18-го февраля, спустя месяц после ранения, Гаруфа, Шайот, Лэма и я прибыли на Молькино. Мы думали, что нас сразу же отправят обратно в Бахмут, но пришло новое распоряжение, обязывающее всех, кто прибыл после ранения или после отпусков, проходить обязательную двухнедельную переподготовку перед отправкой на передок. Нас расселили в палатки на самом полигоне, и мы ежедневно стали заниматься, повышая свою квалификацию в разных областях военного дела: управлении БПЛА, работе на крупнокалиберных пулеметах, АГС и минометах. Мы уже считались старичками, как тут и называли всех, кто уже побывал в боях. Помимо этого, мы участвовали в оттачивании навыков штурмов окопов и зданий, где и познакомились с командным составом нашего подразделения, которое тоже прибыло после ранения и отпусков и тренировалось наравне с нами. Командир нашего взвода Гаврош, старшина Этикет, Приора, Харчо, Измир и Цымля жили с нами по соседству, и постепенно у нас завязались приятельские отношения. Помимо совместных занятий, мы стали общаться в неформальной обстановке и слушать за чаем рассказы об истории боев, в которых участвовал взвод, начиная с августа месяца. Командиры общались с нами с легкостью, и было понятно, что «Вагнер» — это больше боевое братство, чем военная часть. Глядя на этих «мамонтов», было немного неловко, когда нас называли старичками. Я понимал, что два штурма и четырнадцать дней на передке не идут ни в какое сравнение с тем опытом, который был у мужиков, сидящих рядом с нами на занятиях.

Спустя две недели, нас погрузили в автобус и тем же путем отправили на «ноль». Третьего марта мы прибыли в Попасную, откуда на машинах передислоцировались в Клиновое на школу, где нас с Лэмой сделали командирами групп, дав нам в подчинение по десять кашников. Гаруфу оставили водителем при штабе, а Шайот присоединился к группе Лэмы в качестве пулеметчика.

— Привет, мужики, — решили мы познакомиться с нашими подчиненными. — Как настроение? Давно воюете?

— Настроение нормальное… — неуверенно, с тревогой в лице, ответил за всех один из бойцов.

— А нас куда теперь? — спросил второй, переминаясь с ноги на ногу. — Нам всего месяц остался до конца контракта.

— О! Так вы уже опытные воины! — обрадовался Лэма. — Опытнее нас! А где вы до этого воевали? На каком направлении?

— А мы не воевали… Мы в тылу работали, — глядя мне в глаза продолжил возрастной дядя, судя по всему, самый бойкий из них. — Кто в копачах, кто на погрузке-разгрузке, кто еще где. В общем, мы в штурмах не бывали ни разу.

— Ясно… — переглянулись мы между собой. — А навыки есть, хоть какие-то? — с надеждой спросил я и сам себе ответил: — Хотя, откуда они у вас могут быть.

— Да мы больше всего просто тяжелым физическим трудом занимались. Рыли, копали, строили… Воевать не доводилось, — пожал плечами высокий и худой боец.

— Тогда, поздравляю вас! — торжественно, но с долей сарказма, бодро произнес Лэма. — Вы не забыты ЧВК, и вам дана прекрасная возможность к концу контракта получить настоящий боевой опыт и достойно уйти на пенсию.

— Хотелось бы! — с энтузиазмом ответил один из двадцати бойцов, вызвав этим у остальных грустные улыбки.

Речь Лэмы не вызвала особого энтузиазма у бойцов, и стало понятно, что воевать придется с низкомотивированным контингентом, который будет стараться дотянуть свою лямку с максимальным желанием быть подальше от передка и штурмов.

Мы перетекли обычным маршрутом в Зайцево, откуда нас забрал Тельник, и из временных командиров групп мы превратились в настоящих. Пообщавшись со своими подопечными, я мысленно разделил их на две категории: на тех, кто патологически боится, и на тех, кто в принципе мог бы стать воином. Нас вывезли за дамбу, и первое время в основном мы были на закрепе. Заняв позицию, штурмовые группы продвигались дальше, а мы заходили на нее и становились в оборону, прикрывая их дальнейшее продвижение. Моя и группа Лэмы двигались параллельно друг другу. То он, то я вырывался вперед, но проходила пара дней, и мы опять выравнивали наши позиции. Обычно мы меняли позиции ночью, когда поступала команда от Тельника или Пикши — зайти и занять следующий дом. На третий день после нашего прибытия на передок по группе Лэмы прилетело несколько мин, и он понес первые потери. Один боец погиб, а второй получил тяжелое ранение. В моей группе одному из бойцов снайпер прострелил ногу. Увидев его ранение, я немного засомневался в том, что это был снайпер, но разбираться с этим было некогда, потому что мы должны были передвигаться вперед, и я просто отправил его с группой эвакуации в надежде, что опытный медик увидит самострел.

— Поприще — Тельнику? — вышел на меня командир. — Смотри, перед тобой перекресток, за ним несколько домов — они уже наши. Бери бойцов и заходи туда.

— Принято.

— Только осторожнее. До хохлов метров пятьдесят.

Мы разбились на три тройки, чтобы с минимальными потерями и максимально быстро проскочить перекресток. Как только мы начали перебегать, начался сильный минометный обстрел, и только нашей тройке удалось проскочить. Вторая попала под раздачу, на моих глазах мина взорвалась в десяти метрах от пацанов и разметала их по дороге.

— Пацаны?! Что у вас? — заорал я.

— Я триста! — ответил один. — А этот совсем не дышит походу. Кранты!

— Я живой! — откликнулся третий, мотая головой. — Контузило немного.

— Готовьтесь двигать назад! — крикнул я, стараясь перекричать шум. — Я сейчас приду.

Дождавшись следующего разрыва, я дернул к ним и быстро добежал до легкого трехсотого. Вместе с ним мы подхватили тело второго бойца и поскакали в обратном направлении, по пути забрав и третьего, спрятавшегося в канаве. Забежав во двор, я увидел, что бойцы из последней тройки сбились в кучу в гараже, не понимая, что им делать.

— Что вы тут столпились?! В погреб! Назад! Быстро!

— Зачем?

— В погреб, дебилы! — стал пинками подгонять я растерявшихся бойцов, которые как стадо побежали туда, куда я их загонял.

Как только последний из них спустился вниз, я полез следом за ними и услышал сзади разрыв. Меня немного посекло вторичкой и задуло в подвал взрывной волной. Я осмотрел себя и понял, что ничего критичного не произошло, а затем посмотрел на своих бойцов.

— Что, страшно? — улыбнулся я. — Это нормально. Первые разы всегда очень страшно, а потом — просто страшно.

— Мы к такому не привыкли, — помотал головой один из них.

— К такому никто не привык. В том-то и дело, что война — это не нормальная ситуация.

— Помогите ему! — кивнул я на трехсотого, и они засуетились вокруг него.

Я осмотрел тяжелого, который дышал, и быстро затампонировал ему раны и перетянул раненую ногу.

— Страшно, — посмотрел на меня один из карандашей.

— Все, что с вами сейчас происходит — это нормально. Просто психике нужно перестроиться с мирных рельс на военные. У вас просто боевой стресс. Нам как раз рассказывали на последнем обучении на Молях про этапы адаптации к стрессу по Белову.

— Меня сломает? — испуганно спросил он.

— Это не слом, а перестройка.

— Я не могу успокоиться. Это… внутри все трясется. Я не справлюсь!

— Справишься, — чуть жестче ответил я. — Твое тело и психика делают ровно то, для чего эволюция их создала. Они перестраиваются на военный режим. Это не болезнь, а адаптация. Сверхбдительность, вспышки ярости или, наоборот, оцепенение — это древние программы выживания. Они включились.

— Что делать, чтобы так не трясло? — заикаясь, стал искать он поддержки.

— Мозг пробует разные стратегии, чтобы ты выжил в этой новой реальности. Твоя психика сейчас перезагружается. Страх и то, что ты тормозишь, — это часть процесса.

— А когда это пройдет? — тараторил он, не в силах остановиться.

— Опыт вас изменит. Сейчас нужно собраться и выдвинуться, — старался я говорить спокойно, что бы они понимали, что через все, что происходит, проходит каждый. — Острая фаза адаптации: внутренняя дрожь и панические мысли — пройдет, когда мозг поймет и примет новые правила игры на передке. Ему нужно время. Сейчас он в режиме красной тревоги. Ваша задача — не выключить эту тревогу, а научиться ею управлять. Тревога — ваш друг.

— Как управлять? — включился самый молодой из них.

— Через простые ритуалы: чай, сигарета, проверка оружия, шутка с товарищем. Это сигналы для мозга: «Мы все контролируем. Есть островки стабильности». И главное, говори это про себя. Не «я трясусь», а «мое тело мобилизуется». Не «я в панике», а «мой мозг обнаружил угрозу». Ты не сошел с ума. Ты учишься жить в условиях, для которых человек не создан. И то, что ты здесь ищешь объяснение — это уже признак силы, а не слабости. Ты не сломался. Ты в процессе закалки, — продолжал объяснять я, насколько можно спокойнее под звуки взрывов, успокаивая в первую очередь себя. — Понятно?

— Да, — улыбнулся молодой. — Все нормально.

— Молодец! — хлопнул я его по плечу. — Как только все стихнет, мы выдвигаемся. Там еще два наших товарища, и им в доме под обстрелом, поверь, хуже, чем нам. Ответственность за тех, кто рядом, — это самый важный ритуал. Сегодня мы спасли их, а завтра они тебя.

Я вышел по рации на группу эвакуации и дал координаты, откуда забирать трехсотых. Мы выбрались из подвала, и сразу стало ясно, что если бы мы не нырнули в этот подвал, все бы были двести. От гаража почти ничего не осталось.

— Нихера себе! — удивился молодой. — Как ты понял, что нам нужно в подвал?

— Да никак! — нервно засмеялся я. — Тут кругом опасно. Подвал — самое безопасное место. Это просто — война. Башкой думай!

Мы без потерь перебрались в дом, где сидели два моих не менее испуганных бойца. К моему удивлению, они не забились в щели, а грамотно заняли позицию и были готовы обороняться. Я искренне похвалил их и расставил по секторам остальных.

— Молодцы, мужики! — похвалил я их и себя. — Поздравляю вас с настоящим боевым крещением. Теперь вы не копачи, а настоящие штурмовики ЧВК «Вагнер»!

Я видел, что им было приятно это услышать, и сам порадовался, что мы начинаем слаживаться в боевое подразделение. И хотя это был некоторый аванс, и я не знал, как они себя поведут во время наката или настоящего штурма, у меня появилась надежда, что все не так плохо, как я думал в начале.

Мы выровняли фронт между нашими группами с Лэмой, с которым так и продолжали двигаться параллельно по обеим сторонам улицы в частнике. Я был с ним и своим другом Шайотом постоянно на связи, чтобы поддерживать друг друга фланговым огнем при продвижении вперед. Вечером я перебежал к Лэме и Шайоту, чтобы повидаться с ними.

— Чего ты скачешь под пулями? Тебе мало с нами по рации попиздеть? — в шутливой форме высказал Лэма свои опасения.

— Да хохлы вроде притихли. Они же тоже люди. Наелись пайков заграничных и спят, наверное, — отшутился я. — Как вы тут, братики?

— Воюем и с врагом внешним, и с внутренним! — кивнул он в сторону своих бойцов. — Ссут, суки. Но, ничего… ничего…

— Мои тоже поддрищивают, но есть несколько перспективных. Научатся, я в них верю.

Мы еще какое-то время, как три старых деда, сетующих на молодежь, поперемывали кости своим бойцам, немного слив этим напряжение, поговорили о ситуации, в которой находились, и я, попрощавшись с мужиками, начал собираться назад.

— Теперь ваша очередь — ко мне в гости! — крепко обнял я их по очереди. — Приезжайте к нам, на Колыму!

— Нет, лучше уж вы к нам!

Рядом с нашей точкой, которую мы заняли, стоял добротный кирпичный двухэтажный дом, откуда мы повадились работать по позициям оппонентов с РПГ, ведя по ним беспокоящий огонь, чтобы они не расслаблялись.

— Смотри, Поприще, — показал мне Самар на валивший дым из окна дома, в котором сидели хохлы. — Пидары совсем оборзели, в открытую печку топят. Давай ебнем?

— Грех не стрельнуть, конечно, — кивнул я и стал готовить поросенка.

Мы быстро отработали по окнам украинской позиции и увидели, как внутри что-то загорелось.

— Поприще — Тельнику? — вышел он на связь. — По перехвату, по вашему дому сейчас хохлы мстить будут. Сваливайте!

Мы быстро собрались и оттянулись на свою основную позицию, но, к нашему удивлению, в дом ничего не прилетело.

В этот же день поступила команда двигаться дальше, и мы пошли штурмовать тот дом, который обстреливали. Он оказался пустым, и мы с ходу решили продвинуться еще на один дом дальше. Не успели мы забежать во двор, как на нас выбежала огромная кавказская овчарка и стала кусать Самара за ногу.

— Пошла! Пошла! — стал он отбрыкиваться от нее, стараясь попасть по ней прикладом.

Собака, не смотря на это, четко выполняла свою работу и защищала свой дом от нашего наката. Она то отпрыгивала назад, то вновь яростно набрасывалась на нас, стараясь ухватить за ноги.

— Я сейчас ее завалю! — взбесился Самар.

— Позицию спалим, — помотал я головой, — отгоняй ее.

Общими усилиями мы загнали ее в дом, в одну из комнат, и подперли дверь стоявшей рядом тумбой. Собака не сдавалась и продолжала яростно лаять, проявляя упорство и бесстрашие.

— Если бы все хохлы так оборонялись, туго бы нам пришлось, — слушая ее отчаянный лай, заметил я.

— Так это же донбасская собака! Она — как мы — свой дом охраняет! — стал спорить со мной один из новеньких, который был сам из Донецка. — Это правильная собака.

— С этим не поспоришь. Настоящая собака, — с уважением согласились мы.

— Она и лает не по-украински, а по-нашему! По-донбасски! Не «Хяв, Хяв», а «Гав! Гав!» — четенько! — улыбнулся он.

Спустя какое-то время из моей первоначальной группы отобралась группа пацанов, у которых в боях отросли стальные яйца и которых я ставил на закрепе, чтобы они, в случае контратак украинцев, не побежали, а смогли нас прикрыть и вытащить. Остальных я делил на двойки и тройки и шел с ними вперед, тем самым подбадривая их.

Мы зачистили три дома подряд и решили остановиться в наиболее надежном из них на вид. Закрепившись и забаррикадировав окна и подходы, стали наблюдать за хохлами, которые были метрах в пяти от нас, в соседнем доме.

— Их, прямо, слышно… Слышишь? — зашептал Самар.

— Тшшш… — показал я ему жестом, чтобы он громко не разговаривал. — Давай, мы по-тихому пока тут. Завтра нам дальше идти, и им не нужно знать, сколько нас тут.

Он утвердительно кивнул.

В подвале мы нашли целый склад еды, которой бы хватило на пол-Китая, и славно перекусили. Я расположил две фишки на крыше, где были сделаны бойницы, и приказал:

— Пацаны, впереди у нас только противник! Всех, кого увидите, сразу валите! Без разговоров! Ясно?

— Хорошо, командир.

Не прошло и десяти минут, как сверху спустился один из бойцов.

— Поприще… Там ходит кто-то. Точно стрелять? — глядя на меня глазами испуганного пионера, спросил он.

— Конечно, стрелять, блять! — опешил я. — Я же вам сказал! Валите всех!

— Хорошо… Ну, я пошел?

— Это пиздец, конечно, вы воины. Иди, убей уже кого-то.

Опыта стрельбы у некоторых моих воинов было не много. Поднявшись наверх, они открыли хаотичную пальбу, но в результате, так никого и не подстрелили, просто спалив нашу позицию. Следующие три дня мы интенсивно перестреливались с хохлами и закидывали друг друга гранатами. За это время фронт справа и слева выровнялся, и нам стало спокойнее. Ко мне в гости пришли Лэма и Шайот, которых я щедро угостил найденными ништяками.

— Отличный у тебя тут дом! — оглядывая каменные стены, с завистью произнес Лэма. — Не то что наш сарай. Спим на голом полу, подвала нет. Вчера украинская бэха выкатилась недалеко от нас и давай в даль стрелять. Прикинь? Они даже не могли подумать, что мы в этом доме, такой он говенный на вид.

— Маскировка! — в шутку поддержал я его.

— Я чуть в штаны не наложил, когда они стрелять начали, с такой маскировкой.

Зачистка частника во многом строилась на случайностях и везении. Иногда мы находили крепкие дома, у которых были отличные подвалы, а иногда, что случалось чаще, дома защищали нас только номинально. Нам попадались дома без стен, дома без крыш и дома, которые проще было бы назвать «будками», но работать приходилось не зависимо от везения. Поэтому мы просто шли вперед и, если было нужно, рыли блиндажи внутри дома, чтобы спрятаться и минимизировать потери.

— Как ты, Шайот? — спросил я его, заметив, что он ведет себя немного не естественно.

— Завалил вчера своего первого хохла. Ходит — грудь колесом. Ветеран теперь, хули, — заржал Лэма.

— Да ладно, — скромно улыбнулся Шайот. — Просто повезло.

— Поздравляю, братан! — крепко пожал я ему руку, вспомнив, как он переживал, что еще никого не убил в отличие от нас.

— Мы там нормально зашли. Четверых отработали по красоте! — стал он делиться подробностями.

Посидев и наговорившись, я попрощался со своими братьями и вернулся на позицию. Внутри осталось мирное ощущение от прихода друзей.

Через несколько дней их группа первой пошла вперед и замешкалась возле дома, который они должны были чистить. Дом оказался закрытым наглухо со всех сторон, и пока они взламывали дверь, по ним отработали из РПГ.

— Нас накрыли, — услышал я в рации доклад Лэмы, — я и еще два бойца — триста. Шайот — двести.

— Откатывайтесь.

— Я пытался его тут, на месте, откачать… — стал объяснять в эфир Лэма, как будто был виноват в смерти нашего друга. — Но он не ожил. Как будто его внутри порвало. Тело целое, ни одной дырочки, а он умер.

Они откатились, и группа эвакуации забрала и их и моего друга Артура. Волна тоски и горя накрыла меня. В теле появилась предательская слабость и ощущение бессмысленности всего происходящего. Я не мог заставить себя не думать о смерти Шайота. Я сполз по стенке и тупо смотрел перед собой, повторяя: «Шайот — двести, Лэма — триста… Шайот — двести… Я теперь один», как будто это заклинание могло повернуть время вспять и вернуть их. Но Шайот был мертв, а Лэму утащила группа эвакуации. Видя мое состояние, бойцы тоже стали нервничать и тревожиться.

— Слышь, командир? — подошел ко мне Самар, как самый смелый. — Я тебе сочувствую, но ты нас не бросай. Мы без тебя никак.

— Что? — не сразу сообразил я, что он от меня хочет.

— Мы, говорю, на тебя опираемся, и верим тебе. Ты — наш командир! Если ты раскиснешь, то группа посыпется.

— Да, да… — стал собираться я с силами, понимая, что он прав. — Это оказалось очень тяжело — терять близких. Я просто не ожидал. На гражданке-то было тяжело, когда друг умер, а тут в десять раз тяжелее, оказалось, — глубоко вздохнул я.

Слез, чтобы выплакать горе, не было. В груди застыл камень и придавил меня к земле. Было такое ощущение, что он давит на легкие и сердце, не давая дышать и здраво мыслить. Это была глыба, которую я не мог переварить и вытащить из себя, но я рационально стал понимать, что тоже погибну, если не соберу свои сопли и не буду работать дальше, чтобы отомстить за пацанов. «Мы, сами выбрали себе эту непростую работу. Мы знали, куда и зачем мы поехали, и даже пару раз обсуждали, что будет если… И Шайот, насколько я знал его, хотел бы чтобы по нему не плакали, а мстили за него», — стал я разговаривать сам с собой. Злость и ненависть, которые поднимались внутри меня, давали энергию и возможность жить и воевать дальше.

На следующий день остатки группы Лэмы присоединили к моей, и вывели нас на ротацию в школу.