Впервые за пять месяцев я попал в глубочайший тыл, где было оглушительно тихо. Тишина давила на уши и пугала. Мозг не понимал, что происходит, и хотел, но не мог, расслабиться. За пять месяцев непрерывных боев, в которых я участвовал, вся моя личность перестроилась под опасность и войну. Несмотря на белые простыни и мирный пейзаж за окном, я практически не спал несколько дней. Как только я закрывал глаза, в голове всплывали картинки того, что я пережил за это время. Куски штурмов, лица тех, с кем я там находился, раненые и двухсотые, на которых я насмотрелся на школе, и просто неясные переплетения событий. Мысли хороводом крутились в моей голове, засасывая меня и не давая отключиться. Я вставал, ходил по коридору и пытался думать о том, что возможно уже отсюда поеду домой, так как до конца контракта оставалось меньше месяца, но тревога не проходила. Тишина и тягомотная обстановка госпиталя не успокаивали, а наоборот, вызывали смутное беспокойство. Я смотрел на себя в зеркало и не узнавал. Во-первых, я был выбрит, абсолютно чист и непривычно хорошо пах. Во-вторых, все шло без каких-либо неожиданностей. Подъем сменялся приемом пищи, после которого можно было просто лежать и ничего не делать до самого обеда. «Все наладится», — успокаивал я себя, но когда наступили третьи сутки без сна, не выдержал и пошел к врачу. Мне тут же назначили таблетки, приняв которые, я вырубился на целые сутки.

За две недели я пришел в норму и восстановился физически и морально. Жить стало легче и веселее. Госпиталь, по сравнению с передком или зоной, был более приятным местом, и я, как человек коммуникабельный, развлекал себя разговорами с бойцами, воевавшими в других ШО, сравнивая их условия и наши. Во многом наше подразделение, по моим оценкам, было лучше прочих. Где-то командиры не сильно жалели бойцов, где-то страдала организация из-за того, что не нашлось своего Обиды, а кому-то, как пятерке, просто не повезло с позицией — как в Клещеевке, где люди погибали с той и другой стороны пачками.

— У вас наемники были? — спросил у меня сосед по палате из десятого ШО.

— Еще бы! Чернорубашечники. Эти упоротые. Все в шевронах с трезубцами своими, со свастиками.

— Да, обычного хохла сразу можно отличить от них по бою. Хохлам немного накидаешь, так они сразу подмогу зовут или откатываются, а эти… нет. Ты уже в дом зашел, уже перестрелял их, а они хер сваливают.

— Согласен. Рубятся до последнего. Нужно отдать должное.

— Особенно грузины.

— У нас раз был случай… — стал я рассказывать ему историю, когда нашу группу уничтожили почти целиком в двухэтажке. — Мы не знали, под дулом их там держат или нет. Мулатцо все время выходил на рацию: «Когда вы нас вытащите? Когда вытащите?» Все думали, ну точно они в плену, хотят заманить нас. Но потом все-таки вытащили.

— Да… История! — качал он головой.

— Так Мулатцо после этого все время с собой по тридцать гранат в штурм брал. Говорит: «Лэд, я там понял, что гранаты важнее всего! Патроны ты еще хоть как-то там найдешь, а вот гранаты — это важнее».

— Это да… — замолкали мы на секунду, чтобы тут же начать новую историю. — А вот у нас на одной позиции был случай! Слушай!

Так, пересказывая свои военные приключения, где-то преуменьшая плохое, а где-то преувеличивая хорошее, мы коротали свои дни.

Через пару недель меня отправили на «Малибу» долечивать свои раны. Там я и провел последние дни своего контракта. Среди бойцов, контракт которых подошел к концу, царило радостное оживление. Мы разговаривали и еще до конца не могли поверить, что этот день близок, что мы смогли выжить и пройти «Бахмутскую мясорубку», как с легкой руки Пригожина стали называть эту тщательно спланированную операцию по оттяжке на себя наиболее дееспособных и мотивированных сил противника. Что бы кто ни говорил в дальнейшем, а она была одной из наиболее успешных операций, когда особых успехов на СВО не наблюдалось. Мы чувствовали радость и уважение к себе за участие в освобождении Бахмута и его окрестностей. Я представлял, как приеду домой и начну операцию по освобождению своего сына из интерната, где он находился. Как приеду к сыну и заберу его оттуда, чтобы больше никогда не расставаться с ним. Как увижу родных и смогу обнять их… Мне было очень приятно погружаться в эти мысли и как наяву представлять это. «День Победы, как он был от нас далек, как в костре потухшем таял уголек…» — пел я про себя песню победы. Я радовался и за себя, и за пацанов, и за своих родных.

В «день икс» нас вывезли в отдельное место и собрали всех дембелей в актовом зале. Вокруг царило радостное оживление, мы обнимались и поздравляли друг друга с этим непередаваемым по эмоциям днем — днем освобождения из зоны и отправки в Россию. От этих переживаний у многих на глаза наворачивались слезы, но большинство останавливало их, не давая волю эмоциям. Нас рассадили рядами на стулья, как в кинозале времен СССР, и стали приветствовать и награждать. Когда называли позывной и номер жетона, боец выходил вперед, получал свои награды и под бурные аплодисменты возвращался на место, проживая свой личный триумф. Когда меня проскочили и стали называть позывные на «М», я почувствовал тревогу, не понимая, что происходит. Когда наградили последнего бойца с позывным на «Я», я понял, что произошла какая-то ошибка, и решил подойти узнать, в чем, собственно, дело. Рядом со мной сидел Сибарит, держал в руках свои награды и документы и искоса посматривал на меня. Когда все закончилось, я подошел к награждавшему.

— А меня почему пропустили? — с надеждой спросил я.

— Пропустили? — посмотрел он на меня озадаченно. — Как позывной?

— Лэд.

— А у вас плюс три месяца. Вот пометка, — показал он мне бумагу.

— Еще три месяца? — не мог поверить я. — Как?..

— Вот так, — холодно ответил он и захлопнул папку.

Он ушел, а я остался стоять, мысленно прощаясь с сыном и родными. В моей голове рушились все надежды и мечты на возвращение домой.

— Как же так, Валера? — шепотом сказал стоявший рядом Сибарит. — Не может быть.

— Видимо, может… Винить некого, — собрался я и стиснул зубы. — Отвоевал шесть месяцев, провоюю еще три.

Мы обнялись с Сибаритом, понимая, что можем больше не увидеться, но не стали озвучивать то, что было ясно нам обоим.

— До встречи на гражданке, брат!

— Обязательно.

Я проводил его и пошел искать тех, кто отвезет меня обратно в родной РВ или туда, куда распределит меня ЧВК «Вагнер». Меня вернули обратно на ПВД, где я и провел ночь, размышляя о своей судьбе и о том, как сообщить родным, что мой контракт не закончен.

Утром нас обычным маршрутом через Клиновое и Зайцево отвезли на школу, где я предстал перед Гонгом.

— Что со мной дальше? — спросил я Гонга. — Куда? Чтобы у нас не было недопониманий.

— А какие у нас недопонимания могут быть? Воюй дальше, как воевал. Солдат ты хороший, а старое… оно прошло.

— Понял, — кивнул я, — буду воевать, как воевал.

— Без претензий?

— Все нормально.

Наши уже во всю воевали в Бахмуте, тут на школе формировалась новая штурмовая группа, чтобы идти и чистить многоэтажки и оставшийся частный сектор.

— Лэд, пошли к нам в группу, — хлопнул меня по плечу Индонезия, только что вернувшийся после ранения, — у нас там полгруппы старички.

— Да, без проблем. Погнали. Только обмундирование получу и БК. А куда?

— Да завтра вроде какую-то пятиэтажку забирать нужно будет. Повоюем еще…

— О! Привет, Лэд! — незаметно подошел к нам старый знакомый Федот, который умел появляться из ниоткуда и уходить, когда ему было нужно, в туман войны. — Мне сказали, ты триста. Думал, ты дома уже, водку с друзьями пьешь.

— Да рано пока… Война, видишь, не отпускает. Видимо, согрешил я больше других.

— Просто война своих видит. Таких, как мы с тобой, мужиков: Валер, Иванов да Федотов со Степанами. Что государство, что война — все на нас держится.

— Может, на командирах?

— А что командиры? Они такие же, как мы, Иваны. Что Гаврош, что Гонг… Да и остальные. Не было бы их да нас… Будет нужно, они с нами в штурм пойдут, — сказал Федот, и я увидел, как в его глазах загорелся огонек любви к правде и поиска ее. — Армия не на генералах держится. На таких, как мы. На простых мужиках. Сделал свою работу — и молодец. Никому потом дела нет, где мы легли — в братской могиле, под чужой лесополкой или в частнике, который завтра никто и не вспомнит.

— Разве это правильно? — скривил лицо Индонезия.

— Дак так всегда было. На поле Куликовом, когда иго сбрасывали сообща. Под Смоленском, когда поляки давили, кто воевал? — с ехидной улыбкой поставил Федот вопрос ребром. — Крестьянин в лаптях, да с рогатиной или бердышом. Кто их поименно вспомнить может? В хрониках имен нет, а земля до сих пор русская, — стал он загибать пальцы. — Под Полтавой царь Петр тосты поднимал, но победу-то ту сделали солдаты! Преображенцы да семеновцы, что в штыковую шли по пояс в крови, с глазами, полными страха. Такая у нас доля… Недаром в Москве самый главный памятник кому?

— Неизвестному солдату, — кивнул я.

— И это правильно. Вот если взять Севастополь в нулевую мировую войну. Конечно, адмирал Нахимов руководил. Все грамотно сделал, но защищали-то его простые солдаты да матросы, что стояли у орудий, пока руки отрывало картечью. Город пал, но мир запомнил, что русские дрались до конца, — все больше распалялся Федот. — А француза кто прогнал? Кто братишек-сербов от турков спасал? А в Первую мировую… тысячи таких, как мы с тобой Иванов, сгнили в окопах. Никто не узнает, что там был парень из Тамбова, который мать клялся забрать в город. Осталась только сгнившая шинель в грязи. А во Вторую мировую? В Сталинграде, да везде! Деревенский парень в валенках бился насмерть за каждую лестницу, за каждую ступеньку. Потом Афган, Чечня — та же история. Салага из Костромы держал блокпост и погиб. И даже имени его не напишут в учебнике.

— А хотелось бы, чтобы про нас не забыли, — сказал я.

— А теперь вот Донбасс, Бахмут. Опять все те же лица. Валера из Сибири, — стал тыкать в нас пальцем Федот, — Иваныч с Урала, Федот с зоны, — довольный улыбнулся он. — Вроде разные, а суть одна: фронт держим и штурмуем именно мы.

— И где же правда? — спросил Индонезия.

— Правда? Да кто ее знает, — пожал плечами Федот. — Наверное, она в том, что войны всегда выигрывали такие безымянные, как мы. Наши имена сотрутся, но победа будет за нами. Вот и вся правда.

— А ты-то когда домой? — спросил я.

— А что мне дом? Я всю жизнь сидел да не понимал, ради чего жить. А тут я себя нашел. Можно сказать, обрел призвание и смысл. Да и интересно тут. Тяжело, страшно, но вот прямо почувствовал этот дух вольный. Я, пожалуй, тут до талого уже буду, — мягче заговорил Федот, и морщины на его лице разгладились. — Жил-жил и не подозревал, что я солдат по призванию.

— Спасибо тебе, Федот. Вот честное слово, была бы моя воля, я бы тебя политруком назначил. Хороший ты человек.

— Да я, вон, и так при деле, — потряс он своим навороченным автоматом, — на птиц охочусь да с молодежью треплюсь.

— Неизвестный солдат?

— Типа того. Как там у Твардовского? «Вася Теркин. Кто же он? Скажем откровенно: просто парень сам собой, он обыкновенный».

Федот выдохся, замолк наш разговор, но настроение мое улучшилось. Я внутренне собрался и стал думать, что мне нужно, чтобы получше экипироваться для дальнейшей работы, которой еще предстояло много.