«Воззри на бедствие мое и избавь меня, ибо я не забываю закона Твоего.

Вступись в дело мое и защити меня; по слову Твоему оживи меня».

Благодаря радио «ЗК-FM» мы знали, что первый призыв, в котором был Абрек и Родной, оттянули с передка за сорок пять суток. Каждый из нас надеялся, что с нами будет такая же история, но контрольный срок давно прошел, а мы все еще были на передке. Я понимал, что сорок пять дней — это слишком большой срок, чтобы нас оттягивать в тыл, но моя человеческая натура надеялась, что это случится как можно раньше. Всякий раз встречая командира, я, как и многие, вопросительно смотрел на него, с одной стороны, понимая, что его уже достали вопросы «Когда?», «Как скоро?», но с другой стороны, я очень хотел домой, где я не был почти тринадцать лет, с момента, когда меня закрыли.

— Что ты на меня смотришь, как кот на сметану? Я, как и остальным, могу тебе ответить — я не знаю!

— Понял, — успокаивался мой мозг на время, но ждать и надеяться не переставал.

В последнее время у меня было больше свободного времени. Меня давно сняли с должности командира точки и навсегда прикрепили за спэшлами. Когда я раньше пропадал на три-четыре дня с позиции, некоторые думали, что я шкерюсь где-то в тылу, а не работаю. Помимо этого, двойная нагрузка банально была тяжела для меня. Отработав с министерскими положенные трое суток, я возвращался на позицию, где много что менялось, и всякий раз мне нужно было по новой вникать в дела, чтобы полноценно выполнять свои обязанности командира. Теперь же я работал только на выходах и успевал полностью восстановиться между ними, преподавал матчасть основного вооружения и организовывал учебные стрельбы пополняшкам.

Когда сидеть без дела становилось невыносимо, я тайком от командира сбегал на линию боевого соприкосновения и, побывав на разных позициях, через КП третьего взвода возвращался назад. Ходил я туда, чтобы пообщаться с Басом, Горбунком и Констеблем про дела житейские и обменяться информацией.

Третий взвод всегда был моим неизменным спутником с левого фланга, и мне было очень важно, что там происходит. Оттуда шла угроза флангового удара, как это часто бывает, когда враг прорывается на стыке двух отдельных подразделений. Именно поэтому, всякий раз докладывая Гонгу обстановку, я в том числе докладывал о том, что происходит у них. Когда мы потеряли семнадцать человек двухсотыми и трехсотыми при неудачном лобовом штурме первых двухэтажек, стало ясно, что заходить лучше через трешку. Именно тогда я и познакомился с их командиром с позывным Констебль. Костя помог нам организовать разведку перед следующим штурмом, и, когда моя группа под командованием Альдерги пошла на штурм, помог с огневым прикрытием. Несмотря на гибель нескольких бойцов, именно тогда нам удалось заскочить в двухэтажки и впервые закрепиться в них. Группа, которую возглавил Парижан после смерти Альдерги, не просто взяла этот важный рубеж, но и прикрыла третий взвод со стороны шоссе, что дало им преимущество для наступления на АЗС «Параллель», которую они давно не могли взять. Так, помогая и поддерживая друг друга с флангов, мы вместе продавливали оборону украинцев. После этого случая я стал часто заходить в гости к Констеблю, обмениваться с ним своим видением ситуации и просто разговаривать по душам.

Такое взаимодействие было жизненно необходимо, чтобы случайно не подстрелить своих. На войне правила простые: увидел движение — стреляй, но, когда рядом с тобой соседи, нужно точно координировать действия и понимать, куда и как далеко они продвинулись. С Костей общаться было легко, чем он мне сразу и запомнился. Он четко, ясно и по существу выражал свои мысли. Мог объяснить и обосновать свои взгляды, выводы и планы по организации работы на передке, хоть в штурме, хоть в обороне.

Констебль особо не лез мне в душу, хотя и знал, кто я и откуда приехал в Бахмут. Я чувствовал идентификацию с ним и видел по выражению глаз и расслабленной позе, что беседы со мной тоже приносят ему эстетическое и моральное удовольствие. Встречаясь за чаем, мы успевали поговорить и о делах на передке, и о прошлом, и о наших жизненных приоритетах, об отношении к жизни и людям, любви к Богу и Родине. Постепенно наши приятельские и сугубо деловые отношения переросли в теплое взаимодействие двух близких по духу людей и соседей.

— Всегда рад, когда ты приходишь, Иван, — улыбался он, — очень мне не хватает разговоров на темы, не связанные с войной, женщинами или мотоциклами. Ты — это просто глоток воздуха.

— Спасибо. Мне с тобой тоже всегда очень полезно поговорить. Мнение твое послушать.

— Как, кстати, работается со спэшелами? Интересные ребята?

— Да я особо не работаю. Я их вожу, а работают они. Но опыт сильный, конечно, — кивнул я Констеблю. — На днях тут случай был забавный.

— Расскажи, — тут же откликнулся Костя.

— У них же две рации… Одна — чтобы между собой общаться, а вторая — наша, которую все слышат, по которой они со мной общаются и с командиром, — стал объяснять я специфику связи с группой спецподразделения. — И вот они спалили передвижение нациков, на связь со мной выходят по нашей радейке и говорят: «В такой-то точке вижу скопление противника. Могу работать?» Я отвечаю: «Наших там нет. Работай!» Он стал работать… А работают они четко. Минута — и троих положил.

— Серьезные ребята, — почесал бороду Констебль. — В итоге всех положили?

— Не, не успел, — усмехнулся я, — наши в эфире услышали все и давай по этой точке наваливать! Что только туда не летело: и РПГ, и АГС, и, естественно, стрелковое. Нашим пацанам только цель дай!

— Быстрые вы, РВэшники! — усмехнулся Констебль.

— Вот и спэшелы тоже удивились, как мужики быстро сообразили.

— Классная история, — кивнул Констебль и достал свои фирменные коричневые сигареты. — Закуривай! — протянул он мне пачку.

Оставшись без Зибеля и Робинса, который воевал где-то дальше, я так и не смог найти свой круг единомышленников, и Костя частично заменил мне моих друзей. Познакомившись с ним, я нашел в его лице слушателя и оппонента, с которым можно было подолгу говорить и спорить на разные темы. Помимо этого, был еще здоровяк Бас и очень подвижный Горбунок, с которыми тоже можно было потереть на разные темы.

Я наслаждался своей свободой и тем, что могу спокойно поесть и поспать. Как и в зоне, я занимался молитвенной комнатой и мог там помолиться в тишине Богу. Воздать Ему хвалу! Поблагодарить за прожитый день и его уроки. Помянуть павших, которых стало существенно меньше по мере накопления воинского опыта у каждого в отдельности и у всего подразделения в целом. Позывные двухсотых я записывал в левом углу комнаты, где должен быть канон.

— Упокой, Господи, души усопших рабов Твоих, праотец, отец, братий, сестер наших, зде лежащих и повсюду православных христиан представившихся, а также воинов, за веру и Отечество павших: воина Жаната, Великса, Мямлю, Инструча, Таная, Планшета, Суэца, Гота, Аскорина, Мясного, Мимуса, Хрипуна, Гриндера, Шпили, Рева, Антела, Хамзе, Веринга, Овацию, Зибеля, Арасна, Кубата, Троча, Пэха, Симбулата, Айгыра, Максая, Пулика, Вэнса, Бороды, Цифея, Канабиса, Пега, Багла, Физему, Урагана, Батцая, Тематика, Сафа, Крутого, Сапфира, Линара, Саганара, Маныча, Камзола, Фенилона, Лаперуза, Шумиху, Тип Топа, Тугтуна, Дубище, Затевана, Бельмана, Чернухана, Гурамыча, Дира, Царька, Вивата, Астрагала, Брно, Флая, Балора, Юнайтина, Рамси, Прощера, Орчипа, Ланды, Альдерги, Никитоса, Кракена, Рапиру, Рорка, Велеса, Зарядника, Скудзо, Груни, Виларта, Капурсо, Битара, Особика… — стал я привычно молиться за всех, кто был записан на стене.

Помолившись за упокой душ мужиков, я перекрестился и вышел из молельной комнаты.

Все шло своим чередом и ровно… Но мысли и фантазии, как я вернусь домой и как меня там встретят, посещали меня ежедневно. Я представлял, как мы встретимся на оттяжке с мужиками из зоны. Как я увижу Робинса, как мы вместе поедем назад. Возможно, даже вместе заедем ко мне домой, и я смогу познакомить его с родными. Начиная фантазировать, я улетал из реальности и, опомнившись, пугался своих мыслей. «Не нужно про это думать», — усилием воли прерывал я себя. Но мысли о матери, которая ждет меня так долго, об отце, для которого я стал проблемой, постоянно фонили и мешали сосредоточиться. Может быть, в этом и была причина, из-за которой я старался не сидеть на месте, а найти себе применение и занять мозг и руки хоть какой-то работой.

— Сапалер — Гонгу? — вышел на меня командир.

— На приеме.

— Точка «0». Прими, обеспечь необходимым. В общем, все как обычно.

— Принял, выдвигаюсь, — обрадовался я.

Работа гасила всю лишнюю энергию и хаос в голове. Я переставал думать о постороннем и радовался тому, что могу почувствовать нужность и ответственность, с головой погрузившись в выполнение боевых задач. Быстро собравшись и проверив БК, я как на крыльях выдвинулся на встречу с группой моих старых знакомых из специального подразделения. Встретившись, мы поздоровались и обнялись как братья, сроднившись за месяцы совместной работы.

— Как обстановка? — сухо спросил меня старший группы, зная, что я всегда обладаю свежей информацией, которую собирал для эффективности и спокойствия.

— Наши продвинулись до этой точки, — показал я им в планшете новую линию фронта. — Вот тут и тут были снайпера. Отсюда по группам работал пулемет. А тут, судя по информации, которой поделился со мной полевой командир соседей, были замечены какие-то особенные украинцы. То ли наемники, то ли нацики.

— Полезные сведения. Ну что? В путь? — посмотрел он на меня с еле заметной улыбкой, выдававшей, несмотря на всю его сдержанность, что он рад меня видеть.

Мы, следуя инструкциям и намеченному плану, стали перемещаться по передку. День был хороший, и мы достаточно быстро перетекли на передовые позиции наших групп. По дороге я успел перекинуться несколькими фразами с командирами групп штурмовиков и эвакуации, чтобы обновить сведения. Дойдя до нужной точки, мы спустились в подвал и сделали небольшой привал.

— Сапалер — Гонгу?! — неожиданно вышел опять на меня командир.

— На приеме!

— Сворачивайтесь, — устало сказал Гонг, — выдвигайтесь назад в точку «0». — После все объясню, — предвидя мои вопросы, закончил он. — Конец связи.

— Принял…

Мы обменялись с мужиками недоуменными взглядами и, не задавая лишних вопросов, свернулись и пошли назад. Всем было понятно, что случилось что-то неординарное, раз поступил приказ свернуть работу, которая только началась.

По прибытии на точку им поступил приказ возвращаться на базу. Стало понятно, что это наша последняя встреча. Прощаясь с ними, я чувствовал светлую грусть, и, пока мы обменивались короткими теплыми словами, в голове мелькали воспоминания о разных событиях, которые мы пережили вместе. Я был рад, что успел каждому из них подарить что-то из трофеев на память.

— Ну что, Иван? Будь здоров, — пожал мне руку их командир Тактик. — Спасибо. Было приятно работать вместе.

— И вам спасибо за работу, — крепко пожал я руку всем по очереди. — Надеюсь, еще увидимся.

Они молча, так же как и появились, ушли. Я вернулся на школу и узнал, что все министерские подразделения выводятся из Бахмута.

— Паны дерутся, а у мужиков шапки летят? — спросил я Обиду.

— Это не наше дело. Наше дело — приказы выполнять и работу делать, — резонно заметил он.

— Принял, — кивнул я.

Я спустился в подвал школы и увидел там около шестидесяти мобиков, которых оттянули сюда со всех позиций. Они все когда-то базировались у нас на ДК и поэтому были мне знакомы.

— А вы почему тут вместе? Это же жирная цель для нациков! — удивился я.

— Магнус приказал тут всем собраться.

— И что дальше?

— Не знаем. Пока команды не было.

Ситуация с перемещением такого большого количества личного состава днем не могла пройти незамеченной для украинцев. Я переживал, что по школе может прилететь что-то крупное.

— Что делать с ними дальше? — вышел я на командира.

— Я не знаю, какие команды им дал их командир. Больше они нам не подчиняются. Их выводят, — коротко ответил он.

Они по своей связи попытались связаться с Магнусом, но не получилось. Мы приняли решение рассредоточить бойцов по разным точкам, чтобы не создавать напряженной ситуации. После того, как я отправил крайнюю группу на пятиэтажку, я расслабился и вернулся в подвал школы.

— Привет, Сапалер! — поздоровался со мной мой боец, который когда-то воевал у меня на трехэтажке и был там ранен. После того, как он вернулся из госпиталя, его определили в группу эвакуации.

— Привет, — устало ответил я.

— Тут, это… — стал мяться он, — Робинс…

— Что с ним? — выдохнул я вопрос, чувствуя, как заколотилось сердце.

— Двести… В частнике на передке на фишке был. Сто двадцатая прилетела… Там без вариантов было… Он, когда умирал, нас всех успокаивал, такой смиренный был: «Все нормально, пацаны… Все нормально…»

Когда он закончил говорить, я вынул из головы картинку, как мы с Робинсом возвращаемся домой, и мысленно сжег ее вместе со своими мечтами.

Придя в комнату, я разоружился и выпал в осадок. Стало, как тогда, после смерти Зибеля, одиноко и пусто. Я лег на шконку и отвернулся к стене. «До встречи, мужики…» Психика, отказываясь принимать эту реальность, отключилась, и я провалился в тревожный и липкий туман сна. Проснувшись, я снова ощутил жгучую горечь потери и сильную, всепоглощающую безадресную злобу. «Злиться не нужно, злиться нельзя. Если злости позволить расти, она сожрет меня», — мелькнула в голове трезвая мысль. Я встал и на автомате пошел в молельную комнату. Войдя внутрь, я привычно перекрестился перед иконами, зажег свечку и беззвучно помолился, прикрыв глаза и обратившись внутренним взором к Богу. Закончив, я посмотрел на стену, где были написаны позывные моих близких братишек.

— «Зибель», «Кубат», «Особик»… — беззвучно перечитал я надписи. — А теперь еще и Робинс.

Взяв маркер, я дописал «Робинс» и стал читать 17-ю кафизму еще и еще, проговаривая позывные всех, кто был записан на стене, независимо от нации, вероисповедания и их прошлого. Все они для меня были воинами, павшими «За Веру и Отечество!»

Помолившись за них и их бессмертные души, я вернулся в подвал и молча сел, облокотившись на стенку. В подвале было людно. Помимо пятнадцати мобиков, которые остались тут, вокруг суетились наши группы эвакуации и множество тех, кто делал жизнь в тылу удобной. «Робинс мог бы быть среди них…» — подумалось мне. Но я знал, что он был не таким человеком, чтобы долго сидеть в тылу. Он не мог, поэтому, как и Зибель, оказался на передке.