Вернувшись, я решил отдохнуть и попросил Гурамыча подменить меня на должности командира.

— Хорошо, — ответил он с обычным своим выражением лица, по которому вообще ничего нельзя было понять.

— Ты как, брат?

— Нормально. Все думаю про Чернухана… Я же с ним с самого начала. Жалко его очень.

— Мне тоже, но… Он сам так решил.

— Да… — посмотрел он на меня. — Там перед нами домик этот зеленый. Хохлы там постоянно лазят… Как думаешь, что у них там?

— Хер знает. Пока приказа не было их трогать. Сидим тихо.

— Сидеть труднее всего.

— В общем, я пару часов посплю. Если что — буди, — пожал я ему руку и пошел спать в дальний угол дома, куда точно не должно было прилететь.

Я удобно устроился, забравшись в спальник, и наконец-то мог расслабить тело и ноги, которые давно гудели. Как только я выпрямился, то стал чувствовать, насколько я устал и как ноет каждая мышца моего тела. Мозг еще пытался думать и решать какие-то задачи, но усталость взяла свое, и я провалился в состояние анабиоза между небытием и реальностью.

— Изер! Изер! — тряс меня кто-то за плечо.

— Что? — резко поднялся я в полной уверенности, что только секунду назад закрыл глаза.

— Там Гурамыч в разведку решил сходить. Вызвал арту для прикрытия, отдал мне рацию и побежал к этому домику.

— Один? А кто приказал?

— Не знаю. Вот рация, — хлопал парень глазами.

Я забрал у него рацию и побежал туда, где была наша фишка, на которой я расстался с Гурамычем. С нашей позиции было видно, как по домику, который так интересовал Гурамыча, ведется интенсивный огонь. Я стал автоматически отслеживать точки, откуда били пулеметы, и помечать их на карте. Через десять минут огонь замолк, со стороны зеленого домика никто не подавал признаков жизни. Я вышел на связь с командирами и выяснил, что, пока я спал, Гурамыч вызвался сходить в разведку и попросил для этого поддержку. Ситуация была крайне странная, и я не понимал, для чего он это исполнил.

— Что там? — поинтересовался Гонг.

— Тишина.

— А Гурамыч где?

— Не знаю… Рацию-то он оставил. Что делать?

— А что сделаешь? Если вернется, дай ему подзатыльник, а после пожми руку как герою. Разведку-то он произвел очень хорошую, — подвел итог Гонг.

— Хохлов там тоже не видно.

— Эх, пацаны! И это… Прими плюс, — сообщил Гонг, что посылает мне кого-то важного.

Я стал дальше всматриваться в домик, не наблюдая там никакой активности. Еще час мы сидели и ждали, что вот-вот увидим какой-то знак от Гурамыча, но я не наблюдал ни его, ни хохлов, которые бы пытались туда пробраться.

— Привет, Изер! — услышал я сзади знакомый голос. — Не ждал?

— Резон! — обрадовался я, увидев его довольное лицо.

— Не ждали? — развел он руки в стороны. — А я вернулся.

Мы обнялись, и он стал рассказывать, как, прокапавшись, почувствовал себя лучше и решил не ехать в тыл. Это было радостное событие, которое скрасило предыдущий эпизод. Я рассказал ему ситуацию с Гурамычем, передал ему командование и опять стал его заместителем.

Резон был общительным и веселым, что не мешало ему быть думающим, когда необходимо серьезным и принимать верные и неординарные решения для выполнения задач. Он никогда не унывал и не показывал вида, что ему грустно, или тяжело. Наоборот, он всегда помогал другим разобраться с непонятной ситуацией и являлся стабильной поддержкой и цементом для подразделения, не смотря на то пекло, в котором мы находились.

— Как думаешь, Резон, что с Гурамычем стряслось?

— Психоз военный… Так бывает. Словил бессмертного.

— А может, на него так смерть Чернухана повлияла? — предположил я.

— Думаю, что все вместе, — пожал он плечами. — Чернухан просто был его кентом и давал ему опору, а когда его задвухсотило, что-то сломалось, — Резон посмотрел в сторону украинских позиций. — Шанс, что он жив, конечно, не велик, но пока мы тела не видели — он есть.

— Странно все это… — посмотрел я вслед за ним в сторону позиций хохлов, как будто надеясь, что возле этого зеленого домика, куда он убежал, вдруг поднимется рука и станет махать нам.

— Мне один медик рассказывал, что это такая штука… Слово забыл… — наморщил лоб Резон. — Короче, когда ожидание смерти, хуже самой смерти. Настолько все заебывает тут, и настолько человек устает бояться, что начинает подсознательно искать избавления от этого состояния.

— Никогда не думал так про это, — удивился я.

— Ну, сам посуди. Тебе… Не тебе конкретно, а вообще, настолько страшно и стремно, одиноко или грустно, что просто вилы! И это длится неделю, месяц, два… И уже хочется, хоть как-то избавиться от этого состояния! Любым способом! Что обычно люди делают в таком состоянии на гражданке?

— Бухают, наверное…

— Точно! Или играют в танчики, как дети. Или ставки делают! Или по девкам шляются! Что угодно, только, чтобы не чувствовать этот страх и пустоту.

— А тут… Бухать и торчать нельзя. Девок нет, а вместо танчиков настоящая война.

— Думаю, так… И остается, как доктор сказал: «Скрытое влечение к смерти, как самому простому способу ничего не чувствовать…» — грустно посмотрел на меня Резон. — Думаю, с Гурамычем что-то такое и произошло. Был, конечно, еще вариант…

— Какой?

— Запятисотиться.

— Нет! Гурамыч никогда бы так не сделал! — помотал я головой, вспоминая десятки эпизодов, когда он проявлял не просто смелость, а безбашенность.

— В этом и проблема. Неразрешимый конфликт. Дать заднюю невозможно из-за убеждений, а продолжать переживать все это, — Резон обвел рукой пейзаж вокруг, — уже нет сил. И выход?

— Снять напряжение, сделав что-то совсем безумное.

— Не худший, я тебе скажу, вариант, — серьезно сказал Резон. — По сути, кто такие пятисотые и почему они это делают? — спросил Резон и тут же ответил сам себе: — Им страшно перестать быть. Погибнуть и исчезнуть навсегда. Ведь смерть — это невозможность быть дальше. Не чувствовать, не дышать, не любить, не бухать, не видеть родных, жены и своих детей. Просто представь… Раз, и больше нет ничего! Тотальная аннигиляция! А тут, на дню, по десять раз такое может случиться, — достал Резон сигарету, прикурил, жадно и глубоко затянулся, глядя на меня.

— Они бояться этого, и страх парализует их. Психика не выдерживает и включает тормоз.

— Да. Был воин — стал пятисотым, — выпустив дым, он продолжил: — А Гурамыч выбрал подвиг.

— Ну, хоть какое-то объяснение. А то я уже на себя грести стал. Думал: «Может, я что-то недоглядел? Не понял?».

— Что бы тут не происходило, нам нужно не пятисотиться, а ежедневно делать свой маленький воинский подвиг и быть готовыми оказаться триста или двести. Как была фраза в одном сериале: «Что мертво — умереть не может!»

— Быть воином — жить вечно! — пожал я руку Резона.

— Да… У викингов, да и вообще у всех воинских каст, был культ смерти. Они были готовы не просто умереть, а знали, что в рай попадают только те, кто умер в бою, а не у себя в постели.

— Крутая тема.

— Да. Для войны нужна вот такая идея, которая побеждает страх смерти. Иначе никак. С ума сойдешь.

— Как думаешь, Резон… мы останемся хорошими людьми после всего этого?

— Не ссы, Изер, как говорил Вуди Харрельсон: «Плохие люди тоже нужны, чтобы отпугивать тех, кто еще хуже». Мы здесь за этим.

— Отличная идея, — улыбнулся я, и меня окончательно отпустило. — Спасибо тебе, Резон. Ты прямо, как психолог.

— Обращайся! — улыбнулся он. — С тебя за сеанс пачка сигарет! — засмеялся он. — Шучу, шучу! — глядя на выражение моего лица, торопливо добавил он.

Мы продолжали укрепляться и ждали, пока другие группы продвинутся вперед, и мы сможем идти дальше. Мы расширили и благоустроили блиндажи внутри дома, подвал и прочно засели в обороне. Наступило непривычно спокойное время, и я стал маяться от бездействия. Привыкнув с первого дня к интенсивным боям, полным событий и адреналина, моя психика воспринимала вынужденное затишье со смесью тревоги и скуки. Я маялся и не знал, чем себя занять, время от времени вспоминая Гурамыча. Он не вернулся, и было понятно, что он двести, но тела его мы не видели, а ползти туда за ним было самоубийством.

— Резон, а можно я поучусь с РПГ стрелять? — придумал я себе новое занятие.

— Без проблем.

— А как?

— Бери да стреляй, — удивился он. — Кто тебе мешает? Ты же все знаешь.

— А куда стрелять?

— По двухэтажке, по частному сектору отработай. По лесополосе херачь, чтоб там хохлы прозрели.

В комплекте с РПГ шли беруши, которые никто не использовал. Я тоже решил фраернуться и не стал втыкать их в уши. Зарядив морковку, я тщательно прицелился и выстрелил в сторону лесополосы… И оглох! Выстрел отдался в голове колокольным набатом, и меня повело. Зрение расфокусировалось, и я на заплетающихся ногах, как пьяный, побежал в дом.

— Ты как? — прочитал я по губам то, что кричал Резон.

— Ништяк! Вообще тема! — заорал я в ответ и стал заряжать вторую морковку.

Я выбежал и выстрелил еще раз, уже более прицельно, и опять скрылся в доме. Резон тоже выпустил пару гранат в том же направлении, и мы решили не нагнетать обстановку и не сильно привлекать внимание хохляцких снайперов. После стрельбы из РПГ я был на седьмом небе от счастья, потому что я понял, что это очень крутое оружие. В нашей группе царил позитивный настрой и рабочая атмосфера. Сакэ с Бомеделом раздобыли музыкальную аппаратуру, и мы, собрав ее, слушали музыку. У меня было такое ощущение, что я с ними знаком много лет и знаю про них все, как и они про меня. Мы много общались, травили анекдоты, рассказывали друг другу истории из прошлого и мечтали о будущем. Периодически я вспоминал Чернухана и Гурамыча и жалел, что их нет рядом.

Через полчаса пацаны пошли на штурм второго ряда двухэтажек. Как только хохлы стали откатываться в тыл, пытаясь отступить по улице, мы начали отстреливать их из РПГ. Мы пытались стрелять навесиком, как научил нас Резон. Это было не просто, но весело. Нужно было правильно, как в компьютерной игре, установить угол и послать морковку почти в небо, чтобы она упала, где нужно. Поддержав пацанов, мы вновь вернулись к спокойному времяпрепровождению.

Вечером нам притащили прицел на Калашников с тепловизором, и я полночи пролежал в сарае, наблюдая за хохлами и мечтая в кого-нибудь стрельнуть. Состояние было похоже на нервозность и надежду рыбака, который следит за поплавком и ждет поклева. Иногда мне казалось, что в окне мелькает светлое пятно, и я напрягался, сильнее впивался в автомат, ожидая, что сейчас кто-нибудь подставится, и я смогу сделать меткий выстрел, но шли минуты, и я никого не видел. Так повторялось несколько раз, но, к моему огромному сожалению, за всю ночь я так и не увидел достойной цели и загрустил от этого.

Следующую неделю мы по-прежнему сидели в обороне и слушали по рации, как пацаны берут дом за домом и выходят к большой открытке, которая отделяет Опытное от Бахмута. В эфире мелькали позывные командиров групп и направлений, и создавалось такое ощущение, что мы знаем всех, как в большой и дружной семье. Жесткие команды Абрека, насмешливый голос Флира, добрые слова и моральные пиздюли бати Гонга воодушевляли нас и вселяли уверенность полной победы ЧВК «Вагнер» над любым вражеским подразделением. Мы слышали, что наши группы зашли в частный сектор, который шел вдоль Артемовского шоссе, и натолкнулись на сильное сопротивление хохлов. Сразу за открыткой возвышались четыре многоэтажки, откуда хорошо простреливались все наши позиции, особенно этот частник. Пулеметы, снайпера, птички и минометы не давали нашим группам быстро продвигаться вперед и наносили ощутимый урон. Пока многоэтажки находились под хохлами, наши группы были у них как на ладони, и воевать было тяжело. Мы понимали, что ситуация дала нам шанс на передышку, которая закончится, как только наши продвинутся дальше.

— Как думаешь, Резон, как мы лесополосу брать будем и эти поля с окопами впереди?

— Как-то будем… Трешка вон, только в полях и воюет. Как-то же они берут их. Да и Обида рассказывал, как они под командованием Гавроша и Гонга в полях воевали.

— Ну, да… Перестроимся, — соглашался я.

Краем уха я услышал переговоры Парижана с Гонгом о том, что он видит передвижение хохлов и просит помочь накрыть их.

— Резон, давай тоже туда ебнем навесиком?

— Давай, — улыбнувшись, согласился он. — Вот смотри, это примерно тут, — показал он мне точку в планшете. — А это значит, стрелять нужно туда, — показал он рукой примерное направление. — Метров шестьсот.

— Достанем?

— Попробуй.

Мне нравилось в Резоне, что он всегда был за разумный кипиш и с радостью поддерживал мои инициативы. Я зарядил стрелу и, примерно прикинув угол полета, выстрелил. Проводив взглядом полет гранаты, я услышал далекий взрыв.

— Кто стрелял? — вышел в эфир Парижан.

— Это Изер, — ответил ему по рации Резон. — Что случилось?

— Четко попал! Хохол шел — и прямо возле него! Накидывай еще туда!

Воодушевившись удачей, мы вместе с Сакэ накидали туда еще пять гранат.

— Отлично пацаны! Хохлы разбежались. Классная работа.

Так мы стали работать с группой Парижана и остальными пацанами, и это стало нашим основным развлечением. РПГ оказался очень мощным оружием, в которое я влюбился. Я стрелял прямо и навесиком и все больше понимал Чернухана, который тоже очень любил РПГ. Когда он был в моих руках, я чувствовал себя робокопом, способным штурмануть любой укреп в одиночку. При этом я не забывал про бдительность и старался каждый раз менять позицию, чтобы не разделить судьбу рядового РПГшника.

Настроение у всех было отличное. Мы пили кофе, стреляли, чистили оружие и обсуждали тактику боев: как лучше заходить в окопы, штурмовать здания, делая в них проломы, и как прятаться от птичек. Наш медик рассказывал всякие маленькие хитрости о способах эвакуации и об оказании помощи себе при разного рода ранениях.

— Хорошее время, — мечтательно заметил Бомедел.

— Да. Уверен, что мы потом будем всю жизнь вспоминать эти месяцы, и ничего с ними не сравнится по силе впечатлений, — кивнул я.

— Главное не унывать, — добавил Резон. — Уныние на войне — это не просто смертный грех, это полный пиздец! Как говорил мой учитель истории и военрук Виктор Иванович: «А гундосых — в мешок и шилом!».