– У, так не честно! Ты, Федот, с нами не играешь, так и не лезь!

– Мне с вами играться некогда. Я за вами, за детьми, присматривать должен. Потому такая нынче моя по дому обязанность. А будете нечестно играть, поцарапаю и в нос укушу.

Аня чуть приподняла скатерть. Из-под стола на нее уставились два желтых, горящих, как у кошки, глаза. Само существо было бурое, мохнатое, но стояло прочно на двух ногах, немножечко еще, правда, опираясь на хвост, и грозило малолетнему шулеру косматым крохотным кулачком.

– Ой! – ахнула Аня. – Что это? Обезьянка?

– Сама ты обезьяна! Домовой я, не видишь, что ли?! Домовых, что ли, никогда не видела?

– Извините, пожалуйста. – Аня совершенно смутилась. С одной стороны, существо было росточком с кошку, с другой – явно же, что взрослый человек… – Я, понимаете ли, нездешняя.

– Оно и видно. А в ваших краях что, совсем уже домовые перевелись?

– Как вам сказать… Мне лично никогда не встречались. Но, может, они у нас просто очень ловко прячутся?

– Все может быть. Мы, домовые, прятаться мастера. А ты из каких же краев сама будешь?

– Я… – Прежде чем отвечать, Аня привычно уже набрала в грудь воздуху, собралась с силами и выдохнула: – Из Москвы.

– Из самой Москвы?! – ахнул домовой, и глаза его, и без того круглые и большие, сделались как две громадные плошки.

* * *

Когда вернулся Лизин отец, малышня спала уж без задних ног. Лиза с Аней встретили его на пороге, и тут же, не заходя в дом, чтоб никого не будить, растолковали ему суть дела.

Отец, рыжий, как и Лиза, огромный бородатый мужик, сразу же пообещал помочь:

– Вот сейчас прямо стекло и нарежу, у меня и размеры тех окон еще где-то сохранились.

Да, конечно, он завтра с утра, захватив стекло и нужные инструменты, отвезет девочек обратно на тракторе.

– Ой, пап, тут еще такое дело, – вспомнила под конец разговора Лиза. – Кто-то у нас в лесу капканов понаставил. Ты там скажи кому надо, ладно? А то один придурок из нашей группы сегодня уже попался.

– Капканы?! В нашем лесу?! – Отца аж перекосило. Он вскочил с лавки, забежал в дом, почти сразу выбежал оттуда с ружьем и быстро зашагал в сторону леса.

– Гриша! – крикнула ему вслед Лизина мама, выбегая на крыльцо. – А поесть-то?! – и накинулась на девчонок: – Вы чего ему тут наболтали?!

– Да я только сказала, что вот, мол, в лесу опять охотники завелись. А он даже не дослушал, рванул с ходу порядок наводить.

– Вот балаболка! Не могла подождать, пока отец поест? А то ты не знаешь, как у него за лес наш душа болит. Весь день человек по-людски не жрамши, теперь еще до полночи с лешим шлендрать будет! Мозги у тебя набекрень!

– Ну, мам! Прости засранку. – Лиза виновато опустила глаза.

Во второй раз отец возвратился уже после полуночи. В доме все давно спали, и только девочки беспокойно ворочались, утопая вдвоем в мягкой перине.

Заслышав знакомые шаги, Лиза сразу вскочила, засуетилась. Зажгла свечку, вынула из печи оставленный для отца с вечера чугунок картошки со шкварками и топленым салом.

Отец вошел, пошатываясь, и тяжело опустился на лавку, прислонив к колену ружье.

– Пап! Ну как там, чего? Удалось сделать что-нибудь?

– Д-докладаю – в лесу п-полный п-порядок! – отрапортовал отец, с некоторым усилием выговаривая слова. – Двое их было, с обоими разобрались. Нет больше в лесу никого чужого. Так своим об-боротням и передайте. Слышь, доча, а пожрать есть чего? А то мы там с Гаврилой браги на радостях тяпнули, а закусить-то у него, известное дело, нечем. Я ж его лягушек не то что солеными, тушенными во французском соусе жрать не стану.

– Так вот же она, картошка, перед тобой!

– К-картошка – эт хорошо!

Отец придвинул к себе горшок, схватил ложку и стал жадно есть, запивая квасом прямо из горла стоявшего на столе пузатого жбана. Поев, он вдруг спохватился. Вскочил и стал суетливо забрасывать ружье на крюк, вбитый высоко в стене – так, чтобы дети не дотянулись. С первой попытки ему это не удалось и со второй тоже. Отец все промахивался мимо крюка. В третий раз ружье чуть не выпало из его рук на пол. Наконец, потеряв терпение, Лиза отобрала ружье у отца, вспрыгнула на лавку, встала на цыпочки, подняла руки как можно выше, широко размахнулась – и оп! – ружье закачалось на ремне под самым потолком. Теперь, кроме отца, его никому было не достать.

Аня как загипнотизированная не отрывала от оружия глаз. Страшная догадка промелькнула у нее в голове.

– Вы что же, их обоих?!. – И она в ужасе зажала сама себе ладошками рот.

– Чего?! – Лизин отец уставился на нее в полном недоумении. Поняв, в чем дело, он расхохотался. Вполголоса, чтоб никого из домашних не разбудить.

– Ну ты даешь! И чего только вам, московским, в голову не взбредет! Да просто леший наш глаза им отвел. Так что теперь любая тропинка, на какую ни ступят, их прямиком на большак к автобусной остановке на Троегорье в пять минут выведет.

* * *

Утро выдалось пасмурное, дождливое. То моросило, то переставало, то припускало сильнее. Отец спозаранку ушел за трактором, а девчонкам наказал ждать его на перекрестке, откуда им всем предстояло по большаку, в объезд, добираться до Учгородка.

Лизина мама выдала каждой по авоське с продуктами – картошка, копчености, банки с вареньями и соленьями, и прочее, и прочее, и прочее. Некоторые из продуктов Аня вообще видела впервые в жизни. Авоськи эти велено было по приезде немедленно разгрузить и вернуть обратно Лизиному отцу. «А то таких хороших, капроновых, нынче уже не делают!»

– Вы девки, ешьте там, смотрите, как следует! А то что ж, тощие такие – смотреть больно!

При этих словах обе девочки приосанились, однозначно воспринимая их как комплимент.

– На сало там налегайте, на масло топленое, вот я вам всего такого побольше кладу! – суетилась Лизина мама. – А в том пакете травы – смотрите, ромашка, шалфей, багульник – от кашля, от лихорадки, и вот еще отдельно медвежьи ушки с листом брусничным – мочевой пузырь если застудите. А тут, ежели по-женски чего…

– Ну, мам! – возмущенно прервала ее Лиза.

– А что такого? А кто тебе еще об этом, кроме матери, скажет? Нормальное дело, житейское. Сейчас как раз холода начнутся, а вам небось на ферму на практику бегать. Сами и не заметите, как жопы поотморозите. Вы там, главное, на камни да на бетон нигде не присаживайтесь. А то застудите себе все внизу, и детей потом не будет!

– Ну, мам, ну что ты с нами, как с маленькими!

– Смотри на нее, какая большая! А уж Нюшка твоя! Вообще прям нездешняя – воздушная вся. Того гляди ветром унесет. И как только тебя мамка одну в такую даль отпустила?! Ты уж, Лизутка, присматривай там за подружкой как следует.

– Ладно-ладно. Если что, к ноге веревочкой привяжу. Будет за мной телепаться, как шарик, – и Лиза весело подмигнула Ане.

– А ты, Нюша, двоечнице моей на уроках, если чего не знает, подскажи. А то ж она у меня как училась? Через пень колоду, два класса, три коридора.

– Ну, мам! Когда ж я двоечницей-то была?!

– Да что ты все меня нукаешь! Не запрягла еще!

Мама порывисто обняла Лизу, прижала на секунду к груди да тут же и оттолкнула.

– Бегите уже! Отец вас небось заждался.

Девочки, где по деревянным, заботливо положенным кем-то дощечкам, где просто прыгая через лужи, с трудом удерживая нагруженные авоськи, весело поскакали в сторону большака.

Мать зря беспокоилась. Отец еще не подъехал. На перекрестке одиноко топталась смутно колеблющаяся, будто сотканная из тумана зеленоватая фигура.

– Девочки, – окликнул их женский голос, – вы сейчас с Григорием в Учгородок поедете? – Девочки кивнули. – Так вот, не передадите ли Наинке моей кое-что? Вы ж с нею вместе учитесь?

Девочки уныло оглядели свои доверху набитые, едва не лопающиеся авоськи. Сопоставили с тем, что кабина у трактора не резиновая и, в сущности, рассчитана всего на одного пассажира.

– Ну если только это кое-что совсем небольшое. И несите его поскорей, а то отец вот-вот за нами приедет.

– Так у меня все с собой!

Немедленно откуда-то из бесчисленных складок одежды вынырнула литровая банка, содержимое которой искрилось и переливалось на свету.

– Что это? – спросила Аня, осторожно принимая сосуд из призрачных, казавшихся почти бесплотными рук. На ощупь банка оказалась неожиданно теплой.

– Зайцы солнечные.

– Да зачем их в такую даль везти? – изумилась Лиза. – У нас там место открытое, светлое, солнца много. По утрам зайцев этих видимо-невидимо по стенам скачет, зеркала никакого не надо, ладонь подставил – и так лови!

– Ну какие у вас там зайцы! Одно название! А эти нашенские, лесные. Наиночка таких любит. Отвезите уж ей, сделайте такую милость. Привет заодно от матери передайте. Только вы, смотрите, поосторожней. Банку эту мне по дороге не кокните! И пусть Наина зайцев во что-нибудь там сразу пересадит. А банку вы мне назад с Григорием передайте. А то ведь у нас в лесу банки эти на деревьях не растут!

Следующее утро выдалось хлопотным – полы-то ведь два дня толком не мыли, а тут еще и дождь. До обеда Аня, не разгибаясь, драила их где шваброй, а где и без, пока весь административный корпус, а вслед за ним и учебный не засверкал как новенький!

Перед обедом Аня на минутку заскочила в общагу и в который раз, уже без особой надежды, перерыла все свои вещи в поисках плеера. Плеер пропал еще неделю назад. Без него, при отсутствии вайфая, жизнь потеряла всякое музыкальное сопровождение. Не всегда ведь можно мурлыкать песни себе под нос. Чаще всего этого делать как раз нельзя. А то люди вокруг начнут крутить пальцем у виска и смотреть на тебя как на чокнутую.

Где ж все-таки она могла его посеять? Всегда он либо болтался вместе с наушниками на шее, либо заряжался от розетки в стене.

Арчи, сидевший, как обычно, на плече у Ани, балансируя хвостом и нежно покусывая ее за ушко, спрыгнул вдруг на Анину тумбочку. С нее он живо перебрался на соседнюю, Лёкину, и шмыгнул в чуть приоткрытую дверцу.

– Эй, ты чего? Это не наше, тебе туда нельзя! А ну вылезай сейчас же!

Крыс, однако, не послушался. На него иногда нападало этакое вот упрямство. Пришлось Ане наклониться, распахнуть чужую тумбочку, а там…

На самом видном месте, на средней полке, бесстыдно красовался Анин плеер вместе с наушниками и проводом. Рядом лежало несколько штук Аниных особо стильных заколок и сережки, которые она сняла пару дней назад перед тем, как идти спать, а утром хотела опять надеть, да так и не нашла.

Сережки Аню особенно взбесили. Потому что это был последний бабушкин подарок на день рождения. Аня их уже скоро три года носила, почти не снимая. Два маленьких серебряных, прыгающих в кольцо дельфинчика. Детские такие сережки, как раз двенадцатилетке под стать. Но они были бабушкины, и Аня их любила.

В этот момент открылась дверь, и в комнату вплыла Лёка собственной персоной. С полотенцем в руках, на ходу вытирая раскрасневшееся от холодной воды лицо.

У Ани сперва даже слов не нашлось, чтобы ей сказать.

– Ты!.. – начала она, задыхаясь от возмущения. – Ты… А я-то еще считала, что мы подруги! Да как ты могла! Мне даже не вещей жалко! Но как можно так, потихоньку, украдкой… Попросила бы, мне разве жалко? Да как теперь с тобой жить после этого?! Мне все, что ли, теперь на замок запирать?! Я думала, ты человек, а ты…

– Ну и зря думала, между прочим, – стараясь говорить как можно спокойнее, но явно едва сдерживая в голосе дрожь, перебила ее Лёка, с неподдельным интересом всматриваясь в содержимое собственной тумбочки. У Лёки был такой вид, точно она видит эти вещи впервые. – Ты что ж думаешь, я сама это туда положила? Своими руками в смысле? Думаешь, я все это у тебя украла? Думаешь, я воровка, да?!

– Ну… а как еще мне, по-твоему, думать?

– Да я, между прочим, в тумбочку свою и не заглядываю почти! Я и не знала, что оно там лежит! А и увидела б, так не сразу вспомнила бы, что твое.

– То есть? – Аня опустилась на кровать, чувствуя, что ноги у нее подламываются от усталости и тщетных попыток во всем этом разобраться. Ей, конечно, очень нравилась Лёка, но ясно было, что прощать такого нельзя. Никому никогда ни за что.

– Ну ты что, не поняла еще? Я ж тебе русским языком говорю: не брала я у тебя этих вещей. Не бра-ла! Тебе по буквам сказать, что ли?!

– А как же они у тебя очутились?

– А это уже другой вопрос. Тут, понимаешь, какая штука… Хотя вряд ли ты, конечно, поймешь! Я и сама-то не до конца понимаю. Но я это… чувствую. Если я вижу что-нибудь, чего мне очень хочется… Так хочется, что вот прям до слез. И я это себе представляю потом в разных подробностях по вечерам перед сном, и не один даже день. Причем постепенно напрочь уже забываю, где, у кого я эту вещь видела. Ну и спустя какое-то время обычно нахожу ее у себя. Совершенно случайно. Заглядываю в тумбочку, или на полку, или в рюкзак свой даже, в какой-нибудь вечно закрытый карман. А оно там. Ну и вот.

– И что ты делаешь, когда вот так у себя что-нибудь… находишь?

– Ну что? Радуюсь, конечно, чего ж еще! – Надо сказать, прозвучало это не слишком весело.

– А ты не пробовала свои находки возвращать?

– Ань, во-первых, я чаще всего не помню, чье это было. Честно, вот не помню, и все. А если даже, допустим, знаю, все равно это не так просто, как кажется. Ну представь, сказала бы я тебе – смотри-ка, Аня, что в моей тумбочке само собой завелось. Что бы ты мне на это ответила? Думаешь, мне хочется, чтобы меня считали воровкой? Когда я на самом деле не брала ни у кого ничего?

– Да как же не брала, когда вот!

– Да так вот и не брала! И не думала даже!

– Да как же не думала, когда, по твоим же словам, как раз от твоего думанья… – тут Аня осеклась и в растерянности смолкла.

– Ага! Я вижу, до тебя наконец дошло. Уверяю тебя, что жить с этим не легче, чем с горбом и хромой ногой. Но, к чести своей скажу, несколько раз я эти вещи подбрасывала обратно хозяевам. Если знала, чьи они, и случай удобный предоставлялся. Но с тобой мы, я думаю, договоримся иначе.