После взятия домов за «Ешками» я в составе группы Балора пошел штурмовать частник. Мы с боями стали продвигаться в сторону дамбы по левому флангу рядом с третьим взводом. Заняв очередной домик, мы закрепились в нем и остановились, ожидая, когда другие группы продвинутся и заберут маслобойку и другие позиции справа. Жизнь шла на расслабоне, ничего особенного, кроме ежедневных вялых перестрелок с украинцами, которые были от нас в пятидесяти метрах, и минометных обстрелов, не происходило. Но это была обычная военная рутина самого переднего края, которая для нас, штурмовиков, стала обыденностью. Иногда кого-то трехсотило осколками, и на их место нам присылали новичков.

Утром я пришел менять на фишке молодого пацана, который только вчера пришел к нам в группу.

— Слушай, Фаберже… Там хохол мне из дома все время машет… Что делать? Стрелять по нему? — с растерянным видом спросил он.

— Хер знает… Ну, помаши и ты. Может, он сдаться хочет?

— Не, просто машет.

— Помаши, помаши, — вмешался подошедший к нам Балор.

Пацан нерешительно, как пионер на первом свидании, помахал в ответ кому-то, кого мы не видели.

— Он опять машет! — обрадовался он и замахал интенсивнее.

— Смотри только, чтобы это не снайпер был, — засмеялся Балор, — а то домашешься.

— Да не… Вроде нормальный хохол. Улыбается.

Так они и махали друг другу несколько дней. Это было забавно, и мы даже стали немного троллить его, когда он возвращался с фишки.

— Как там твой дружбан? Машет?

— Сало у него попроси или сигарет хороших. Нужно выводить отношения на новый этап! — прикалывался Балор, который в мирное время отличался очень добрым нравом. — Скажи ему: «Я тэбэ кохаю».

— А что это значит?

— Хочу дружить с тобой, — улыбнулся Балор.

— Завтра крикну ему! — обрадовался он.

— Кстати, слышал, как Экзон ходил к хохлам в гости несколько дней назад? — вспомнил я свежий прикол, который пересказывался как байка среди бойцов.

— Нет, не слышал… — удивился он.

— Они дома те, что сзади нас, забрали. Он в соседний дом зашел пробить, что там, а у него форма вся хохлячья. А там какая-то группа… Он их спрашивает: «Почему не сказали, что вы тут? Я бы вас завалить мог». А они ему: «Так и мы тебя могли». Он у них прикурил. Смотрит, а это хохлы! — заржал я. — Нервы, конечно, у Экзона железные! Не растерялся. Говорит: «Ну, мы тут рядом, если что…» И свалил.

— И что дальше?

— Да ничего. Вернулся к пацанам, они быстро собрались и пошли штурманули их. Всех убили.

— Пиздец! — заволновался он. — Может, и мне завтра этого убивать придется?

— Может… Я поэтому украинскую форму не ношу принципиально! — похлопал я себя по отечественному бронику. — Будешь тут стоять ночью на фишке, и могут свои завалить.

— Как это?

— Вот, прикинь, ситуация. Ты в трофейном… ночью стоишь на фишке. И видишь, что кто-то идет. Тебе вроде кричат пароль, а ты смотришь, что у них хохлячья форма, и не понимаешь свои это или чужие. Украинцы-то слышат пароли наши по-любому. Ты можешь и своего забаранить, по сути, — стал объяснять я ему свою принципиальную позицию, — потому что сам подумай: ты на передовой линии… Ладно, ты бы где-то в тылу переоделся. А тут на передовой в соседнем доме находятся хохлы! И ты видишь, что человек идет в их форме — что думать-то? Стрелять, не стрелять?

— Ясно, понятно… Как учили. Стрелять.

— И своего — хлоп!

На следующий день, после интенсивного обстрела нашими позиций украинцев, он сходил на фишку, а вернувшись, тихо сидел в подвале и пил кофе.

— Чего грустный такой сидишь?

— Да ничего… Друга из «Хохляндии» потерял сегодня. Наши дом с землей сровняли… Так и не успел ему ничего крикнуть.

— Может, убежал?

— Да нет, там от этого дома ничего не осталось. Пара прямых попаданий.

— Сочувствую, — искренне сказал я, — а могли бы жить нормально.

— Вот вы нашли причину для грусти, — вмешался Капрал, который был прикомандирован к нам из ВДВ, — я вот зачем тут сижу? Я воевать хочу! А мне говорят — нельзя. Тогда зачем я здесь?

— Нельзя вас брать, вас приказано беречь, — в сотый раз стал я объяснять ему постанову. — За вас с нас голову снимут.

— А нахер я тогда сюда пришел? — не унимался он. — Я не мобилизованный. Я — доброволец! Всю жизнь в армии служу. А тут на штурм не берут!

— Да там холодно, оно тебе надо?

— Слушай, Фаберже, держи! — стал снимать он свою теплую куртку на меху. — Если не я, так хоть куртка моя в бою поучаствует.

— Спасибо! — оценил я его штурмовку. — Это братский подгон! А то, правда, холодно.

Мы обменялись куртками, и я сразу почувствовал качество его экипировки. Она была очень легкой и невероятно теплой.

— Носи на здоровье.

— Я теперь с ней не расстанусь! — кивнул я и поймал на себе по-хорошему завистливые взгляды пацанов.

— Хоть бы ватник сейчас, как у наших дедов, — посетовал Балор.

На следующий день пацаны взяли маслобойный цех, и почти сразу Евмаровские бойцы зашли справа и захватили лесопилку. Нам поступил приказ выдвигаться дальше и занимать последние дома, до позиции «Д-23». Штурм с самого начала шел сложно, а потом, когда мы сравнялись с СТО, и вовсе застопорился. Мы натолкнулись на огонь снайпера и массированное сопротивление справа и спереди. Чем ближе мы подходили к дамбе, тем ожесточеннее сопротивлялись хохлы, понимая, что за дамбой мы ворвемся на оперативный простор улиц Бахмута.

— Двигайтесь, двигайтесь, пацаны! — подбадривал нас командир. — Нам слева обойти их нужно, чтобы они откатились с этой промзоны.

— Двигаемся… — спокойно ответил Балор.

Мы проскочили к следующему дому, и на нас пошел встречный накат со стороны украинцев. Мы с Балором переглянулись. По его кивку я понял, что нам с пацанами нужно обходить дом слева, а он будет держать правую сторону. Не успел он высунуться, как ему в голову прилетела пуля, и тело Балора сложилось. Пуля попала ему в лицо, умер он мгновенно. «Балор…» — захлестнула меня жалость к нему и боль от утраты товарища. Раздумывать было некогда. Мы забрали его тело, оттянулись назад на один дом и стали обороняться. Я взял у него рацию, доложил, что Балор двести, и стал командиром группы. Пока группа эвакуации не могла забрать его, Балор лежал в доме. Было грустно, что я больше не смогу пошутить и услышать в ответ его спокойный голос. Я чувствовал себя сиротой, у которого погиб старший брат. Хотелось убить всех, кто находился перед нами, но нам нужно было перегруппироваться и провести разведку. И что-то сделать с этим снайпером, который убил сначала Юнайтина, а теперь Балора.

На следующий день к нам на помощь подтянулась группа Пурпуро, двигавшаяся за нами, в которой один из бойцов сразу привлек мое внимание исполинским ростом.

— Куда тебя прислали? — удивился я. — Мы в накат пойдем, ты нас спалишь. Тебя же отовсюду видно, — покачал я головой, — ты лучше ползком, что ли, в штурм ходи, — нашел я тему для шуток и уже не мог остановить свою буйную фантазию. — Мы-то за сарай спрячемся, а у тебя или голова, или ноги торчать будут.

— Разберемся, командир… — сдержанно, с искусственной улыбкой ответил он. — Я фельдшер по образованию, я вам пригожусь.

— Ты откуда?

— Иркутский. Я — БСник.

Назавтра группа Пурпуро пошла в штурм и, как и мы до этого, не смогла продвинуться. Нам пришлось вызволять их из-под огня, где фельдшер проявил себя как героический чел, вытаскивая раненых и тут же умело обрабатывая их раны. В итоге из девяти человек группы Пурпуро пятеро были ранены и один убит.

Мы объединили наши группы и стали пробовать штурмовать дальше. Заскочив в этот злополучный дом, мы попытались держать сектора, но нас снова зажали перекрестным огнем. Отстреливаясь, мы спрятались на кухне и не давали хохлам продвинуться к нам.

— Вам пызда, орки! — орали они свои заученные кричалки и пытались выбить нас из загоревшегося дома. — Мы вас усих поубываемо!

— Хуй вам, пидоры! — в запале орал я. — Мы вас сами замочим!

Со мной были пополняшки, которых нам недавно прислали. Они с непривычки стали мешкаться и прятаться по углам.

— Ты чего там в углу?! — закричал я одному из них, сидевшему с поджатыми коленками.

— Я трехсотый! В меня осколком маленько… — выпучив глаза, ответил он, и я на долю секунды вспомнил себя в своем первом бою за двухэтажки.

— Будешь мешкать — станешь двухсотым! Руки работают?! — заорал я. — Стоять можешь?!

— Могу… — кивнул он.

— В окно зырь, чтобы сюда не подошли!

Ничего так хорошо не действует на бойцов в минуты растерянности, как отборный русский мат. Сказанный в нужное время и с нужной интонацией, он отрезвляет, добавляет сил и героизма и выводит из состояния шока. А если не помогает и он, то нужно применять отрезвляющую пиздюлину, как последнее средство воздействия командира на бойца.

Со стороны СТО шел непрерывный фланговый огонь, который не давал нам поднять головы. Было страшно и весело одновременно.

— Пацаны, — вышел я на связь с группами поддержки и командирами, — нас тут зажали на кухне. По нам из сарая у СТО работает снайпер. Завалите его!

— Брат, держись! — вышел на меня Изер. — Мы всех их убьем! И кухню сохрани. Завтра кофе там подварим!

— Да я уже и воду кипячу тут на костре! — на приколе ответил я. — Подтягивайся. Без тебя пить не будем.

Вдруг я услышал звук, как где-то недалеко заработал наш крупнокалиберный пулемет «Корд».

— Каталонец, Каталонец — Фаберже?

— На связи, брат, — тут же откликнулся он, — сейчас мы начнем работать и вас прикроем.

— А кто сейчас работает? — удивился я, зная, что «Корд» один.

— Это Дьякон работает! — услышал я в рацию знакомый голос, но не смог понять, кто это.

— А откуда у него «Корд»?

— Потом вам расскажем, как дом заберете! — со смехом ответил тот же голос.

Пацаны стали работать по украинцам из РПГ, «Корда» и всего стрелкового оружия, которое было в наличии. За окном взорвались подряд несколько морковок.

— Сарай — все! — услышал я в рацию. — Хохлы побежали на промку.

Буквально через несколько минут к нам прорвался Пурпуро с Вилладжем и остальными бойцами, и мы окончательно перехватили инициативу.

— Давай дальше! — крикнул мне Дима Пурпуро, и мы стали штурмовать следующее здание. Подбежав к нему, я увидел, как один из моих молодых уже примеривался закинуть внутрь гранату.

— Стоять! — заорал я. — Тут газовые баллоны кругом!

Он замер с открытым ртом, и, пока я не забрал у него гранату и не выкинул ее за дом, так и стоял, не понимая, что я от него хочу. Прострелив дом через окна, мы зашли в него и зачистили. Войдя на кухню, я показал ему угол, где стояло три пятидесятилитровых красных баллона с надписью «ГАЗ».

— Видишь?

— Угу…

— Ты понимаешь, что бы было, если бы эти три баллона взорвались? Тут и так горит все.

— А это что?

Я повернул голову и увидел в стене торчащий неразорвавшийся снаряд. «Нормально!» — подумал я.

— Артиллерийский снаряд, — на автомате предположил я.

— Побежали?

— Куда? Занимай позицию и держи сектор, — с досадой сплюнул я, вспоминая сетования Гонга, как он обычно с грустным лицом жаловался кому-то из старых ветеранов «Вагнера» на необученность бойцов: «Шляпы! Как с ними работать? Они же хер от автомата отличить не могут! А свои яйца — от гранаты!»

В этом доме был отличный подвал, в котором я разместил группу. Сам спускаться туда не захотел. Мне всегда было неуютно в закрытых помещениях, где я себя чувствовал мышью, пойманной в мышеловку. Я остался наверху в доме и передал командирам нашу новую позицию.

— Тельник — Фаберже?!

— Как ты, братан?

— Нормально. Даже не триста.

— Я рад, братан, — коротко ответил он, но я знал, что он очень рад, что мне удалось выбраться из этой передряги живым и невредимым.

— Все хорошо. Подвал нормальный тут. Можно перекантоваться.

— Это хорошо. Это хорошо. Сейчас группу новую подтянем, а вы в тыл, в баньку. Отдохнете маленько.

— Отлично! Кстати, завтра двадцать четвертое февраля! Мой день рождения!

— Поздравляю!

Через некоторое время нас сменила группа Ксено, и мы оттянулись назад. На школе к тому моменту пацаны наладили банно-прачечный комбинат, где мы с удовольствием парились и стирали вещи. Там же была обустроена казарма с нормальными двухъярусными шконками, на которых после бани можно было вытянуться в полный рост и полноценно выспаться. По дороге туда я предвкушал, как смою с себя грязь, переоденусь в чистое белье, которым щедро снабжал нас Обида, и отпраздную свой день рождения в компании дорогих мне людей. «Жаль, с нами не будет Балора…» — промелькнула горестная мысль.

— Привет, Фаберже! — поприветствовал меня Хинштейн. — Это я тебе про Дьякона рассказывал.

— А! То-то я думаю, голос знакомый. Так откуда у него «Корд»? Его, что, перевели?

— Да он же всякие примочки знает! — заржал он. — Это не «Корд». Он ведро железное на ствол автомата нацепил, и получается звук как от пулемета.

— Я в шоке! Дьякон нас в учебном лагере гонял. Выебывался. Но за это я ему прощаю все!