– Зачем?

– Как «зачем»?! Для меня! Я ж был стратегическое оружие!

– Я ж не металлический, а живой, меня приборы ПВО не регистрируют.

– А дальнобойность у меня дай бог всякому! Туда дохнешь, сюда дохнешь…

– Летишь потом домой, на душе праздник, позади выжженное пространство…

– Вообще-то странно. Я думал, современные девицы все курят.

– Нет, я – не курю. – Анина голова трещала, мучительно пытаясь переварить информацию. Действительно, жаль, что она не курит. Говорят, в подобных случаях помогает.

– Что, и не пробовала никогда?

Аня помотала головой.

– Да откуда ж ты взялась такая? Здешняя молодежь сюда вечно курить бегает, но тебя я что-то раньше не видел.

– Из Москвы, – ответила Аня, развернулась и опрометью помчалась к выходу.

* * *

Разговор за столом к Аниному возвращению уже иссяк. Народ начал расходиться.

– Слышь, Ковальская, – подошел к ним во дворе Юрка-цыган. – Вы завтра с утра обратно?

– Естес-стно.

– Можно мне с вами?

– А ты разве не верхом? – удивилась Лёка.

– Не в этот раз. Хромает у меня Бурый.

– Что ж с тобой сделаешь? Возьмем. Только мы рано выедем, часов в семь. Ты как насчет рано встать?

– Так на автобусе если, это вообще в пять утра, и молись потом всю дорогу, чтоб они в Троегорье с нашим не разминулись. Вот только… отец твой как? Возражать не станет?

– А что ему? В машине же полно места, а ты тощий, что твой Кощей.

– Ой, да почему он мой? – Юрка поморщился. – В смысле я хотел сказать, не такой уж я и худой. Вон у меня какие мускулы, – и он согнул руку, демонстрируя бицепс.

* * *

В семь утра было еще прохладно, хотя день обещал быть жарким. Аня с Лёкой стояли у клумбы во дворе и ждали Лёкиного отца. Он поехал в институт за Володей.

Бумс, радостно лая и болтая ушами в воздухе, нарезал вокруг них круги.

– Совсем он у меня в Учгородке одичал, – вздохнула Аня. – Забыл уже, как в городе себя вести надо. И как я его такого в Москву теперь повезу?

– Заждались? А вот он я! – Взлетев с разбега на клумбу, Юрка подпрыгнул, перевернулся в воздухе и прошелся на руках, приминая пушистые соцветья ладонями. – Привет всей честной компании!

Аня и Лёка прыснули.

– Сейчас тетя Клава из того подъезда как выскочит, как выпрыгнет и так тебе наподдаст, что мало не покажется, – пригрозила Лёка. – Она над этой клумбой, как над ребенком, трясется.

– Серьезно? Не, я так не играю! А где ж здесь еще кувыркаться? Сплошной асфальт кругом.

– Ну строили ж для нормальных людей, не для клоунов.

– И это, по-твоему, нормально, да? – Юра сделал широкий жест, обводя рукой окружающее пространство.

– А что не так?

– Ну не знаю. Кому как. Я лично в ваших Журавликах задыхаюсь. Понаставили домов друг к другу впритык. Каменные мешки какие-то. Сплошные стены, и горизонта не видно.

– Дался тебе горизонт! Знаешь, Цыган, у тебя, похоже, клаустрофобия. Подумай зато, как тут все близко – и школа, и магазины, и поликлиника.

– Так я здоровый, на фиг мне твоя поликлиника?

Подъехал Лёкин отец, и все стали садиться в машину.

Володя был так же мрачен, как и на пути сюда. Ни с кем не поздоровался, сел молча, как истукан, и уставился сквозь очки в пространство. Лёка, не любившая рано вставать, почти сразу зазевала и уснула. Юрка сперва молчал, потом стал потихонечку насвистывать.

Когда впереди показались первые собаки, Аня вспомнила, о чем хотела его спросить.

– Юр, ты разве живешь в Журавликах?

– Ни боже мой! Я б тут назавтра помер!

– А почему тогда с нами едешь? Где-нибудь поблизости живешь?

– Ну да, считай, что поблизости. В Куркино, за рекой. В ясную погоду с набережной в Журавликах нас очень даже хорошо видно. Попроси вон ее, – он кивнул на Лёку, – пусть она тебе в следующий раз покажет. Недалеко. Для тех, кто плавает хорошо. Потому что Горюха там как раз разливается. Широкая делается, что твоя Волга. Прямо у берега глубоко. А весною что там творится!

– А как ты оттуда в Журавлики попадаешь?

– А я плаваю хорошо. Особенно если подо мной вдруг плот или лодка.

– То есть ты хочешь сказать, что вот так запросто садишься в лодку, переплываешь реку, пристаешь к другому берегу и чешешь себе куда хочешь? А так разве можно? Разве берег не охраняется?

– Ну, можно или нельзя – это уже другой вопрос. А охрана… Ну да, катера какие-то ходят, прожекторами по ночам светят. Но как-то они сами по себе, я сам по себе.

– Как это?

– Ну как? На катерах же этих люди пришлые. Приехали – уехали, отслужили – домой вернулись. А я ж здешний! Каждый камешек что на этом, что на том берегу наизусть знаю.

– Надо же! А я думала, цыгане нигде подолгу не живут, кочуют с места на место. Или это раньше так было?

– Почему, и сейчас бывает. По весне снимутся, и вперед. В Москву там или в Питер, в Ростов, в края какие-нибудь теплые. Но к осени все обычно возвращаются. Наши здесь уже больше века стоят. Кто зимует только, а кто и весь круглый год живет.

– Юр, а ты почему решил на ветеринара учиться? Из-за лошадей?

– Из-за лошадей, но не только. Хороший ветеринар, он ведь, знаешь, во всем должен понимать. И в лошадях, и в людях, и даже вот, например, в медведях.

– В медведях? А при чем тут медведи? У вас что, и медведи есть?!

– Конечно! Мы их танцевать учим. Не слыхала, что ль, никогда? Между прочим, у нас в поселке самые крутые цыганские вожатые медведей живут! Да и меня самого, считай, медведица вырастила.

– Ну это ты, Юрка, врешь! Не может такого быть! Как это – медведица вырастила? И не съела? А мама твоя где была?

– Мамке моей не до меня было, она с меньшими возилась. Настоящая цыганская женщина – каждый год с пузом. А мы, как подрастем, расползаемся сразу, как тараканы. Я старший, раньше всех сообразил, что в медвежатнике и тепло, и сытно. Марта мне заместо матери стала. И вылижет, и согреет, и в обиду не даст, и овсянкой с мясом поделится. Она меня знаешь как от отца защищала! Я маленький, честно сказать, тот еще оболтус был! Такое вытворял – самому вспомнить страшно! Ну отец, ясное дело, чуть чего – за ремень. Я сразу к Марте. Знал, что отец так вот, дуриком, в клетку за мной не полезет. Марта у нас строгая была и огромная, как гора. Никому баловства с собою не позволяла. Но я ее почему-то не боялся. Может, глупый еще потому что был. Или чувство какое-нибудь шестое. У меня, знаешь, и теперь такое бывает – смотрю на кого-нибудь, неважно зверь или человек, да вот хоть на тебя, и сразу же откуда-то мысли его знаю.

Юрка хитро скосил глаза.

Аня почувствовала, что краснеет. Хотя, честное слово, ни о чем таком она не думала.

– Может, твоя Марта оборотень была?

– Не знаю, при мне не оборачивалась. Короче, знал я откуда-то, что Марта меня не тронет. И вот, значит, как проскочу у нее под брюхом, как засяду в другом конце клетки. Ну отец постоит, плюнет, ругнется да и уйдет.

– А где сейчас Марта?

– Где-где. С тех пор знаешь сколько воды утекло. Нет больше нашей Марты. Убили.

– Как, почему?! Отец твой, что ли? Она на него набросилась?

– Нет, почему отец? Ни на кого она не бросалась. Марта, она умная была, в другой раз даже поумней человека. Просто… Ну вот как тебе объяснить… Людей вон тоже, случается, убивают. А в Москве, скажешь, не так, что ли?

Аня задумалась. На ее памяти никого из живущих поблизости не убивали. Сосед, правда, как-то замерз по пьяни. Прямо перед подъездом. Не смог, видимо, код набрать. Но это ж он сам замерз.

Нет, в сети-то она, конечно, читала…

– Ань, ты чего задумалась-то? Учти, много думать вредно. Индюк вот, знаешь, тоже…

– Знаю. Сотый раз уже слышу.

– Ну ты это, ты не обижайся, ладно? Ты, Ань, лучше знаешь чего? Ты приезжай когда-нибудь к нам в поселок! Вообще-то у нас чужих не любят. Но тебя уж я как-нибудь проведу. Ты тем более черненькая, на наших похожа. Скажу, своя. Из Москвы. С трех вокзалов. Весной приезжай, когда медвежат новых привезут. Знаешь, медвежата мелкие такие прикольные!

* * *

Бухгалтерия в главном корпусе выдала Ане кучу новеньких хрустящих бумажек, и теперь Аня сидела в столовой, наслаждаясь вместо обычных своих «гарниров без ничего» свиной отбивной на косточке, и лениво обдумывала, что б еще такого взять на добавку.

Жизнь все-таки была прекрасна! Вопреки ободранным, саднящим рукам и ноющей боли в плечах и спине, не оставлявшей Аню с тех пор, как они с Лизой раздали с утра стельным коровам два мешка витаминной подкормки в виде сочных смолистых сосновых игл. Эти мешки с иглами оказались дико тяжелыми. Каждый из них был примерно Ане по пояс. Когда, потянув на себя горловину, Ане не удалось сдвинуть мешок с места даже на миллиметр, она сперва растерялась. Они что, издеваются? Разве она сможет такое поднять? Она ж девочка!

– Не так, не так! – как всегда, подоспела на помощь верная Лиза. – Так ты себе спину сорвешь! Смот-ри, как надо! Подлезь под мешок, держи его рукою через плечо и сама потихонечку с ним поднимайся.

Под Лизиным руководством Аня взгромоздила на себя мешок и, пошатываясь, побрела между кормушками, стараясь рассыпать иголки более-менее равномерно вправо и влево.

К середине ряда мешок ощутимо похудел и его стало можно нести в руках. Под конец же мешок и вовсе сошел на нет, так что остатки иголок Аня раскидывала в кормушки играючи, почти забыв о том, как трудно было вначале.

Слава богу, это был их последний день на ферме. С завтрашнего дня на практику выходил второй курс, а они наконец-то должны были всерьез приступить к учебе.

Вот только пустят ли ее без халата?

– Аня! – послышалось под окном. – Да Аня же! Ну сколько тебя можно ждать? Выходи скорей! Ну что ты там, не наелась еще? В случае чего, у меня с собой бутерброды есть.

Господи! Она совсем забыла, что по дороге в столовую встретила Костю и они сговорились после обеда куда-то вместе пойти. Куда именно, Костя не сказал, только уверял, что это очень важно и срочно.

– Аня, ты еще долго?

Голос у Кости громкий. Не голос, а прям-таки трубный глас. В столовой все стали оборачиваться, тыкать в Аню пальцами и хихикать. Дескать, вот она, сама из Москвы да еще с кентавром здешним гуляет.

Аппетит у Ани сразу пропал. Черт с нею, со второй котлетой.

– Ну вот она я, нечего орать на весь мир. Что хоть случилось-то?

– Ань, слушай, в Троегорье сейчас пойдет грузовик с прицепом! Раз в сто лет такое бывает! Ну нам же с тобой нужно где-то халаты купить? Скорей, а то «Спецодежда» закроется!

Разом позабыв и про чужие косые взгляды, и про свою ноющую спину, Аня подпрыгнула и с радостным визгом повисла у Кости на шее. Значит, все-таки она не окажется первого сентября единственной студенткой, пришедшей на занятия без халата!

У всех, у всех были халаты! Лёка собиралась надеть халат свой мамы – импортный, немнущийся, не просто белый, а с каким-то неуловимо нежным кремовым оттенком. Он ей был почти впору, Бетка только снизу его чуть-чуть укоротила.

Лизе халат перешел в наследство от одной из прошлогодних выпускниц. Еще с утра Лиза прокипятила его в ведре на плите и как следует накрахмалила. Теперь, отглаженный и хрустящий, халат висел у нее в комнате на плечиках. Хотя вполне мог бы и в углу постоять – крахмала на него Лиза не пожалела.

– С ума, что ли, сошла? Задушишь! – Аккуратно расцепив Анины руки, Костя снял ее с шеи и поставил на дорожку. Но по тому, как светились Костины глаза, видно было, что он доволен.

* * *

Ехали они совсем недолго, Аня даже успела удивиться – из-за чего, собственно, сыр-бор. Такое расстояние наверняка без труда можно пройти пешком, пусть не за полчаса, а за час-два-три.

На въезде их встретили ряды одинаковых, как близнецы, пятиэтажек из красного кирпича. За ними потянулись пыльные, ни разу не асфальтированные улочки деревянных домов с покосившимися штакетниками и длинными канавами, тянущимися по обеим сторонам. В канавах цвела стоячая вода и оглушительно квакали лягушки. Через эти канавы ко входу в каждый дом были переброшены шаткие мостки.

За мостом по другую сторону реки высились длинные грязно-розовые строения. Про них Костя сказал, что это ткацкая фабрика. Еще при царе Горохе построена, но все еще действует. Уникальное полотно какое-то ткут.

– А где же горы? – спросила Аня, крутя во все стороны головой. Не то что трех гор – малюсенького холмика ни с какой стороны не наблюдалось.

– Горы? – недоуменно переспросил Костя. – Какие горы? Пошли скорей, не то опоздаем!

– Так Троегорье же!

– А! – до Кости наконец-то дошло. – Да не горы, а горе. Сплошное. Раньше тут вообще самые гиблые в районе места были. Болота непроходимые, комары, малярия. Ну, когда фабрику строили, подсушили все, конечно, немножко.

В магазин они все-таки успели. Хоть и перед самым закрытием.

Магазин располагался в дореволюционном складском помещении. Потолки были высоченные, так что Костя вошел без труда. У дверей только немного пригнулся, чтоб притолоку не задеть.

Халатов на вешалке висело сколько угодно – белых, синих, розовых, голубых. И черные тоже были. Аня в два счета выбрала себе три вполне симпатичных. Белый – для занятий и розовый – просто потому, что он ей шел. Черного халата Аня решила не покупать. Вместо черного она взяла темно-синий.

С Костей вышло сложнее. Не то чтобы халата на него не нашлось. Просто он сам себе в халате не нравился. Рукава на плечах и в локтях чуть не лопаются. Низ на седловине складками собирается и свисает во все стороны по-дурацки. Натуральный конь в пальто. В глубине души Аня была с ним согласна. Но вслух высказалась нейтрально. Мол, нечего придираться, форма есть форма. Накинул сверху – и ладно. Костя возразил, что тогда вообще непонятно, зачем они сюда тащились. На плечи и скатерть можно набросить, и простыню. Замотаться, как в тогу, – вполне, кстати, прикольно выйдет. Он раз пробовал, ему идет.

Продавщица начала злиться. Пора было закрывать магазин. Наконец у нее окончательно сдали нер-вы. С тяжким вздохом продавщица рванула в подсобку и вынесла оттуда хирургические костюмы, заказанные, по ее словам, специально для районной больницы.