Через два дня я сидел и пил кофе, размышляя о том, что нужно уже выпросить у Гонга какую-то должность и так исхитриться, чтобы я вроде бы оставался в тылу, но мог быть и ближе к передку. К нам подсел старшина взвода, у которого работала рация. Я сидел и слушал переговоры пацанов, они зачищали последние дома перед дамбой. В эфире, как обычно, стоял шум из приказов, приколов и отборного мата.

— Балор — двести! — отчетливо прозвучало в рации.

— Как двести? — переспросил кто-то.

— Снайпер. Снял в голову.

Я выронил ложку и замер… «Балор — двести, — звенело у меня в голове. — Все! Так не должно было быть! Это неправильно! Несправедливо!»

Я огляделся вокруг и увидел, что всем стало грустно. Балора знали и любили многие. Но мир вокруг не остановился, все с грустными лицами продолжали делать то, что делали секунду назад. Жизнь шла своим чередом несмотря на то, что Балора больше не было на этом свете. Ни его самого, ни его доброй улыбки, ни его поддержки, которую он оказывал мне и остальным пацанам. Я молча встал и пошел в комнату отдыха. Я как будто стал каменным или замерз, превратившись в лед. Пустота заполнила меня всего, и мне не хотелось никого видеть, слышать и тем более разговаривать с кем бы то ни было. Я прилег на нары и отвернулся к стене… Два дня я лежал и спал, вставая покурить и поссать. Пацаны, зная, что Балор был мне другом, даже не пытались меня трогать и заводить со мной утешительные разговоры. На третий день я вышел на кухню и столкнулся с целым консилиумом командиров.

— Сливки, ты домой хочешь уехать живым? — прямо спросил меня Гонг.

— Хочу…

— Так чего ты мозги компостируешь? — добавил Тельник. — Вот, Антоха, он тебя к себе заберет, всему обучит, — кивнул он на нашего птичника с позывным Цепь, — он скоро домой сваливает. Будешь вместо него.

— Будешь на птиц охотиться? — спросил батя.

— Хорошо… — кивнул я. — Мне подходит.

— Вот фрукт! — возмущенно заговорил Гонг. — Подходит ему… Детский сад! Все! Давай, иди с ним, — кивнул он на птичника и, развернувшись, ушел.

— Как оно вообще — работать птичником? — спросил я Цепь, когда мы остались вдвоем.

— Да ты знаешь, нормально. Сам себе хозяин. Никто тебя не гоняет. Утром вышел, вечером пришел. Только в одного двигаться приходится. Но я тебе рекомендую с собой Федота брать. Он просто убийца птиц от Бога! — стал мне рассказывать Антон про талант Федота, и я решил позвать его с собой.

— А вообще? Передряги бывали?

— Ну, разное бывало… Мы вот с Терлой, корешком моим, раз чуть не встряли… — улыбнулся Цепь и замолчал, глядя на меня.

— И? — выждав секунд десять, спросил я.

— Как было-то? — переспросил Антон. — Да сели на трофейный «Москвич», мне Фремия подогнал, и погнали на передок, а по дороге распизделись. Я, короче, оглядываюсь, а наши позиции уже метров пятьдесят как позади. Кричу ему: «Терла! Тормози!», а по нам уже хохлы стреляют.

— Нихера себе!

— Вот-вот. Мы из машины на землю попадали… Он слева, я справа, и назад поползли. Я ползу, кричу: «Донецк! Донецк!», а мне в ответ, издалека так: «Луганск». И мы понимаем с Терлой, что еще ползти и ползти, а вокруг серая зона или вообще украинцы.

— Выползли?

— Как видишь, — улыбнулся Цепь. — Выползли и поклялись с Терлой до конца жизни друг друга поддерживать и помогать. На эмоциях, знаешь, клятву друг другу дали: «Мол, кто забудет это все, тот чмо и гандон конченный!» — с выражением сказал Цепь.

— Страшная клятва, — улыбнулся я.

— Так ее же нарушать никто и не собирается.

Неделю я везде ходил, лазил и ползал с Антохой, который обучал меня работе с ружьем РЭБ. Это была очень подвижная и интересная работа, даже интереснее, чем работа Флира. Мы могли передвигаться по любым позициям и почти всегда находились практически на передке. У нас была своя рация и свой телефон, по которому мы связывались со всеми группами. Передав мне за неделю все премудрости работы птичника, Цепь ушел домой, а я остался работать.

Первое время я пробовал двигаться в одного, но так как и спать мне приходилось одному, а спал я крепко, я принял решение держаться с группами и стал оставаться то на одной, то на другой позиции. Больше всего мне нравилось тусоваться с группой Уорнера, в которой я сдружился с Сальником и Терлой. Это были компанейские ребята, с которыми можно было потереть серьезно за жизнь, но чаще всего мы просто прикалывались и рассказывали друг другу смешные истории из прошлого. Также тепло я общался с Нофрином и Якобом, часто тусуясь с их группой.

Время от времени мне давали разовые поручения. То я выводил мирных, то сопровождал журналистов, которые приехали к нам в подразделение для съемок документального фильма. Иногда я с грустью вспоминал Балора, но боль от его потери притупилась и уже не парализовала меня, как в первые дни. Я верил в то, что Балор находится в лучшем мире, где находятся все хорошие люди, каким он и был.

Вернувшись из очередного похода с киношниками по нашим позициям, где они снимали Магнуса и Тельника, я устало спустился в подвал на «Е-2» и, естественно, сразу вспомнил, как мы штурмовали его с Балором… Чтобы отвлечься, я присел к пацанам, которые сидели вокруг печки и стал, как и они, смотреть в огонь. Зимняя ночь в подвале с низким потолком была глухой, как столетняя бабушка. Слышно было только буржуйку, которая гудела, будто старый автобус на крутом подъеме. Периодически в этой ватной тишине раздавались человеческие вздохи и кряхтение, сидевших вокруг бойцов. Рядом со мной сутулился Федот, протянув к печке свои руки, похожие на две узловатые ветки дерева. Мы молчали, как молчат рыбы, плавно скользя в глубине рек и океанов. Мне было интересно, о чем каждый из них думает, но, к счастью, я не мог слышать их мыслей, потому что у каждого из нас в голове был свой окоп или даже блиндаж, куда невозможно было попасть, пока мы хранили свои секреты. Тишина затягивалась, и я стал нервничать, понимая, что в такие моменты могу опять начать вспоминать про Балора, дом, прошлое и будущее… Этого не хотелось. Чтобы снять напряжение, а заодно узнать что-то новое, я, как бы нехотя, задал вопрос Федоту:

— Федот… а помнишь, ты говорил, что в гражданскую была Украинская Народная Республика, и как какой-то Петлюра Киев брал? Это как вообще, что было?

Федот плавно повернул голову в мою сторону, и в его глазах отразилась борьба между желанием молча сидеть дальше, грея руки, и азартом блеснуть своими познаниями в истории. Он сморщился и криво, без всякого веселья, усмехнулся.

— «Брал»… Киев тогда все брали. По очереди. Как в девяностые рынок, который остался без крыши. Сегодня одни, завтра другие. Петлюра туда вошел не как победитель, а как временный квартирант. Хотя понту, конечно, поднапустил! Украинская Народная Республика!

Я прикурил две сигареты и одну протянул ему. Он улыбнулся уже веселее, явно оценив мой жест и продолжил:

— После немцев и Скоропадского, там вообще пустота была. Центральная рада сдохла, гетман сбежал. Петлюра со своими хлопцами первый раз вошел в город в восемнадцатом. Красиво вошли — с речами, с флагами. А армии было у него — кот наплакал. Не армия, а мешанина: сечевые стрельцы, банды случайных атаманов, кто откуда, в общем, тот же — Махно!

— А красные что? — недоверчиво спросил пожилой боец.

— А красные уже шли. И белые ушли. Поляки были рядом… Булгаков красиво про это написал в книжке «Дни Турбиных». По ней еще фильм классный сняли. Читал? — с надеждой посмотрел он на меня, и увидев, как я помотал отрицательно головой, грустно продолжил: — У Петлюры тогда, ни тыла, ни дисциплины. Киев он захватил, но удержать не смог.

Федот обвел глазами всех присутствующих.

— Фраер по масти, а лез на воровское место! Через пару месяцев красные силы подтянули и поперли его.

— И что он? Не вернулся?

— Возвращался, в девятнадцатом. Снова речи, обещания про «незалежность». А под ним — атаманы, и каждый сам себе — гетман. Один за Петлюру, другой против, третий просто грабит. Псевдогосударство без позвоночника. Все его понты на обещаниях поляков держались и их помощи. Бабло, оружие, патроны… А провиант они у населения отбирали.

— Ничего, сука, не меняется. На манеже — все те же… — удивился я.

— Это точно. Так же и Мазепа хвостом вилял. Только Мазепа на шведа ставил, а Петлюра на поляка, — сплюнул Федот. — В двадцатом году он вообще подписал договор с Польшей. Отдал им Западную Украину и Галицию. Официально. За помощь против красных. Вот и вся независимость. Землю и ресурсы редкоземельные — за оружие.

— Ну, точно, как сейчас! Зеля — это же Петлюра! — ударил я себя по коленям.

— История любит одинаковых людей, — кивнул Федот. — Киев тогда снова взяли. Уже вместе с поляками. Парад был. А через пару месяцев красные их снова выбили. И все. Петлюра ушел навсегда. Сначала в Польшу, потом во Францию. Конец истории, — потушил Федот бычок. — История — как пристрелянная артиллерия — любит работать по одним и тем же координатам.