От неожиданности Аня зажмурилась. Ей показалось, что они внезапно каким-то чудом перенеслись в Москву. На пересечение улицы Вавилова и Ленинского проспекта.

По обеим сторонам высились типичные желто-коричневые сталинские дома. С барельефами и статуями на крышах. Сквозь арки на фасадах виднелись дворы с детскими площадками, лавочками, качелями. Приветливо сияли витринами магазины. Знакомые вывески подмигивали Ане со всех сторон. «Аптека 36, 6», «Мини-супермаркет», «Детский мир», «Салон красоты», «Охотник и рыболов», «Медицинский центр». Горел и переливался огнями по-московски роскошный на вид ресторан «Журавушка».

Желтые автобусы с разноцветными номерами загружали и выгружали на остановках веселых, ярко и модно одетых пассажиров. Аня только сейчас осознала, что в последнее время вокруг нее преобладали в основном серые, зеленые и коричневые тона.

Они проехали большую площадь, в центре которой стояла одинокая детская фигурка с бумажным журавликом в руке. Множество таких же гранитно-бумажных журавликов рассыпано было под ее ногами по всему пьедесталу.

– Садако! – догадалась Аня. – Мы про нее в школе учили! В младших классах. Она умерла от лучевой болезни из-за последствий атомной бомбардировки Хиросимы и Нагасаки. Этой Садако кто-то сказал, что если она сделает тысячу журавликов, то любое ее желание исполнится и она не умрет. И она их все складывала и складывала, бедная, журавликов этих, до самой смерти. Но тысячи так и не сложила.

– Умница! – восхитился Лёкин папа. – Конечно, это Садако. В честь нее и городок назвали – Журавлики. Потому что здесь нам впервые удалось приблизиться к исполнению заветной мечты всего прогрессивного человечества. Догадываешься какой?

Аня покачала головой.

– Мечты о том, чтобы не повторилась трагедия, унесшая жизнь Садако. Чтобы никогда и нигде не использовалось больше ядерное оружие.

– Ну, папка! – поморщилась Лёка. – Ты прям не говоришь, а вещаешь!

– А что такого? По-твоему, это плохая мечта?

Они свернули в переулок, и фигурка Садако скрылась за высокими домами. В переулке дома были пониже и попроще, но тоже кирпичные и основательные. Возле одного из них Анджей Гжегожевич притормозил и велел им с Лёкой выкатываться. Самому ему еще предстояло везти Володю в лабораторию на другой конец города.

– Пока, – сказал Володя.

– Пока, – в один голос отозвались Лёка и Аня.

– До скорой встречи!

– Конечно, до скорой! – хмыкнула Лёка. – Небось послезавтра с утра назад вместе ехать.

– Может, и раньше встретимся. Анджей Гжегожевич, как думаете, есть шанс, что я завтра вырвусь на секцию?

– От тебя зависит! – откликнулся Лёкин папа. – Я, как ты понимаешь, только рад буду пораньше освободиться.

– Ну, значит, договорились. Чао!

Машина фыркнула и умчалась. Девочки вошли в арку и оказались в уютном дворике с огромной клумбой, полной голубых и сиреневых астр. Спущенный с поводка Бумс радостно запрыгал и заскакал, вне себя от счастья, что жуткое путешествие подошло к концу. И даже Арчи рискнул высунуть длинный нос у Ани из-за пазухи.

На лестнице, где-то между первым и вторым этажом, телефон у Ани в кармане неожиданно ожил и заверещал. Она остановилась и неверным, полузабытым жестом поднесла трубку к уху.

– Аня! – заорала трубка маминым голосом. – Ну где ж ты пропала?! Зачем выключила телефон?! Я уж не знала, что думать! Чуть с ума не сошла! Неужель трудно матери позвонить? Совсем, что ли, вусмерть там заучилась?

– Мамочка, успокойся! Не нервничай. Понимаешь, у нас здесь… ммм… не совсем хорошая связь.

* * *

Дверь открыла женщина такой несусветной молодости и красоты, что Аня даже опешила, когда Лёка с воплем «мамуся!» с разбегу повисла у нее на шее.

И это Лёкина мама?! Мать пятерых взрослых детей?

На вид ей можно было с натяжкой дать лет двадцать пять. А когда она улыбалась, то и натяжка никакая не помогала. Девчонка, вчера окончившая школу. Невысокая, тоненькая, с густой шапкой черных кудрей на царственно сидящей головке. Изящная походка выдавала многолетние занятия хореографией или, может быть, фигурным катанием. Ане странно было называть свою почти ровесницу Еленой Васильевной. Тем более что Эльжбету, приехавшую к родителям на выходные старшую Лёкину сестру, велено было звать просто Беткой. Усталая, замученная детьми и работой тридцатилетняя Бетка выглядела куда старше матери.

Детей было двое: толстощекая трехлетняя Муся, которая почти не слезала у мамы с колен, и худенький шестилетний Мирек, с льняными кудряшками и неожиданно темно-шоколадными глазами, похожий на Маленького принца. Аня всю жизнь мечтала о таком братике! Ну или на худой конец – сестричке.

В огромной двухуровневой квартире места хватало всем. Аню поселили во временно пустующей комнате Лёкиного брата Казика, уехавшего в Москву учиться в мединститут.

– Забавно как вышло, а? – заметила Лёкина мама, застилая Ане постель свежим, благоухающим лавандой бельем. – Он в Москву, а ты из Москвы. Чего только не бывает на свете!

И она засмеялась красивым, переливчатым смехом. Елена Васильевна, как успела заметить Аня, все делала красиво. Заваривала чай, накрывала на стол, стелила постель, смеялась.

Первым делом девочек погнали мыться с дороги. К счастью, в квартире было три ванные: внизу, наверху и еще одна при родительской спальне. Ане, выросшей в хрущевке с совмещенным санузлом, такая роскошь и во сне не снилась. Впрочем, после общаги с ледяной водой Аня и самой крохотной душевой кабиночке была б рада. Да что там, в кухонной раковине готова мыться, лишь бы вода из крана текла – ну пусть не горячая, пусть хоть еле теплая!

Отмыв с себя недельную грязь и закутавшись в махровый халат Малгоси, еще одной, отсутствовавшей, Лёкиной сестры, Аня загрузила одежду в стиральную машину, попутно с содроганием вспомнив, как помогала Лизе со стиркой во время своего визита в Третьи Горемычки.

Оставшись одна в выделенной ей комнате, Аня немедленно выгрузила из рюкзака ноутбук. Пароль от вайфая она вызнала у Бетки еще по дороге в ванную. Вошла в сеть, и на нее обрушился поток новостей.

Пока Аня училась мыть полы и доить коров, в мире, оказывается, все время что-то происходило. Везде, куда ни ткни, люди стреляли, взрывали, бросали камни, кидались друг на друга с ножами. Мир бурлил и кипел. Наскоро просмотрев несколько особо красочных новостных сайтов, Аня открыла страницу своего класса. Здесь особых новостей не было – оно и понятно, каникулы. Хотя многие постили фотки пляжей, пещер, экзотических улиц и площадей, гостиниц и ресторанов. Аня остро пожалела, что ни разу не догадалась взять с собой телефон на ферму. Снимки, между прочим, вышли бы обалденные! Наверняка большинство ее одноклассников в жизни не видели так близко живую корову, не говоря уже о свинье. А маленькие телятки и поросятки! Какие же они лапочки! Куда до них этим навязшим в зубах щенкам и котятам.

Заглянула на мамину страничку. Мама выглядела похорошевшей, худой и загорелой до черноты. Смотрелась стильно и для своих лет довольно молодо. Хотя, конечно, с Лёкиной мамой не сравнить.

Интересно, где хоть она сейчас?

Вверху страницы была выложена последняя их с мамой совместная фотография, сделанная года полтора назад, и пост, полный такой искренней тревоги за дочь, что на душе у Ани заскребли кошки. Шевельнулось раскаяние за поспешный отъезд. Но что сделано, то сделано. Фарш, как известно, не провернешь назад.

У Ани немного отлегло от сердца, когда она увидела под постом сотню лайков и многочисленные призывы маминых френдов не волноваться, перемежаемые упреками выросшим детям – всем вообще и своим в частности – в беспечности, черствости и неблагодарности. Общее мнение сводилось к тому, что дети в конце концов вырастают и ничего с этим не поделаешь.

А вот Славки в сети не оказалось. Что было странно, потому что на Аниной памяти он оттуда почти никогда не вылезал. Очень некстати. Ей столько надо было ему рассказать! О стольком расспросить! И попросить разузнать! Ему-то ведь в гугл залезть ничего не стоит.

Впрочем, сейчас и у самой Ани появилась наконец-то такая возможность. И Аня приступила к тому, о чем мечтала уже давным-давно. Забила в поисковик слово «Горечанск» и нажала на кнопку «enter».

Гугл выдал три ссылки.

Одну чисто историческую справку с фотками. Все, как и рассказывали, – белый город над рекой, колокольни, башни, сады. Снимали весной, поэтому сады все в цвету. Красиво, чё. «Первые упоминания о поселении на берегах Горюхи мы находим в берестяных грамотах… К …надцатому веку город успел прославиться своими мастерами и зодчими… Далеко за границы Древней Руси разнеслась молва о местных коновалах и лекарях, многие из которых сочетали в себе обе эти профессии». В двух словах, скупо выражалось сожаление автора о вызванном экономической необходимостью затоплении древнего, славного, богатого памятниками старины города.

Вторая ссылка была на какой-то искусствоведческий сайт:

Знаменитое двухметровое изваяние целителя Данилы Кудесника на стене Горечанской биржи

По преданию, Данила происходил из крестьянской семьи. Отличался могучим сложением и высоким ростом. При этом нрава был кроткого и незлобивого. Смолоду прослыл знатоком лекарственных трав, умел использовать целебные свойства разных минералов. Никогда и никому не отказывал в помощи.

Над головой целителя старославянскими литерами выбито: «Всякая тварь создана по слову Его, и все мы равны перед Отцом своим». Слова эти приписываются самому Даниле Кудеснику. Под изречением изображены спешащие к Даниле пациенты: люди, животные и фантастические существа, порожденные воображением художника.

Барельеф представлял собой редкий образец древнерусского искусства, в коем искусно переплелись реализм и творческая фантазия неизвестного автора.

К статье прилагалась фотка. Вслед за людьми, коровами и конями к целителю на всех парах спешили хворые дриады, менады, фавны, кентавры и прочая античная дребедень. Позади всех ковылял трехголовый змей со сломанной лапой.

Третья ссылка оказалась воспоминаниями бывшего узника ГУЛАГа. Автор рассказывал о каком-то доходяге, бывшем школьном учителе из города Горечанска, чьим лагерным промыслом было «тискать романы» – рассказывать по памяти неучам-уголовникам всякие истории, вычитанные из книг.

«Только он не романы тискал, а сказки. Обычные, детские. С избушками на курьих ножках, лешими, домовыми, русалками. Казалось бы, кому такое может быть интересно, кроме малых детей? Но он так про них душевно рассказывал, что бывалых зэков, случалось, на слезу прошибало.

Незадолго до смерти он спятил. Заговариваться стал, выдумки свои с реальностью путать. Все какую-то русалку звал, просил к ручью его отнести. Все равно, говорил, к какому ручью. Дескать, в каждом ручье русалки живут, просто их не видно. Мол, здешняя русалка тамошней все как есть с водой передаст.

Совсем, короче, с резьбы съехал. Да и не было у нас в зоне никаких ручьев. Разве что канавка за кухней».

– Смешная какая картинка! – проговорил за Аниной спиной детский голос, и цепкие ручонки отнюдь не нежно обхватили ее за шею. – Это доктор Айболит, да?

– Типа того, – рассеянно ответила Аня. – Не жми так, Миречек, ты ж меня сейчас задушишь! И не лезь под руку, хорошо? А то я что-нибудь не то нажму, и изображение пропадет.

– А они все больные, да? И он их всех лечить будет? И Горыныча тоже?

– Ну да, он же доктор. А ты не боишься Змея Горыныча?

– А чего его бояться, когда он у Тит Карлыча в конюшне запертый? Ему ж оттуда не выбраться, да?

– Чего?! У какого Тит Карлыча? Ты о чем вообще?

Но Мирек только хитро улыбался и молчал.

– Ах вот ты как! Ну держись! – Аня подхватила его под мышки, усадила к себе на колени и принялась щекотать, приговаривая: – А ну колись давай, какой такой Тит Карлыч? Какой такой Горыныч у него сидит? Рассказывай, а то защекочу до смерти!

Но вредный ребенок в ответ лишь гнусно хихикал.

– Что только этим детям в голову не придет! – весело сказала, входя в комнату, Лёкина мама. – Ужин, между прочим, уже на столе. Вареники с вишнями. Приходи скорее, а то остынут.

При одном упоминание о еде рот у Ани заполнился слюной и все прочие мысли разом вылетели из головы.

Вареники и вправду были замечательные. А сметана к ним такая густая, что ее можно было резать, как масло! Аня такой никогда не видела.

– Нам сливки привозят прямо с молокозавода. Вместо молока «за вредность». Пару дней постоят – и получается такая сметана! – охотно объяснила Елена Васильевна. – Тебе еще положить?

Аня только кивнула. От такой сметаны кто же откажется? Правда, Арчи сметаны она не дала – жирное крысам вредно. Но он не обиделся. Ему вполне хватило двух больших вареников с вишней. Зато Бумсу вареников со сметаной навалили целую миску! Прям как человеку накрыли – на специальной белой клеенке с кружавчиками. Хоть и не на столе, а под столом. Аня потом только сообразила, насколько это было разумно. Бумс же вечно вокруг себя все расплескивает. Сперва просто восхитилась – собаке, а так красиво подали: на салфеточке с кружевной каемочкой!

– Какая милая крыска! И умница! – похвалила Арчика Елена Васильевна. – Сидит у тебя на плече, никуда по столу не бегает. Жаль, что крысы живут недолго. Сколько ему уже?

– Два с половиной.

– Да он больше половины сроку, считай, уже прожил! Но ты не горюй! У нас в лаборатории полным-полно крыс. Когда время придет, подберем тебе чудного крысенка.

Ане не слишком понравилось это вскользь брошенное замечание. Арчи она любила, он был для нее не просто крысой, а близким, родным существом. Но она понимала, что Елена Васильевна не хотела ее обидеть. Наоборот, хотела сказать что-нибудь приятное.

Голоса за стенкой разбудили Аню далеко за полночь. Розетка у изголовья кровати, куда она воткнула заряжаться телефон, оказалась сквозной и наполовину вылетела из стены от неосторожного движения.