С Алексеем Гаврилычем – преподавателем фармакологии – они ходили на рассвете собирать листья наперстянки. Из них готовятся сердечные капли. По мнению Гаврилыча, листья наперстянки нужно успеть собрать до того, как на них выпадет роса. Поэтому Аня в тот день совершенно не выспалась. Пришла с занятий, упала на кровать и заснула не раздеваясь.

На гистологии они без жалости кромсали на малюсенькие кусочки свиную печенку, окрашивали полученные срезы, промывали их, высушивали и рассматривали под микроскопом. Под микроскопом печеночные срезы оказались разлинованы на крохотные квадратики. В уголочке каждого квадратика можно было, прищурившись, разглядеть три разноцветных полоски – красную, синюю и желтую: артерию, вену и печеночный проток.

На микробиологии они учились раскрашивать микробов по Грамму. Ведь лаборатория будет далеко, в райцентре, а ветеринар в деревне один. Так что хочешь не хочешь, а становись сам себе лаборантом.

Аня в процессе учебы расколотила подряд три предметных стекла и посадила на новенький голубой халат ярко-рыжее несмываемое пятно. Но какое это имело значение, если в результате она смогла любоваться в микроскоп видом аккуратненькой взаправдашней цепочки из стрептококков?

А ведь были еще и обычные школьные предметы – алгебра, геометрия, химия. Английский и литература. Да еще и латынь до кучи. И по всему этому все время что-нибудь задавали, и надо было как-то выкраивать время готовить эти задания.

А в сутках, между прочим, по-прежнему было только двадцать четыре часа.

Дядя Петя не врал! Учиться на ветеринара оказалось очень и очень трудно.

* * *

Лишь в пятницу, когда впереди было аж два выходных, у Ани наконец-то выдалась свободная минутка.

«Идея написания этой книги возникла у меня через год после окончания педагогического института. По распределению я попал за тридевять земель, в такую глухомань, что люди там не только слыхом не слыхивали о всколыхнувших нашу страну войнах и революциях, но по-прежнему даже верят в сказки.

Сперва я лишь удивлялся, когда, рассказывая байку о якобы виденной им русалке, рыбак зачем-то разводит в стороны руки, чтобы поточней показать размер хвоста. Или баба, расхваливая особо тонкую пряжу, прибавляет, что такую под силу спрясть одному лишь их семейному домовому.

Потребовалось время, чтобы понять, что для местных жителей это не просто слова. Люди здесь и вправду верят, что в пещере за горой живет Змей Горыныч, а в небе нет-нет да и промелькнет Жар-птица.

Поначалу я посмеивался, но потом осознал – в руки мне попал настоящий клад! Жизнь и быт сказочных персонажей в устах местного населения обросли таким количеством подробностей, что рука моя волею-неволею потянулась к перу.

Записать! Увековечить! Ведь наверняка уже завтра от всего этого не останется и следа! Лесные тропинки сменят широкие асфальтированные дороги. В избах вспыхнет электрический свет. Не станет и самих изб – вместо них в деревнях будут выситься кирпичные дома со всеми удобствами, с водопроводом и паровым отоплением. Коровы и свиньи переберутся в большие светлые животноводческие комплексы, где станут работать улыбчивые сотрудники в белых и голубых халатах. Поля станут пахать трактора, а урожай убирать комбайны. Дети пойдут учиться в школы, где узнают наконец, что сказки – обман. Все это неизбежно, ведь грядущий прогресс неостановим.

Но пока это прекрасное завтра еще не настало, я постарался собрать и записать бытующие в здешних местах сказки, поверья и мифы, дабы уберечь их от забвения и сохранить для будущих поколений».

* * *

Лёка села на переднее сиденье, рядом с отцом. Володя с Аней устроились сзади.

Аня настолько устала, что почти сразу же закрыла глаза и все путешествие в Журавлики проспала на плече у Володи. Даже лая собак сквозь сон не услышала. Даже о том, что, похоже, какое-то дерево швырнуло им вслед камень, догадалась, только проснувшись и увидев на стекле, прямо над своей головой, расходящуюся сеточку трещин.

Проснулась уже у самого КПП. Открыла глаза. Оказывается, во сне она немного съехала с Володиного плеча. Он слегка откинулся, и теперь Анина голова лежала прямо у него на груди. Примерно там, где должно было биться сердце. Аня отстранилась и положила ему на грудь руку. Под рукой ничего не билось. Убрала руку, снова как можно плотнее прижалась к Володиной груди щекою и ухом. Ребра – да, вполне себе ощущались. Но под ними была полная тишина.

– У тебя что, вообще нет сердца?!

– Подумаешь, сделала открытие! Тебя ж вроде как предупреждали.

– Да, но…

– И? Тебя что-то смущает?

Аня подняла голову, протерла глаза. Пригладила волосы, спутавшиеся и превратившиеся за время пути в воронье гнездо. Все-таки она еще не до конца проснулась.

– Слушай, скажи мне честно, там, – она коснулась его груди, на сей раз легко-легко, кончиками пальцев, так, словно боялась дотронуться, – там что же, совсем ничего нет? Совсем-совсем ничего?

Он снял очки, и в глазах его неожиданно блеснула маленькая искорка.

– Там ты, – просто ответил он.

* * *

– Ань, ну как же ты без телефона?! У меня ж все сердце за тебя изболелось!

– Мама, поверь мне – телефон вовсе не является предметом первой необходимости! – Уж это-то Аня теперь точно знала.

– Ну как ты там? Учишься, здорова?

– Здорова, учусь.

– Кушаешь хорошо?

– Хор-ршо. – Аня от раздражения даже скрипнула зубами. – Да все у меня нормально!

– Не скучно тебе? Не жалеешь, что так далеко уехала?

– Не жалею. Не скучно. Скучать некогда.

– А погода как? Не холодно у вас?

– Не. Не холодно. А если что, у нас печка есть.

– Какая печка?! С дровами?! Да от нее же угореть можно!

– Ой, мамочка, не волнуйся. Это… так просто. Фигура речи. Я пошутила.

– Шуточки у тебя. Я уж было поверила. Не пугай меня больше так. Еще скажи, что вы воду из колодца на коромысле таскаете.

– Что ты, мамочка! Конечно, нет! Вода у нас в кране. – Вот только она ржавая и холодная. Но этого Аня маме благоразумно сообщать не стала.

Клятвенно пообещав через неделю снова выйти на связь, Аня нажала отбой и набрала номер Славки.

– Привет! Я смотрю, интернет все-таки сыскался?

– Типа того. А ты можешь определить, где я?

– Погоди… Тут какие-то сложности…

– Ладно. Оставь это на потом. А как насчет моей просьбы? Удалось что-нибудь нарыть?

– А ты что, не смотрела еще? Я тебе там скинул кое-чего. Не знаю, пригодится или нет, только уж больно забавно. Какие-то однотипные глюки, наблюдавшиеся у контуженных немецких летчиков, сбитых над Энской областью в период Второй мировой войны. Медицинское исследование, гугл мне с немецкого перевел, качество – сама понимаешь. Представь – они все как один утверждали, что непосредственно перед катастрофой видели над собой в небе трехголового змея. По описаниям, как есть вылитое чудо-юдо. Вот бы узнать, чем их таким в люфтваффе перед вылетом накуривали?

– А про Жар-птицу?

– Про Птицу ни слова. Ну если не считать опять же предсмертного бреда какого-то узника сталинского ГУЛАГа. Он ее зимой тридцать четвертого где-то в ваших краях вроде бы в небе видел и, пока она летала над головой, чувствовал себя пьяным от счастья. Надо полагать, и до этого не вполне трезвый был. Ладно, сама потом поглядишь. Ты лучше скажи, если не секрет, на кой тебе сдалась вся эта фигня? Проект по фольклору местному пишешь? Краеведение заставили изучать?

– Типа того. Вот что – расширь-ка ты, пожалуй, поле поиска. Любые упоминания про Жар-птицу – на любых языках, в любой точке мира, но только чтоб после Второй мировой войны.

– Слушаюсь, товарищ начальник!

– И, Славка, если тебе удастся вычислить, откуда я тебе сейчас звоню, попробуй хакнуть какую-нибудь близлежащую базу данных. Все равно что.

– Что, например? Сбербанк можно?

– Да хоть сбербанк. – Аня хихикнула. – Но лучше бы что-нибудь наукообразное.

– Лады. Добычу, если что, пополам?

– Да без базару! Ну, чмоки!

И она отключилась.

* * *

Отмокнув в ванной и переодевшись в махровый халат, Аня почувствовала себя вновь человеком. Закрылась в комнате, улеглась и уткнулась в книжку. Благо Лёка умчалась навещать подружек и никаких ее сестер с братьями и племянниками на сей раз поблизости не наблюдалось.

«О домовом. Домовой имеется во всякой уважающей себя семье. Про домового говорят, что рождается он мудрым старцем, живет семьсот лет, а умирает беспомощным и неразумным младенцем.

У ремесленников и мастеровых домовые обычно в совершенстве овладевают ремеслом хозяев. (И то – за семьсот лет как не овладеть-то!) Домовые способны выполнять всякие тонкие, недоступные людским рукам операции. В их маленьких сморщенных головешках хранятся редкие, давно всеми позабытые технологические процессы. Молодой мастер, если чего не знает, всегда спросит у домового.

Было бы неплохо внедрить домовых в штат строящихся заводов и фабрик нашей молодой Советской Республики вместо политически отсталых буржуазных спецов.

Домовые любят малых деток да котиков. Хорошо чувствуют приближение беды. Рассказывают, что перед голодомором и Мировой войной по всем деревням домовые выли.

Леший разгуливает по лесу в красной рубахе, из-за чего его легко можно принять за агитатора или комсомольского активиста. Но, приглядевшись, замечаешь, что рубаха на нем всегда надета наизнанку, то же и с тулупом.

Лешему под силу спутать в лесу все тропинки. Много есть рассказов о том, как человек, заблудившись, вдруг непонятно как оказывался на опушке или на вершине дерева с еловой шишкой в руках.

Кикимора бывает болотная и лесная, в зависимости от места жительства. Тело у нее худое, а голова маленькая, с острой макушкой.

По осени высоко в небе случается увидать Жар-птицу, вестницу счастья. По поверью, показывается она не всем, а только светлым душою. От остальных Птица прячется за облаками. Рассказывают, что живет Птица вечно, не размножаясь и не откладывая яиц. Косвенно из этого можно понять, что во всем мире есть только одна Жар-птица, но, хотя летает она повсюду, осенью неизменно возвращается в наши края ко времени сбора яблок…»

Внизу неожиданно послышались голоса. Аня с сожалением отложила в сторону книжку – и вовремя. Дверь в комнату распахнулась, и Лёка, взъерошенная, раскрасневшаяся, с пылающими, как угли, глазами, вихрем ворвалась и бросилась на кровать с ногами.

– Ненавижу! – кричала она, пиная изо всех сил подушку. – Всех-всех ненавижу! Приезжаешь раз в неделю отдохнуть, думаешь расслабиться, а тут вот тебе!

И она показала Ане фигу.

Аня уже привыкла к бурным проявлениям Лёкиных чувств и только привычно обшарила взглядом комнату в поисках тяжелых и острых предметов.

– Лёка, успокойся! Что, и меня тоже ненавидишь? Прекрати ругаться и объясни толком.

– Тебя – нет. – Лёкины длинные руки обвили Анину шею в поисках поддержки. – Но ругаться я еще даже не начала. Прикинь, у нас сегодня, оказывается, гости! Причем не какие-нибудь там друзья-родственники, с которыми можно запросто в халате, с мокрыми волосами в кухне по-человечески посидеть.

– А кто? Президент? Министр?

– Бери выше! Академик Довгоконь с чадами и домочадцами! Нет, ну могли они хоть как-то предупредить! Телеграмму бы на почту отбили. Ведь знала бы, ни за что б сегодня домой не поехала. Редкостно мерзкий дядька, и главное, все при нем должны как по струночке!

– Что, и домочадцы такие же?

– Ну, Элюню ты уже видела. Правда, меня она побаивается, так что особенно выступать здесь не станет. А жена у него… да так, ни рыба ни мясо. Из аспиранток бывших его. Мама говорит, у Довгоконя все жены из аспиранток всегда.

– Все?! Сколько ж их у него было?

– А я знаю? Штук семь точно, а то и больше. Мама с некоторыми из них до сих пор в «Одноклассниках» переписывается. Ладно, Аня, чего сидим? Пошли, что ли, переодеваться.

– Мне лично не во что. – Все, что у Ани было с собой, она час назад запихнула в стиральную машину. Оставались еще майка и джинсы, отложенные для завтрашнего посещения конюшни, но вряд ли Лёка имела в виду что-нибудь подобное.

* * *

Академик Довгоконь оказался мощным, богатырского сложения дедом, на вид лет восьмидесяти, однако из тех, кого даже топором не убьешь. Академик много ел, еще больше пил, раскатисто смеялся застольным шуткам и делал двусмысленные комплименты Лёкиной маме, которая в ответ лишь загадочно улыбалась и вновь наполняла его бокал.

Больно щипнул за щеку сперва Лёку, а следом за нею Аню: «Чтоб никому не обидно! Эх! Смерть люблю молодежь! Это чья ж такая? Что-то не припомню!» К счастью, дожидаться ответа не стал, а немедленно повернувшись к девочкам спиной, заговорил с Лёкиным папой об успехах новой серии экспериментов:

– Что? Целый гараж? Да еще вместе со стоящей в нем вольвой? Вот эт я понимаю! Это вам не хухры-мухры, столики-цветочки! А вольва эта самая чья ж была? Ах, Самойлова? А он-то сам в курсе уже? Ах нет еще?! Ну, ребят, я с вас угораю! Вот за это и выпьем!

Жена Довгоконя, женщина лет сорока, несмотря на искусно наложенный макияж и стильную, дорогую одежду, на фоне мужа выглядела бледно. Она почти не раскрывала рта. Эля рядом с ней напоминала экзотический цветок.

Поначалу Аня не понимала, почему все кругом, восхищаясь Элей, без конца твердят: «Вылитая мама! Копия!» Но потом пригляделась и увидела, что чертами мать и дочь в самом деле очень схожи. Наверное, в юности Элина мама была настоящей красоткой.

На Ане было шелковое синее платье. Короткое, прямое, с треугольным вырезом. Позаимствованное из гардероба Лёкиной сестры Малгоси. На Малгосе, с ее длинными, от ушей, ногами и волной пепельных кудрей, платье это, надо полагать, обалденно смотрелось. Но оно и Ане шло: темно-синий цвет выгодно оттенял загоревшую за неделю работы на ферме кожу и хорошо сочетался с ее темными волосами и карими глазами. Платье выглядело простеньким – той кажущейся простотой, которая отличает дорогие и качественные вещи. Взглянув в зеркало, Аня показалась самой себе незнакомой и повзрослевшей по крайней мере лет на пять.