После ранения Лэмы, остатки его группы отдали мне. Нас оттянули в Опытное на школу и приказали добрать группу до пятнадцати человек для какой-то особой задачи. Но что это была за секретная миссия мне так и не объяснили. Все было скрыто туманом войны.

На тот момент на школе рулили Гаврош и Гонг. Увидев Гавроша и Этикета, когда мы вернулись на школу, я вдруг ярко вспомнил то, что было, казалось, так давно, а фактически совсем недавно, — нашу первую встречу в лагере в Молькино. При первой встрече, когда Гаврош представился, он показался мне очень строгим, серьезным и опытным воином. И хотя мы были с ним одногодками, я четко ощущал, что в плане войны он профессионал и воин. Они с Этикетом, который в отличие от Гавроша постоянно шутил, зашли в палатку и стали спрашивать, чем мы занимаемся и что умеем. Услышав, что мы осваиваем новые профессии, они остались довольны. Мы стали общаться дальше и после того, как Этикет узнал, что я работал в УФСИНе, он оживился:

— Так мы с тобой коллеги!

— Да? — удивился я. — Не знал…

— Только я по другую сторону колючки от тебя работал! — засмеялся он, вызвав и у нас приступ смеха.

Четыре дня нас использовали как сталкеров и группу по сбору трофеев и амуниции. Мы лазили по двухэтажкам вокруг школы и собирали все, что там бросили наши и украинские бойцы.

— Привет, Поп! — поприветствовал меня Лэма, самовольно вернувшийся из нашего полевого госпиталя. — Не ожидал?

— Братан! — растерялся я. — Ну, ты… Как ты? — не мог я прийти в себя от нахлынувших чувств.

— Да, подумал, что тебе тут одному без нас грустно. Вот и решил вернуться. Нога там не сильно покоцанная. Сама заживет. С медиками я договорился. Буду себя лечить. Я же прошаренный.

— Это, конечно, сильный поступок, братан! Меня прямо отпустило. А то такая тоска без вас…

— Шайота жалко, — посмотрел он на меня, — я, честно, очень старался его откачать! Но там сразу — двести.

— Я знаю.

— Он так вообще целый был. А внутри, видимо, что-то сломалось, — продолжал он делиться со мной тем, что его мучало.

Лэма замолчал, и мы молча сидели и привыкали к тому, что нас осталось двое. И к тому, что с гибелью Шайота мир изменился. Стал холодней и реалистичней.

Через пару дней части группы дали помыться и приказали выдвигаться на передок. В моей группе было несколько человек, с которыми я наладил отношения. Одним из них был самарский молодой пацанчик Леха Вильвак. Прощаясь с ним, у меня опять мелькнуло это странное ощущение, которое я впервые почувствовал, когда разговаривал перед боем с Фитимой. Это было очень неприятно — знать или предполагать, что Леха погибнет, и не иметь возможности повлиять на это… «Что я могу сделать? — спрашивал я себя. — Подойти к Гаврошу или Гонгу и сказать, что я «бабушка Ванга» и предчувствую скорую гибель пацана?» — я мысленно представил себе эту сцену. «Засмеют! Объявят параноиком! — помотал я головой. — Мне показалось. Все с ним будет хорошо!» Но мне не показалось… Через день его в пакете привезли на школу.

Мы продолжали как муравьи ползать по частнику за дамбой и по Бахмуту и стаскивать на школу все, что обнаруживали. Все находки сдавались Обиде, который складировал найденное, чтобы отправить трофейку дальше в тыл. Было скучно и всякий раз, когда я слышал шум боев в Бахмуте, внутри просыпалось пацанское, заставляющее сожалеть о том, что мы не там. Наконец, устав от этих переживаний, я нашел момент и подошел к командирам.

— Слушайте, может, мы того? Пойдем, повоюем? Отправьте нас на задачу! Сколько тут можно сидеть еще?

— Посмотрим… — уклончиво ответил Гаврош и переглянулся с Гонгом. — Потерпите пока в резерве. У командира отряда свои планы.

Промаявшись еще пару дней, я устал жаловаться на жизнь и судьбу, которая маринует меня без дела, когда наконец услышал то, что мы все хотели услышать.

— Быстро собирайтесь и двигайте в Бахмут, — зайдя к нам, приказал Гонг.

— Принято, командир!

Мы с Лэмой, Самаром, Хосписом и Мирончегом, нашим новым пулеметчиком, быстро набили рюкзаки БК и выдвинулись на передок.

С Мирончегом мы познакомились буквально вчера вечером, он без дела сидел на шконке. Со слов Гонга, он был пулеметчиком, а именно его мне и не хватало в группе для полного боевого счастья.

— А ты чего тут сидишь? — спросил я, чтобы завязать разговор.

— А что делать? — искренне удивился он. — Посадили, вот и сижу.

— У нас тут группа формируется… Гонг сказал, что ты пулеметчик. Пойдешь ко мне в группу?

— Братан, ну, конечно, пойду. Я же сюда приехал не пирожки на кровати хавать.

— А ты вообще как в «Вагнере»-то оказался? — стала интересна мне история этого бойкого мужика.

— Можно сказать, совершенно случайно, и в то же время — нет, — почесываясь, ответил он. — Если говорить с самого начала, то побудило меня пойти на войну то, что я сам из Донецка.

Когда он начал, я понял, что рассказ будет длинным и можно запасаться попкорном.

— В двадцать втором, когда началась СВО, в Донецке же была жесткая мобилизация! — усилил он свое высказывание жестким выражением лица, подчеркивающим всю неотвратимость ситуации. — Ну и пацаны, все мои кенты с площади Свободы, все разом собрались, выпили бутылку коньяка и ушли в военкомат, короче. А у меня была фирма… Ну как была? — сам себя спросил он и ответил: — Она и сейчас есть, небольшая! Я занимаюсь газонами. Устройством посевного и рулонного газона и монтажом системы автоматического полива. Монтаж, короче… Проекты и оборудование продавал, — вставил он по ходу рассказа небольшое рекламное объявление. — И на момент СВО у меня с 2021 года были подписаны контракты крупные, которые я закончил аж в 23-ем. И вот, когда я их уже закончил… — он задумался, видимо вспомнив что-то важное. — Предварительно жену готовил долго. Постоянно рассказывал ей, что объявили по всей России частичную мобилизацию. Я ей сказал потом, что повестка пришла. Я типа отмазался, но это отсрочка… Короче, пиздунца пускал жесткого.

— Ясно… — для поддержания видимости разговора заметил я.

— И в двадцать третьем собралось нас четыре человека с одного района, с которыми в Донецке дружил, — стал пояснять Мирончег, — в одной школе учились. Сели, бухнули, и я им сказал, что собираюсь пойти повоевать за Родину. Они давай меня отговаривать. Я им говорю: «Нет, пацаны! В четырнадцатом не пошел. В двадцать втором не пошел, а сейчас пойду! Мы родом из Донецка! Кто, если не мы?»

— Твердо, значит, решил, как и я, — стал мне понятен и близок Мирончег в своем решении.

— Точно, братан, — кивнул он. — Короче, начал я выбирать подразделение, и один паренек, Ахилл с сотки, говорит: «Если ты хочешь действительно научиться, а не героически сдохнуть, то иди в вагнера». Я начал мониторить «Вагнер», — рука его непроизвольно дернулась за телефоном, которого у него не было, и он убрал ее от кармана. — А на тот момент в ЧВК уже шел открытый набор. Уже ролики с кашниками по сети гуляли. Друзья меня опять отговаривать стали: «Там, типа, одни зеки! Там пушечное мясо!» Не отговорили, и я поперся на Моля.

— Походу, братан, мы все тут одинаковые. Я так же прорывался через родственников.

— Ну, вот. Значит, ты меня понимаешь! — кивнул довольный Мирончег. — В феврале двадцать третьего приехал на Моля и с семнадцатого уже законтрактовался, — развел он руками, показывая неизбежность судьбы. — Ну и отправили нас, короче, на полигон. Там палатка пустая, необжитая. Пока обжили, то да се… Через пару дней к нам заходит веселая группа ребят. Это был Гаврош, Харчо Вова, Измир, Приора, Этикет, такой… всегда на приколе, как бык в поле.

— Так мы с тобой в одно время были! — удивился я. — Как же мы там не пересеклись?

— Не знаю, не знаю… Видимо, не время тогда было пересечься.

— Мы тоже там с ними были и тренировались вместе.

— Но они отстраненно за нами наблюдали, и при этом никто не сказал, что Гаврош — командир разведвзвода. Потом уже в конце нашего обучения, недели две мы уже отучились, я на обед пришел с пулеметом в палатку, Этикет говорит: «Ты — пулеметчик?» Я кивнул, а он: «К нам пойдешь?» Я говорю: «Да мне все равно, куда. Если надо, пойду». Он наколку мне дает: «Приедешь на Малибу, будут спрашивать, скажешь, что ты РВ и договаривался с Этикетом».

— Пулеметчики всегда нужны, — кивнул я.

— А как я пулеметчиком стал — это вообще отдельный прикол! — ударил Мирончег себя по ляжкам. — Мы только приехали на полигон с фильтра, ну и с помощником инструктора в столовой общались, кто, че, у кого какие навыки. Доходит до меня очередь, и он спрашивает: «Чем занимался?» Я говорю: «Самозанятый. Проектирование и монтаж систем автоматического полива». А рядом Аргон стоял, инструктор по пулеметному делу. Говорит: «Запиши его на ПК».

— Без тебя тебя женили, в общем?

— Сука, ну что такое ПК для гражданского человека, который в жизни оружие в руках не держал? Я думаю, ну, ПК и ПК. Думал, это персональный компьютер. «Заебись. И в вагнерах, короче, и где-то в тылу буду сидеть». Первые три дня у нас общая подготовка. Стоя-лежа, контакт на «три», на «девять», на «двенадцать»! — стал сыпать терминами Мирончег. — Короче, с разных положений холощение. А через три дня говорят: «Кто на ПК, вперед колонной к оружейке!» Подходим туда, а я думаю: «Где же у вас тут компьютеры?» Идем туда, где мы обычно АК получали, только к соседнему контейнеру. Открывают контейнер и говорят: «Берем слева пулеметы, справа короба!» Я аж вспотел и спрашиваю: «А ПК — это что?»

— Пулемет Калашникова! — заржал Лэма, который незаметно присоединился к нам.

— Точно! Я рот закрыл в момент, — всем своим видом показывал нам Мирончег свою обескураженность. — Поначалу ходили пустые. Ну, тяжелее, чем автомат… Это при том, что я тяжелее мышки, ручки и руля в своих руках отродясь ничего не держал! А тут тебе ПК, блять!

— Вот ты самозанятый! — заржали мы вместе с Лэмой и подтянувшимися пацанами.

— А потом, когда начались стрельбы и нас загрузили патронами… «Ну, думаю, а хер ли тут до полигона идти?» Взял две тысячи патронов и по кущерям, по грязи, по болоту! Четыре километра в одну сторону. А не успел все выстрелять — тянешь все обратно.

Мы уже не могли сдерживаться и ржали в голос, ярко представляя Мирончега в полном обмундировании, с налипшей на берцы грязью, тащащего свой «персональный компьютер».

— Короче, это был ад, а не учения, — уже спокойнее сказал он. — Так я, в итоге, стал пулеметчиком.

Все это было вчера, а сегодня утром мы собрались и перебежками, максимально быстро, насколько всем хватало здоровья, выдвинулись на позицию, обозначенную нам командирами, которые уже находились там. Позиция была в самом Бахмуте, в пятиэтажном доме, вплотную примыкавшему к перекрестку. За ним возвышалась девятиэтажка, занятая противником. Ее торец, выходивший на нас, был сильно разрушен стволкой. Передняя стена до пятого этажа осыпалась и лежала грудой битого мусора прямо перед домом, что давало возможность забраться по образовавшейся горе на третий этаж.

— Чем это ее так? — спросил Самар.

— Двести сороковыми минометами, наверное, или артой, — ответил ему Лэма.

— Привет, мужики! — подошел к нам Этикет. — Здорово, пулеметчик! — обрадовался он, увидев Мирончега, — Помнишь, как мы тебе с Гаврошем из четырех трофейных пулеметов один собирали? — в голос засмеялся он. — Как тебе такое, Илон Маск?

— Та помню… Собрали целый вертолет! Ебать, с жженым дулом, с гнутой мушкой! Там такой страх был… — заулыбался всегда веселый Мирончег.

— Ну, как ты? — с улыбкой спросил Этикет.

— Да задолбался, пока добежали сюда. Такие дистанции, а я еще с этим «покемоном»! — потряс он своим пулеметом. — Для меня пока диковато под взрывами бегать! — искренне стал делиться с ним Мирончег. — Хорошо еще Гонг меня разгрузил, а то бы вообще умер!

— А что с Гонгом за история? — с той же веселой улыбкой поинтересовался Этикет.

— Бля, братан, после того, как ты меня в больничку отправил капаться, я там три дня провалялся и на школу приехал, — стал подробно, как по всей видимости он делал всегда, рассказывать Мирончег. — Ну и все! Меня привезли, я залез на свободную шконку в школе и наблюдаю, как Поприще, Лэма, Пужарь Леха, Самар, Цыган куда-то ходят…

— А Гонг-то чего? — не выдержал Этикет.

— Зашел, говорит: «Где пулеметчик?». Я говорю: «Здесь». Он говорит: «Пошли со мной!» Познакомил меня с оружейником, не помню позывной этого пацаненка… Он открывает ящики из-под РПГ, а там ленты лежат. Их там миллион! «Набирай», — говорит, а у меня один короб на сотку и все. Я забил один короб и подсумки как понабивал! Чтоб не сбрехать, где-то две тысячи шестьсот патронов у меня было. Заходит Гонг: «Ты набрал?» Я говорю: «Да». Он: «Сколько?» Я: «Две шестьсот где-то…» — с серьезным лицом продолжал рассказывать Мирончег. Он говорит: «Ты что больной? Первый раз, наверное?» Я говорю: «Ну да». «Как ты, — говорит, — тягать это будешь? Разгружайся! Пятьсот бери с собой. Не надо мне стволы жечь. Надо метко работать». Короче, я часть выкинул, но у меня, как минимум, три короба осталось, по сотке в каждом. Ну, и в РДэшку еще патронов четыреста все-таки закинул, — улыбнулся Мирончег под общий хохот.

— Вот, сразу видно, наш слон! Донбасский! Усэ до дома! Усэ до хаты! — хлопнул его по плечу Этикет. — А теперь к делу. Пацаны под предводительством Харчо, он же Владимир Кровавый, уже рубятся там внутри, — стал Этикет серьезным. — Нужно им поднести БК и помочь. Как доберетесь, Харчо скажет вам, что делать.

— Ясно. А заходить в нее откуда? С этой стороны все засыпано, — поинтересовался Лэма.

— Бежите вот сюда и по камушкам забираетесь на этот Эверест. Как это делала предыдущая группа.

— А как мы залезем на эту гору? — запереживал Хоспис. — Там же угол очень крутой.

— Ножками, братан, и ручками, — взбодрил его Этикет. — Вопросы есть?

— Есть, один… А почему Харчо — Кровавый?

— Хороший вопрос… — улыбнулся Этикет, разглядывая нас. — Это его так Измир любит называть, за его ничем не обоснованную жажду убивать хохлов. Он всегда за любой кипиш, где можно убить врага, — сделал Этикет суровое лицо. — Вы, как будет время, пораспрашивайте его… — внезапно лицо Этикета разгладилось, и он добродушно засмеялся. — Однажды едем мы куда-то на машине и поссать остановились. Стоим, ссым, а он увидел перепелов каких-то и тут же двоих завалил. Измир ему и говорит: «Вот ты — кровавый!» А я добавил: «Кровавый убийца петухов!» — заржал в голос он.

— Смешная история… — кивнул Лэма.

— Я уверен, что к концу штурма, петухов станет меньше, — жестко подвел итог беседы Этикет. — С Богом, мужики!

— Пацаны, — привлек наше внимание Гаврош, — вам предстоит бежать метров сто по открытке. Поэтому, как только мы накидаем дымов, ломитесь со всей силы! Если не успеете, пока дымы есть, вас могут положить. Вам ясно?

Мы молча кивнули. Я посмотрел на Мирончега, который стоял с грустным лицом и смотрел на Этикета.

— Ты чего, братан? — спросил Этикет.

— Ты же, когда меня звал к вам, сказал — «потери минимальные». Сто метров в полной боевой — это жопа, да еще в гору! Я со всем этим вешу сто сорок килограмм. А тут еще на третий этаж… Это подстава, братан.

— Ну, звыняйте, бананив у нас нэма! — украинской шуткой, понятной только им двоим, парировал Этикет.

— Ты хоть свечку поставь по мне.

— Это легко. И за тебя пять хохлов в жертву принесу! — кивнул ему Этикет.

Каждый из нас, кроме Мирончега, у которого и своего добра было выше крыши, взял по большому рюкзаку, доверху набитому боеприпасами, и приготовился к выходу. Как только перекресток закидали дымами, мы стартанули к девятине. Я бежал в середине группы и чувствовал, как сзади мне на пятки наступает Хоспис. Как только мы пересекли середину перекрестка, группы под руководством Этикета и Гавроша стали поливать девятиэтажку из всех видов вооружения, чтобы создать нам максимальное прикрытие. Быстро добежав до подъема, мы, как древние воины, штурмующие крепость, стали карабкаться наверх. Благо никто не кидал нам на голову кирпичи и не лил за шиворот расплавленной смолы, но я выдохся уже на половине восхождения. Последние пять метров я прополз чисто на духовке. «И нахера люди альпинизмом занимаются?» — думал я, преодолевая последние метры. Добравшись до конца, я почти на карачках заполз внутрь и присел отдышаться. Остальные стали забираться вслед за мной и, тяжело дыша, падали рядом. Последним вполз Мирончег, со злостью глядя на Хосписа.

— Ты нахера мне по ноге ударил? — задыхаясь, зашипел он.

— Я же не хотел… — отдуваясь, ответил тот.

— Чуть там не сдох из-за тебя!

Лицо Хосписа было бледным и покрытым красными пятнами. Ему было страшно и тяжело одновременно. Хоспис страдал больше всех нас. Он не был смелым и постоянно притормаживал, но при этом мучительно преодолевал свои страхи и не включал заднюю. Его тревога и страх за свою жизнь выражались в мельтешении и суетливости, что передавалось остальным, отвлекая от задач, и вызывало раздражение, но он мужественно перебарывал это.

— Привет, братан! — обрадовался Мирончег, увидев Харчо.

— Тссс! — прижал тот палец в тактической перчатке к губам.

— Шо? — уставился на него Мирончег.

Харчо полушепотом довел до нас, что внизу еще остались хохлы. Немного придя в себя, я выяснил, что группа Нофрина уже занимает одно крыло дома. Харчо и Агартал со своей группой решили зайти во вторую часть дома через крышу. Они стали подниматься вверх, зачищая квартиры с третьего по девятый этаж, а мы остались на месте и вступили в перестрелку с хохлами, которые были на этаж ниже.

При перестрелке на лестнице у нас было небольшое преимущество в позиции. Мы стреляли сверху вниз и чувствовали азарт. Адреналин наполнял нас, как он наполняет мужчину на рыбалке или охоте. Но хохлы не были безвольными жертвами, они тоже были мужчинами, для которых добычей были мы. Они упорно держали свою позицию и огрызались. Сквозь шум боя я слышал, как они просили поддержки, и надеялся, что до ее подхода мы их додавим.

— Это, сука, западенцы упоротые. Хер сдадутся, — зло заговорил Мирончег.

— Может, по хохлячьи с ними поговоришь? Ты же умеешь? — с небольшой надеждой попросил я.

— Давай попробую, — пожал плечами Мирончег. — Но это вряд ли. Их только обнулять. У них же бандеровский маргарин в башке с детства, — засомневался он.

— Та попробуй.

— Ну, ок… — пожал плечами Мирончег, глядя на меня, как на неразумного ребенка. — Эй, файны хлопцы з Украины, — крикнул он вниз, — скидайте сброю, бо будэ худо. Скидайтэ, будэтэ жыты.

Мы стали ждать их ответа, но ответом нам была тишина.

— Я же тебе говорил, — пожал он плечами еще раз. — Ну, раз, не хотите размовлять, то получите, будь ласка! — крикнул вниз Мирончег и закинул им туда гранату.

Внизу раздался взрыв, и украинцы, судя по всему, зашевелились.

— Говорю же, это нацики. Хер они сдадутся, — пожал плечами Мирончег.

— Ладно, работаем дальше.

— Сдавайтесь! — каждые пять минут орал я им вниз. — Будете жить!

— Иды на хуй, пидар! — неизменно орали они снизу. — Спускайся и спробуй вбыты нас.

Сбоку сильно взорвалось. Волной, несущей в себе много вторички, меня отбросило к стене. Я врезался в нее, осел и оглох. Сквозь красную кирпичную пыль я еле разглядел Лэму, пытавшегося встать на карачки. Его тошнило. Поднявшись, я оттащил его в квартиру напротив, чтобы он пришел в себя, и по стенке стал выбираться оттуда. На выходе из двери я словил еще один прилет, повторно поваливший и контузивший меня. Открыв глаза, я понял, что лежу на полу, и увидел белые кроссовки Самара, торчавшие из груды красного кирпича, которой он был присыпан. Рядом лежали его автомат и каска.

— Самар, — не слыша себя, позвал я. — Самар?

Встав на коленки, я дополз до места, где было его лицо, и стал разбирать завал. Убрав несколько кирпичей, я увидел его глаза и стал быстро откидывать кирпичи в сторону.

— Самар? — еще громче позвал я. — Ты жив?

«Да», — понял я его ответ по мимике лица.

— Погнали! — дернул я его на себя, помогая подняться.

Оттащив его к Лэме и уложив рядом, я вернулся назад к пацанам в подъезд. Голова нестерпимо гудела, и каждая очередь, стократно отраженная эхом в подъезде, как осиный рой впивалась в мой мозг. Второй прилет сложил два пролета лестниц, и внизу подозрительно стало тихо.

— Что там, Мирончег? — морщась от боли, стал прояснять я обстановку.

— Тихо… Затаились, наверное.

— Подержи меня.

Мирончег с Хосписом стали держать меня за куртку, а я аккуратно пытался заглянуть вниз. Никого не увидев, я по перилам спустился в одно лицо на второй этаж и никого там не обнаружил. Ко мне подтянулись воскресшие Самар и Лэма и помогли зачистить квартиры на втором этаже.

— Куда они делись? — удивленно спросил я, когда мы зачистили последнюю квартиру.

— Лестницей придавило, или убежали на первый этаж. Нужно идти давить их.

Пацаны, которые прикрывали наш штурм из соседних домов, несколько раз попали в квартиру под нами на первом этаже, да так удачно, что мы с Самаром подпрыгнули. Пользуясь случаем, мы спустились на этаж ниже и в одной из квартир внезапным огнем обнулили двух бойцов противника.

Пока мы бодались с нашими оппонентами, Харчо с пацанами поднялись на крышу и через нее зашли во второй подъезд девятиэтажки. Постепенно спускаясь вниз, они стали чистить этаж за этажом.

— Поприще — Харчо?!

— На связи.

— Ну, вы что там? Мы их тут сверху поджали. Держите их. Им отходить некуда.

— Хорошо. Мы держим их, — уже спокойнее ответил я, понимая, что хохлы обречены.

С одной стороны, проще было бы закидать их гранатами, и на адреналине хотелось убивать дальше, но в последний момент я решил дать им шанс и попробовать сохранить жизнь. Я вступил с ними в переговоры и стал давить фактами: «У вас же, наверное, жены есть, дети… Ждут вас дома. Нахер вам умирать по-глупому, мужики? — старался я вызвать у них чувства, которые подавят их адреналин и выведут на человеческие эмоции. — Сдавайтесь, братья… Война войной, а все-таки мы одинаковые! Посидите немного и поедете на обмен. А после плена вас вообще, может, не возьмут уже воевать…» — пытался подарить я им надежду. Они, я знал, понимали, что никто их не прибежит спасать, и вопрос для них встал очень остро. Выбрать смерть или жизнь. По голосам я понимал, что там их не мало, но точное количество не понимал. «Ну? Давайте, даю вам пять минут, и будем вас кончать! А если сдадитесь, даю вам слово офицера, что вас никто не тронет!» — поставил я им свои условия.

— Мы выходим! Сдаемся! — раздался через пару минут голос из их комнатушки.

Предварительно сняв оружие, броню и каски, они стали по одному выходить в нашу сторону, где Самар, Хоспис, Мирончег и очнувшийся Лэма принимали их, связывали руки скотчем и усаживали вдоль стенки. Когда на свет вышел двенадцатый, они закончились. Мы вчетвером стояли и смотрели на них. На таких же, как и мы, мужиков славянской национальности, которых было в три раза больше.

— Точно не убьете? — спросил один из них.

— Я же вам слово офицера дал, — покачал я головой. — Давай, пацаны, выводите их к Нофрину. У него там еще несколько есть.

— Шо, кто мне орал, что я по собачьи разговариваю? — наехал на них Мирончег. — Жить захотели, быстро переобулись, суки. Если бы не командир, я бы вас… — он осекся и замолчал, увидев мой взгляд. — Ты просто в Донецке под «Градами» не жил, командир. А эти пидары по мирному населению, по детям, по старикам… Пидары.

Я понимал его чувства, но не дал ему потерять контроль над собой. Мы повели их в другую часть дома, где присоединили к другим.

— Ты вот их жалеешь, а я когда недавно с температурой в Клиновом капался, обмен телами был, и эти наших несколько человек отдали. Я их разгружал, когда попросили… — стал торопливо и громко говорить Мирончег.

— Так с обоих сторон убивают.

— Нет! Там были наши пленные, которых они ласточкой завернули… На шею петлю, а вторую на ноги. Так, чтобы они сами себя душили! Понимаешь?

— Понимаю… Но я им пообещал.

— Я эти гримасы на лицах наших пацанов никогда не забуду! Пызда им, будет моя воля.

Я слушал Мирончега и смотрел на хохлов, которые понимали, что их жизнь сейчас зависит только от моего решения. Они молча сидели и смотрели в пол, прислушиваясь к тому, что мы обсуждаем.

— А у вас сколько? — спросил я Нофрина, который разглядывал наших хохлов.

— Семеро. Шестеро сразу сдались, а того, — он кивнул на трехсотого хохла, — выкуривать пришлось. Вовремя одумался… — сплюнул Нофрин. — Нормально мы их тут накосили. Больше десяти — двести и этих, считай, девятнадцать, — становясь добрее, улыбнулся он. — Харчо не успевал мне их передавать. На каждом этаже они там — то двести, то пленный.

— А это кто? — посмотрел я на людей в штатском.

— Мирные. В подвале сидели. Они, кстати, говорят, что там подъезд заминирован. Они при отступлении хотели дом сложить.

Мы нашли среди хохлов одного из тех, кто минировал подъезд, и оказалось, что там заложено около тридцати ТМок, которые невозможно снять без риска для жизни.

— Хохол, не беси меня. Ты ставил, тебе и снимать! — наехал на него подошедший Лэма.

— Я не смогу! Я не сапер! Я просто мины подносил… — стал отмазываться он. — Мужики, честно! Если бы я мог, я бы помог! Что мне терять-то уже?

Оказалось, что Лэма не зря учился на сапера целых десять дней. Под чутким руководством Гонга, он смог перерезать «желтый» провод. Заряд был разминирован, и мы закрепились в девятиэтажке. В течение часа моя группа, группа Нофрина и группа Харчо с Агарталом превратились в крутых тактикульщиков. Почти у каждого были безухие каски, крутые американские броники повышенной защиты, самая модная амуниция и, естественно, лучшие в мире ботинки. Тридцать полноценных комплектов вооружения и обмундирования были по-братски поделены между всеми бойцами, участвовавшими в штурме, и превратили их в элиту РВ седьмого штурмового отряда. Помимо этого, нам достались различные натовские боеприпасы и еда с сигаретами.

Это была первая значительная высотка, которую мы взяли в Бахмуте. В дальнейшем с нее стали работать наши кордисты, ПТУРисты, снайпера, БПЛАшники и другие специалисты, поддерживающие продвижение штурмовых групп. До центра города оставалось совсем немного. После этой красивой победы, когда мы сошлись лицом к лицу с превосходящей группой противника и, находясь в роли наступающих, практически без единой потери взяли позицию, уверенность в себе и своих силах укрепилась. Побеждать стало так же естественно, как есть, спать, мыться в бане. Ни у кого из нас не было и тени сомнения, что наши оппоненты, которые хоть и были нашим зеркалом, не смогут победить нас.