. Вот найдешь ты Птицу – и что? Что станешь с нею делать?

– Я выпущу ее. И тогда она сама найдет свое яблоко.

– Чего?! – Шесть бровей Горыныча одномоментно взлетели вверх. – Ну ты даешь, москвичка! – И, запрокинув все три головы, Змей расхохотался. – Эка у тебя все просто! Пошла, нашла, выпустила. А ты не подумала, что Птицу охраняют? Да тебя к ней на пушечный выстрел не подпустят, дуреха! А и прорвалась ты к клетке – чем ты ее откроешь? Или, может, у тебя ключи есть? Или, думаешь, на шпингалет клетка эта самая закрывается? Крючочек откинула – и в дамках? А охрана в это время, конечно, стоять будет и на тебя, красивую, любоваться? А? Вот то-то и оно.

Змей Горыныч перестал смеяться и мрачно посмотрел на Аню шестью глазами:

– Думать надо. Всегда сперва головою думать. Не дал тебе бог трех голов, так ты хоть одною своею как следует думай. Прежде чем ею, единственной, рисковать и на рожон лезть без толку. А то – где Птица, подскажите, как пройти, пойду ее выпущу… Тьфу! Меня вон ты почему-то выпускать не рвешься. И в голову ведь не приходило, верно? Будто я тут, в этом подвале, по своей воле сижу. Ох, иди уже отсюда, Аня из Москвы! А то я нынче злой и как бы мне тебя не подпалить ненароком!

* * *

Она не помнила толком, как отъездила с ребятами на кругу, как – словно во сне – расседлала и протерла соломенным жгутом усталую, вспотевшую лошадь. Лошадь нежно всхрапнула ей в ухо и потыкалась в карман. Тут Аня вспомнила, что точно, у нее ж там завалялось яблоко. Простое яблоко, из столовой. Уже чуть высохшее и сморщившееся за пару дней, проведенных в кармане. Лошадь, впрочем, и таким не побрезговала. Схрумкала за милую душу.

Яблоки… А что, если все-таки поговорить с Ваней, директорским сыном? Вдруг удастся через него добыть яблоко? И если уж впрямь освободить Птицу невозможно, может, отыщется способ как-нибудь это яблоко ей передать?

Перед выездом из Журавликов они минут на десять заскочили в больницу, где из Лёки, по ее словам, выкачали литр крови на всяческие анализы. День икс приближался, и у Ани возникло чувство, что, несмотря на свои постоянные шутки, Лёка операции безумно боится.

* * *

С утра их вместо обычной физкультуры в спортзале погнали в конюшню. Выстроили всех на кругу. В качестве вступления начкон скороговоркой выдал в зубах уже у всех навязший речитатив:

– Вы ж будете ветеринарами! Станете работать в деревне. Асфальтовых дорог туда не проложено, грунтовые в весеннюю распутицу станут непроезжими. Об автомобилях и прочих благах цивилизации можете забыть. Вот он – ваш главный и основной транспорт. – Преподаватель потрепал по холке невысокого гнедого конька. – Стало быть, все вы, без исключения, должны уметь ездить верхом. Плохо ли, хорошо – меня не волнует. Небось вам не призы по конкуру брать. Главное, чтоб сумели сесть на коня и сколько-нибудь времени на нем удержаться. Управлять – это уж дело десятое. Умный конь хозяина сам куда хочешь довезет.