Харчо и Исми остались ждать наката со стороны хохлов, а мы осторожно стали спускаться вниз с четвертого этажа, зачищая квартиры. На третьем этаже мы обнаружили двух хохлов на фишке, которые смотрели не в ту сторону. Мы закинули им по гранате, одному оторвало ягодицу, а второму — руку, мы законтролили их автоматной очередью.

Спускаясь ниже, мы опять наткнулись на сопротивление. Солдат ВСУ отказывался сдаваться и, спрятавшись за стенкой, постреливал по нам из-за угла. Я поставил Воротничка контролить угол, за которым он прятался, а сам осторожно стал спускаться к нему по лестнице вдоль стены. Как только он пытался высовываться, по нему открывали огонь, и он прятался назад. Добравшись до этого угла, я присел и стал выжидать удобный момент. Сердце бешено колотилось. Казалось, что я слышу дыхание прятавшегося за углом. Посчитав до трех, я резко нарезал угол, начав стрелять еще раньше. Очередь в упор ударила ему в грудь и отбросила на пару метров. Я тут же спрятался обратно, чтобы не нарваться на его возможных товарищей. Закинув за угол гранату и услышав, как она взорвалась, мы вместе со спустившимися сверху мужиками выскочили и зачистили весь этаж. Я подошел к убитому мной украинцу. Он лежал на спине, нелепо пялясь в потолок. На лице его застыли испуг и недоумение, которые он испытал, когда внезапно увидел перед собой меня.

Перед спуском на этаж ниже я вышел по рации на Нофрина, чтобы узнать обстановку.

— Что у вас?

— Да так… К нам тут РПГ залетело. Немного контузило некоторых, но в остальном — все ОК. Хохлов мы выдавили в средний подъезд. Так что они под вами где-то.

— А сколько их?

— Да кто их считал? — удивился Нофрин. — Не меньше десяти точно.

Когда мы стали спускаться на первый этаж, фишкарь украинцев, которого они оставили для прикрытия, открыл по нам огонь. Я очень разозлился, потому что надеялся застать их врасплох и взять в плен. Мы решили повторить маневр, который я проделал в прошлый раз. Под прикрытием Воротничка и Харчо я подкрался к углу и, выскочив из-за него, произвел выстрел. Когда я выскочил, украинцы от неожиданности дернулись, ударились касками друг о друга и упали простреленные моей очередью. Я законтролил их гранатой, и мы стали зажимать остатки группы противника в дальний угол, где их уже поджидала группа Поприща.

— Сдавайтесь, если жить хотите! Мы вас не убьем! — орал им Поприще.

— А какие гарантии? — на чистом русском стали вести переговоры украинцы.

— Честное слово офицера и командира группы ЧВК «Вагнер»! — заорал им в ответ Поп. — Мужики, нам вас убивать незачем. Если вы сдадитесь, то выживете, а если нет, то мы вас с двух сторон просто закидаем гранатами. Отступать вам некуда.

— Нам нужно посовещаться…

— Советуйтесь, но побыстрее, — согласился с ними Поприще. — Нам торопиться пока некуда.

Медленно, как патока, потекло время. Время имело свойство сжиматься и растягиваться, как я знал по пребыванию в зоне и СУСе. Иногда я не замечал, как оно пролетало, а иногда оно замедлялось настолько, что становилось почти физически ощутимым. В доме стояла тишина, пользуясь этим, я осторожно вышел на связь с бойцом, которого мы оставили на фишке для наблюдения, и пробил у него обстановку. Узнав, что со стороны позиций украинцев нет никаких движений, я немного расслабился. Целый час они решали, что делать, и, видимо, вели переговоры со своим командованием.

— Ну, что вы решили? — услышал я голос Поприща, отразившийся многократным эхом от бетонных стен.

— Мы сдаемся… — донеслось до нас с украинской стороны.

— Правильное решение, мужики! Зачем славянам убивать друг друга? — закричал воодушевленно он. — Давайте, через пролом по одному выползайте!

Когда последний украинский солдат вылез из пролома с поднятыми руками, мы присоединились к группе Поприща.

— Сколько человек? — спросил я, глядя на группу мужиков в украинской форме, которые настороженно смотрели на нас, сидя на полу со связанными руками.

— Тут двенадцать, — улыбнулся Поприще, — и в первом подъезде еще несколько.

— Доложи командиру, что его план удался. Я думаю, ему будет приятно.

Поприще вышел на Гавроша и доложил об окончании успешно проведенного штурма, в котором мы не потеряли ни одного бойца двухсотым и трехсотым.

— Молодцы, мужики! — очень обрадовался Гаврош. — Тащите их сюда! Тут как раз киношники фильм про нас снимают. Заодно и с этими ребятами пообщаются.

Я взял рацию у Поприща и решил воспользоваться благоприятной ситуацией.

— Гаврош, у меня скоро праздник большой начнется… Рамадан. Можно на денек на ПВД выйду, чтобы помыться и встретить его чистым? — спросил я.

— Да, конечно, брат. Давай, делай. Как раз этих приведешь.

— О! Ничего себе у тебя шлем понтовый! — удивился Харчо, разглядывая безухий шлем на голове Поприща. — Семь часов, и вы из боевых бомжей превратились в спэшлов!

— Можем и тебе такой подогнать, — улыбнулся он, — хотя у тебя и так все самое лучшее.

Мы проверили все помещения, чтобы окончательно убедиться, что никто не спрятался, и допросили пленных. По их словам, их привели сюда на ротацию в три часа утра, а в семь мы уже стали заходить в здание. Мы узнали у них, где находятся их подкрепления, чтобы быть готовыми к накату, и расставили группы на позиции. Поприще и Харчо осмотрели подвал и притащили оттуда несколько банок вкусного компота, который заменил нам воду. Мы не пили воды с самого начала штурма.

Замотав всем пленным руки скотчем, кроме шестерых, которые должны были нести их трехсотого, мы стали выводить их на улицу.