– Да спит она давно без задних ног! В их возрасте это просто – не успела голову до подушки донести, сразу отключилась. Так в чем ты там видишь сложности, милый?

– Ну он какой-то сам не свой, на себя не похожий. Не хотел с нами ехать. Еле уговорил его сесть в машину. Не хотел оставаться один. Согласился, только когда я перенес в его комнату комп. Был бы это человек, сказал бы, что в нем явно проснулся характер, и черт знает куда это нас теперь заведет!

– Но он не человек! Ты все время об этом забываешь. Это просто такой дизайн! Пустота, оформленная оригинальным образом. И пустота эта требует постоянного заполнения. Это ж элементарно! Он копирует поведение подростков, с которыми проболтался всю эту неделю.

– Да, но он иногда так смотрит… у него иногда такие глаза… в них что-то такое мелькает… Словом, ты уверена, что за всем этим нигде не прячется личность?

– На все сто! Да там попросту негде прятаться! Он весь как на ладони! Одни эмоции и инстинкты! Да и те заимствованы из окружения. Помнишь, что с ним делалось, когда охранники смотрели по ночам порнофильмы? Ох уж эти его пылкие юношеские взгляды! Да мне стоило в дверь войти, как он весь начинал дрожать и вибрировать. Вот увидишь, завтра, только я появлюсь, от его сопротивления сразу и следа не останется!

– Ой ли? Не слишком ли ты самонадеянна, моя дорогая? Мне показалось, он не в шутку увлекся этой московской девочкой.

– Пфф! И придет же в голову! Просто она наиболее яркий из окружающих его сейчас теплокровных объектов. Милый, давай спать. Завтра вставать рано…

– Да, собственно, уже можно сказать сегодня.

Голоса стихли. Аня лежала, застыв в неудобной позе, едва дыша и боясь повернуться. Ведь если ей так хорошо слышно их, то и им, без сомнения, будет прекрасно слышно ее.

* * *

Утро встретило Аню бесхитростной песенкой щегла. Клетка висела в соседней, распахнутой настежь, пустой и аккуратно убранной спальне. Часы на стене показывали полдевятого.

Вчера Аня все-таки уснула, скорчившись и изогнувшись под немыслимым каким-то углом. К утру у нее все тело одеревенело, руки и ноги кололо точно иголками. Зато мерзкий осадок от нечаянно подслушанного разговора слегка поулегся. Не то чтоб она услышала что-нибудь для себя неожиданное. Но неприятно, что Володю так откровенно используют. Вообще, неприятно, когда кого-то используют. Хоть и на благо всего человечества.

Позевывая и разминая на ходу затекшие конечности, Аня спустилась в кухню. Усталая и невыспавшаяся Бетка кормила детей молоком с корнфлексом.

– Кофе? – предложила она.

– Спасибо, я сама как-нибудь. Скажи только, где чего. У тебя, как я погляжу, и так дел по горло.

– Да уж! Одно слово – не ходите, девки, замуж, замужем невесело. Вон Малгося – умница какая! – разогнала женихов и теперь на стажировке в Англии прохлаждается.

– И вовсе не обязательно! – возразила Аня. – Вон ваша мама – и в науке преуспела, и детей пятеро, и сама молодая и красивая!

– Наша мама особый случай! – сказала незаметно подошедшая Лёка. – Не всем такая удача выпадает.

– Это все папаня расстарался, – проворчала Эльжбета. – Экий молодец! Это ж надо – из сотен яблок выбрать одно! Все равно что в лотерею миллион выиграть! Все думаю – неужто ему и вправду так свезло? Может, все-таки подсказал кто-нибудь? Ты как думаешь, малая? Может, способ какой есть?

– Ой, Бетка, отстань! Не можешь успокоиться, что твой Игорь после всех ночных мытарств принес тебе обычный белый налив? Ну и не шла бы за него, раз он такой лох!

– Умная какая! Что ж мне, по-твоему, в старых девах куковать, что ли? Чего дожидаться? За тридцать лет никто еще папенькиного подвига не повторил! Вот я и думаю – чего-то не так в их лав стори, чего-то они темнят-скрывают!

– Доброе утро! Да наши родители вечно темнят! Словечка в простоте не скажут. Профессиональная деформация.

– Факт! Ни за что б не хотела сделаться как мама!

– Да тебе и не светит. Вон на ляжках-то какой целлюлит.

Бетка вспыхнула и поплотнее запахнула халат.

– Слышь, малая, ты что-то язык распустила! Смотри лучше учись хорошенько.

– А то что?

– А то, что как обломится с операцией, тебя и две вечных молодости не спасут! Два века горб, что ли, таскать станешь? А так хоть умная будешь. Целлюлит, кстати, чтоб ты знала, на раз смывается мертвой водой. А вот…

– Извините, где у вас сахар? – громко перебила Аня. Они так орали, что ей сделалось страшно. Казалось, две любящие сестрички вот-вот вцепятся друг другу в волосы.

– В зеленой банке! – хором ответили сестры, одновременно поворачиваясь к Ане. И, словно только сейчас вспомнили о ее присутствии, начали наперебой предлагать ей хлеб, масло, сыр, колбасу, йогурт…

* * *

Бумсу Журавлики нравились. Он в них чувствовал себя как рыба в воде. Бумс ведь был городской собакой. Все эти леса, поля и реки его немного нервировали.

Ане в Журавликах было странно. Они казались ей чересчур прекрасными. Как мираж или декорация. Будто зайдешь за соседний дом, а там – обрыв, облом, лес и деревня без электричества.

Но Журавлики оказались довольно обширными. Они вышли с Лёкой с утра «на полчасика прошвырнуться» и даже за полтора часа еще не осмотрели всех здешних красот. Правда, двигались они неспешно, Лёкиными темпами.

– А это наш Дом культуры. Красивый, да?

– Да, просто как дворец из сказки! Купол, башенки… Сейчас так уже не строят. Давно он у вас стоит?

– С после войны. Немцы пленные строили. Цвет только меняют все время. Сейчас он, видишь, розовый. А раньше, в моем детстве, салатовый был. По-моему, салатовый красивее. А в том крыле кружки разные – хореография, театральный, художественный. Я сюда на музыку ходила.

– Фортепьяно?

– Оно. И хор по субботам. У тебя тоже?

– А то! Но я ходила в обычную московскую музыкалку. Первый этаж большого жилого дома, и никаких тебе башенок. Под куполом этим наверняка акустика обалденная!

– Да, там у нас большой зал. Концерты разные, спектакли. То к нам кто-нибудь приезжает, то свои – барды всякие, театр народный. Мама моя тоже в молодости в театре играла.

– А сейчас почему не играет? У нее ж вроде как вечная молодость?

– Не знаю даже. Это до меня еще было. Говорит, она все это уже переросла и теперь ей не интересно.

– Лёка, но это правда? Ну, что твой папа принес ей молодильное яблоко, она его съела и не стареет? А где он его взял? В какой-нибудь лаборатории здешней вывели?

– Нет. В здешних лабораториях до такого пока не дошли. Хотя им, конечно, очень хотелось бы. А то яблоко папа для мамы своровал. В саду директора нашего колледжа. Прям вот как был, в костюмчике и при галстуке, через забор полез и сорвал. Невзирая на злых собак и колючую проволоку. Чем до сих пор ужасно гордится.

– А мама что?

– Ничего. Съела яблоко и даже косточек не оставила. Чего ей папа, кстати, простить до сих пор не может. Дескать, если б хоть одна-единственная косточка от того яблока сохранилась…

– Действительно! Что ж она так неосмотрительно?

– Так ведь она же не знала! Ну, что это то самое яблоко! Это только потом, лет через пятнадцать, окончательно ясно стало. Мама, впрочем, говорит, что уже через неделю все поняла. Ну, типа волосы выпадать перестали, кожа разгладилась, следы от угрей исчезли.

– Но… зачем он туда вообще полез?

Аня представила солидного Анджея Гжегожевича, с лысиной, в пиджаке, лезущим зачем-то в чужой сад за яблоками… Впрочем, тогда ведь он был моложе.

– Влюбленный, похоже, был на всю голову. Самой трудно себе представить. Чтобы мой папаня – и вдруг! Хотя это, можно сказать, здешняя традиция. Как осень, все вокруг с ума сходят. Пока сбор яблок не кончится, каждую ночь едут и едут придурки со всех сторон в Учгородок. На машинах, на мотоциклах, на тракторах. Лезут на забор, ломают ветки, рвут яблоки. Директор выбегает, ругается, солью в них палит. Собаки на всю округу лают-заливаются. До кого доберутся, штаны стащат. И ни фига! У всех яблоки как яблоки. Без никакого дополнительного эффекта. Ну ясно же, сад огромный, яблонь полно, поди угадай на какой. А некоторые еще говорят, что это вообще привой. Ну то есть не целая яблоня такая, а одна только ветка на ней.

– А сам-то директор знает?

– А то! Вот, думаешь, сколько ему лет?

– Ну… лет пятьдесят, наверное.

– Двести пятьдесят! Никто не знает, сколько ему. Но никто не помнит, чтобы у колледжа, он же техникум, он же училище, был когда-то другой директор.

– Не может быть! И что, он теперь будет жить вечно? И твоя мама тоже?

– Мама вряд ли. У нее в последние годы какие-то изменения стали происходить. Там складочка, здесь морщинка. Каждый раз, как чего увидит, валерьянкой ее всей семьей отпаиваем. А директор – не знаю. Он же, наверное, каждый год по такому яблоку лопает. Собственные небось, не чужие. Хотя люди говорят, он их для Жар-птицы бережет. Все надеется, что она когда-нибудь опять прилетит.

– Лёка, а ты тоже веришь, что Жар-птица в самом деле есть?

Лёка отозвалась не сразу. Помолчала. Посмотрела вверх, задумчиво разглядывая причудливые облака, плывущие как раз над самой ее головой.

– Ну, скажем так… Вроде есть люди, которые ее в самом деле видели.

* * *

Обедали они в одиночестве. Эльжбета укладывала детей, а родители, конечно, еще не вернулись с работы.

– Они у тебя вместе работают?

– Ну да. Папа – завлаб, а мама у него же в лаборатории старшей лаборанткой. Папа ее из принципиальных соображений не повышает, чтоб не говорили, что семейственность развел.

– А Володя что – часть их эксперимента?

– Получается так. Хотя раньше они вечно талдычили, что никакого он значения не имеет. Просто, мол, побочный продукт. Но у них ведь никогда ничего толком не поймешь. Одни сплошные тайны. Я уж устала голову над этим ломать! Ну что, ты доела? Тогда сгружаем посуду в посудомойку и сваливаем на конюшню.

До конюшни пришлось минут двадцать ехать на автобусе. Проехали мимо больницы, высокой десятиэтажной башни с широким основанием.

– Вот здесь меня скоро кромсать будут. На восьмом этаже, в ортопедической хирургии.

– Тебя? Зачем?

– Ну как зачем? Чтоб стройная была, как березка. И с ногами одинаковой длины. Заодно попрошу их ноги вытянуть, чтоб как у модели, от ушей. Грудь чтоб сделали, как у Барби. А нос чтоб немножечко укоротили…

– Ты что, правда, что ли?! Попросишь все в тебе переделать?! И они согласятся?! – С Лёкой иногда не поймешь – шутит или всерьез.

Но сейчас Лёка рассмеялась:

– Да нет, конечно, что ли я, по-твоему, дурочка? С меня вполне достаточно быть как все люди.

– И что, за одну операцию все выправят? И спину и ногу?

– Да хотят сразу, чтобы за один наркоз. Хотя я немножко боюсь. Позвоночник же дело тонкое как в прямом, так и в кривом смысле. – Она нервно усмехнулась, показывая мелкие, с небольшой щербинкой, остренькие зубки. – Но папа говорит: «Не трусь, Леокадия! Для твоей операции я хирургам литровую бутыль мертвой воды презентую. Если где напортачат, сразу мертвой водою сбрызнут, все назад срастется, и можно будет заново все перекроить».

– Как в сказке, где царевича братья на мелкие части порубили?

– Ну да. А потом сбрызнули его мертвой водой, и части его назад срослись, и он встал, и врагов на клочки порвал. Вот и со мной так будет. Все немедленно заживет, никакого тебе восстановительного периода. Встану и пойду домой. Приеду на другой день в колледж. Войду в класс изящно, как балерина, и скромненько так сяду на свое место. Типа я всегда такая была. Вот все удивятся! Вылупятся, небось, как в телевизор.

– А почему тебя до сих пор не прооперировали? Ну если все так просто и риску никакого?

– Ждали, пока кости перестанут расти.

– Лёка, а скажи – живая вода тоже есть?

– Наверняка. Вставай уже. Выходим, конечная.

* * *

Конюшня была знакомой крестообразной формы, «чтоб внутри всегда тепло сохранялось», поэтому, войдя в одну из «перекладин» с торца, Аня не слишком удивилась царившей там почти тропической жаре. Парило просто как в бане.

Но опять же день выдался сравнительно теплый, а два десятка лошадей наверняка без труда способны надышать на тридцать градусов плюс.

Еще на подступах к конюшне Аню удивили звуки скрипки. Внутри кто-то наяривал каприс Паганини – не слишком чисто, но от души.

Они прошли по полутемному проходу между денниками, вдыхая знакомый уже Ане запах навоза, дегтя, мокрых опилок, кожи и конского пота. Лошади в денниках всхрапывали и переступали ногами. В центре конюшни, в помещении, стены которого сплошь были увешаны уздечками, седлами, недоуздками и прочей амуницией, одиноко музицировал низкорослый усатый человек. Глаза его были полузакрыты, лицо выражало глубокую сосредоточенность.

– Следи за ритмом! – неожиданно прошипел невесть откуда раздавшийся голос. Его немедленно перебил другой, ехидный и сочащийся сарказмом.

– Да где ему за ритмом следить! В себя весь ушел!

– Тогда пусть выходит! – решительно отрубил третий голос. – Заодно и в ноты глянет! Второй раз в том же такте ошибка! Слушать невозможно! Позорище!

– Начни сначала! – велел первый голос.

Человек послушно взмахнул смычком, начал с первого такта, но тут же сбился.

– По-моему, он над нами издевается! – прошелестел первый голос.

– Да ему, видать, уши заложило!

– А нам вот, к сожалению, нет!

Тут Аня переступила с ноги на ногу, и под ней громко скрипнула половица.

Голоса сразу смолкли. Человек открыл глаза и неприязненно посмотрел на Аню.

– Чем могу служить? – спросил он.

Аня молчала, чувствуя, как вся, от шеи до ушей, медленно заливается краской.

– Вы так хорошо играли! – пробормотала она наконец, опустив глаза в пол.

О! Это были правильные слова! Лицо человека озарилось улыбкой.

– Тебе правда понравилось? – спросил он, самодовольно подкручивая черный, загнутый кверху ус.

– Конечно! – кивнула Аня с энтузиазмом.