Мы все, кто был на тяжеляках: ПТУРисты, кордисты и гранатометчики, рьяно охотились за любой техникой, которая близко подъезжала к передку. Все хотели завалить крупного зверя. Всякий раз, когда возникал разговор про это, в каждом из нас вспыхивал тот самый инстинкт охотников-собирателей, отточенный сотнями тысяч лет эволюции. В воздухе повисал запах крови и славы, которая могла достаться тому, кто завалит зверя помощнее. Самыми первыми известными человечеству наградами были не золотые украшения в виде цепей или обручей, самыми первыми призами, говорившими о силе и храбрости воина, были ожерелья из когтей и зубов крупных животных, которые получал право носить только тот, кто лично убил этого зверя. Встречая охотника с когтями медведя на шее, женщина точно знала, что этот воин проворен и силен и сможет защитить ее и их потомство. Клыков и когтей у техники не было, и было бы странно носить на бронике болты и шестеренки, но денежная премия, обещанная каждому из нас за уничтожение крупных «зверей», тоже была соблазнительна.

Одиннадцатое января прошло достаточно спокойно. Наши группы не ходили в штурм. Мы, отстреляв пару коробов для профилактики, спокойно сидели на позиции и отдыхали. Жили мы на ДК у Сапалера, а работать ходили на трехэтажку, где было оборудовано несколько пулеметных точек.

— Саня, — посмотрел на меня Сплеш, — завтра в честь твоего дня рождения мы устроим тебе подарок!

— Какой? — удивился я.

— Завтра мы с тобой, по-любому, какую-то технику бабахнем! Прям чувствую!

— Дай Бог. Дай Бог… — закивал я, ощущая прилив тепла к Сплешу. — Спокойной ночи.

Перед сном я подумал о прошедшем дне и порадовался, что я по-прежнему жив и здоров, что мои друзья и приятели тоже остались невредимы. Потом я порадовался, что вообще никто не стал двухсотым и что я попал служить именно во взвод разведки к Гонгу и Гаврошу, очень хорошим командирам, которые берегли личный состав и не бросали нас как мясо ради своей карьеры. Как обычно, я долго не мог уснуть и ворочался на своей лежанке, мысли мои скакали из прошлого в будущее. Я то вспоминал лица приятелей и родных, эпизоды жизни, связанные с ними, то думал о том, как вернусь домой и продолжу свой бизнес по очистке и детейлингу, то начинал сомневаться в том, что выживу. Закончилось все тем, что я вспомнил первый день приезда на передок и предложение Гонга дать мне возможность запятисотиться, от которого я тогда отказался.

На тот момент он показался мне максимально холодным дядькой, которому было абсолютно похер на нас. Я был растерян и не понимал, что здесь происходит, ждал, что меня встретят, проведут экскурсию и все объяснят. А вместо этого Гонг выдал нам достаточно жесткую речь: «Парни, я не буду вам рассказывать о том, как здесь страшно. Что здесь летает, как часто здесь убивает и калечит людей и так далее… Я не буду это в красках все рассказывать. Просто знайте, что вы приехали в самый настоящий ад». И я понял, что этот дядька за словом в карман вообще не лезет. Он все говорит, как есть, не приукрашивая. Гонг вызвал смешанные чувства уважения и страха. Я улыбнулся своим воспоминаниям о первых днях и переживаниях насчет него. Я сразу понял, что это человек, которого стоит опасаться, и ни в коем случае не позволять ничего лишнего в отношении него. Он сразу у меня вызвал ассоциацию со строгим паханом, которому скажи че-то не так — и наступит пипец! После этой встречи мы с ним долго не виделись… А когда увиделись, — вспомнил я выражение его лица, — то он искоса посматривал на меня, как бы спрашивая: «Ну че ты, типа, пулеметчик? Предупреждал я тебя, что лучше сразу в пятисотые записаться, а ты не захотел! Вот теперь и расхлебывай! Молод ты еще для войны! Салага!» И только после той ситуации, когда в Иванграде нам нужно было отработать по хохлам, засевшим в доме, и все стали стрелять по-сомалийски, а я выскочил один на открытку с пулеметом и отработал ленту в сто патронов, он стал смотреть на меня по-другому. «Как же мне было страшно», — вспомнил я эти непередаваемые ощущения животного ужаса, от которого сводило скулы и живот. Но я отработал, перезарядился и опять выбежал туда… И услышал в рацию слова Гонга: «Ребята, вы самые лучшие! Вы — молодцы!» После этого я тоже поменял к нему отношение и понял, что он совсем не холодный, а хороший мужик, способный адекватно реагировать на происходящее. С кем бы я не разговаривал про батю, как мы звали Гонга, все повторяли одно и то же: «Батя нас любит. Батя за нас горой. Батя хуйни не скажет!» Его похвала, как и мягкая критика «эх вы, шляпы ебучие!» невероятно мотивировала каждого из нас намного больше, чем ругань командиров в других подразделениях. Даже если мы косячили, Гонг находил нужные слова, которые обращали критику в достижение. Конечно, среди бойцов находились реальные гандоны, которые пользовались его добротой и подставляли его… Засыпая, я думал: «Вот, хотя бы взять тот случай…» Не успев додумать свою мысль, я провалился в сон, в котором мы с Гонгом бегали по Иванграду, и он все время нахваливал меня, восхищаясь, как я классно стреляю из игрушечного пулемета.

— Миор! Проснись, Миор! — тормошил меня Сплеш. — Давай быстрее!

— Что? Что случилось? — вскочил я со своей лежанки.

— С днем рождения! — заржали Сплеш и верзила Каталонец. — Вставай быстрее, нам на школу нужно срочно!

— Понял… За поздравления спасибо.

Я быстро схватил пулемет за ствол, и мы понеслись окольными тропинками к школе. По прямой от ДК до школы было метров триста, но все эти триста метров простреливались противником, поэтому бегали мы окружным путем через пятиэтажку Абрека и четырехэтажку Стахана, что увеличивало марафон в три раза.

До вечера мы работали со школы, подавляя огневые точки в многоэтажках на северо-западе. Ничего примечательного не происходило. Работа была рутинной и мало запоминающейся. Гонг, Пикша или Тельник указывали нам цель, а мы гасили ее, время от времени меняя позиции.

— Давай, отдыхайте, мужики, — скомандовал Гонг, как только стало смеркаться.

— Идите поешьте. Там пацаны приготовили что-то, — пригласил нас на кухню Тельник.

Там я встретил своего приятеля по Клиновому Федота. Он рад был меня видеть и позвал сесть рядом. Вместе с теми, кто был за столом, мы стали уплетать достаточно хорошо приготовленные макароны по-флотски и запивать их горячим сладким чаем. Тепло вместе с энергией стало расползаться по уставшему телу. Доев одну порцию, я положил себе добавки и стал есть уже более размеренно.

— Как говорил один мой кент: «Пища тоже прет, но слабо», — улыбнулся мне Федот с хитрым видом. — Кушай, милый, кушай.

— Спасибо. Очень вкусно, — кивнул я ему, пережевывая очередную ложку макарон с мясом.

— Слышь, Федот? Продолжая нашу тему, которую мы обсуждали… — обратился к нему очень коротко стриженный боец с густыми, почти сросшимися черными бровями.

— А что с ней? — тут же откликнулся Федот.

— Ты все время говоришь, что война людей по мастям раскидывает. А по каким? — спросил он.

— Тут, брат, мастей целая колода. Каждый по-своему в жир ногами лезет, — Федот почесал щетину, задумался на миг, видимо подбирая слова, и продолжил: — Есть те, кто по жизни по уставу живет. По чести и долгу. Приказ — значит, приказ. Без соплей. Такие, знаешь, в бою самые надежные! Держат сектора, не паникуют, врага уважают, убивают без эмоций. Враг есть враг. Ничего личного.

— Не герои, а просто работу делают, как учили? Как наши командиры и те, кто в компании давно?

— Точно! Воины, в общем, — согласился с ним Федот. — Таких я уважаю.

— А какие масти еще? — заинтересовался я, дожевывая макароны.

— А есть такие же, но бешеные, — посмотрел на меня Федот. — Раньше их берсерками звали. Им адреналин как наркотик. В мирной жизни они никто, а тут — цари с автоматом. Им бой нужен, без него они тухнут.

— Да, знаю таких… — передо мной встала пара знакомых лиц.

— Тут — движняк, а на гражданке что? Серость бытия. Таких потом в мирной жизни не удержишь — все время назад их тянуть будет.

— Война, наверное, как ширево — умеет ждать, — кивнул еще один боец, ехидно улыбаясь своими бескровными губами.

— А кто самый страшный? — спросил первый.

— Страшнее всех те, кто кайф от убийства поймал, — сузил глаза Федот, — власть почувствовал. У них башка в хлам, только сами этого не понимают, что жизнь человеческая для них стала меньше рубля стоить.

— Это от того, что сами много смертей видели и сами много у кого жизнь забрали, наверное?.. — посмотрел я на Федота.

— Ну да… Вроде, как синдром бога. У братьев Стругацких роман такой есть: «Трудно быть богом», — согласился со мной Федот. — А есть мстители… У них личный счет: родных убили, «враги сожгли родную хату». Для них война — дело личное. Они не воюют, они просто творят свой суд и хотят справедливости.

— А нормальные есть? — развел руками я. — Должны же быть патриоты?

— Идейные-то? Естественно, но эти, как любые идейные, за идеей своей людей могут не видеть. Этим, наверное, проще всего. И убивать, и воевать.

— Мотивации больше… Я вот тоже себя проверить пришел, да прошлое подчистить, чтобы дети и родители про меня плохого не думали, — вставил Пикша свои пять копеек. — Мне до освобождения три месяца оставалось.

— Да, идеи у всех разные. Кто-то за правду, за людское. За русский мир. За Русь и Отечество! За все хорошее, против всего плохого! Только пойди тут на войне разберись, где оно зло, а где добро… — как обычно поставил Федот под сомнение то, за что топил недавно.

— Слушаю я тебя, Федот, и не пойму… А ты-то какой масти тогда? — усмехнулся Пикша. — Вроде вещи правильные говоришь, а иногда такое намутишь, что хер тебя поймешь.

— Я-то? Я философ. Я правду хочу понять. Только правда эта, братан, как ртуть. Вот, вроде в руке блестит, а хрен ухватишь. Я вроде и здесь, а вроде и со стороны наблюдаю. И участник, и смотрящий, и подсматривающий, — усмехнулся он. — Такие как я после либо спиваются, либо книжки писать начинают.

— Хитрый ты жук, Федот, но интересный, — усмехнулся Пикша. — А еще кто есть?

— Коммерсанты. Эти просто за деньги. Для них война — рынок. Сегодня оружие, завтра полезные ископаемые, послезавтра трофеи. У них принцип простой: кто выиграл, тот и владеет. Наемники, короче.

— Мародерка — это святое, — согласился с Федотом бровастый, и многие улыбнулись и непроизвольно закивали головами.

— Призраки еще есть… Эти, на мой взгляд, самые тяжелые. Их война стерла. Души нет, одна тень осталась. Смотришь — ходит, ест, стреляет, а в глаза глянешь — бездна.

— А пятисотые?

— Это те, кто тут оказался случайно. Их тут быть не должно, а они по каким-то причинам поперлись. Этих мне жаль, конечно. Убьют — плохо, а выживут — так до конца жизни потом страдать будут.

— Пессимистичный у тебя список какой-то, Федот.

— Это, знаешь, от погруженности в реализм жизни, — загнул Федот. — Так что, подводя итоги нашей конференции, мы можем сделать общий вывод: на войне уши держи востро, а жопу в укрытии!

— Ладно, спасибо за базар-вокзал. Пора мне идти командовать воинами, берсерками, кашниками и прочей почтенной публикой, — откланялся Пикша.

— Пикша — Гонгу? Где там наши пулеметчики?

— Тут. Хавают.

— Скажи им, что нужно срочно выдвигаться обратно! Там какая-то техника подъехала, — быстро заговорил Гонг. — Пусть хватают пулемет и пулей к Сапалеру.

— Вот и отдохнули… — посмотрел на меня Сплеш. — Подъем, именинник. Подарки приехали!

Мы схватили свой пулемет и галопом поскакали обратно. Нужно было добежать до ДК, используя все свои силы, чтобы успеть до того времени, когда украинская ночь покроет своим непроницаемым саваном все вокруг. Каталонец бежал впереди нас, задавая темп своими двухметровыми ногами. Я до последнего старался бежать за ним, не отставая, держа мертвой хваткой ствол пулемета. Две тарелки макарон подпрыгивали внутри, слипшись в одну сплошную массу, и желудок, стараясь облегчить вес тела, несколько раз пытался извергнуть эту массу наружу. Я не сдавался и, подавляя рвотные позывы, продолжал бежать вперед. Ноги отказали на открытке. Остановившись, я смотрел на спину убегающего вперед Каталонца и не мог заставить себя сделать следующий шаг.

— Миор! Так я и знал, что ты опять будешь исполнять! — заорал сзади Сплеш. — Беги, блять! Ты чо? Нас сейчас тут перебьют нахер!

— Хорошо… — выдавил я из себя и почувствовал, как внутри открылся дополнительный источник питания.

Остаток пути я думал, что умру. Потом надеялся, что выживу, но у меня разорвется селезенка, легкие или сердце. Последние сто метров я бежал на автомате, считая мутные круги, которые расползались в стороны перед глазами.

— Вы че, пацаны, такие запыханые? — спросил нас мужик из группы эвакуации, которую мы встретили недалеко от пятиэтажки.

— Со школы бежим, уже сил нет, — выдыхая, ответил я.

— А нахера вы бегаете? Тут же уже тыл. Можно и пешком передвигаться.

— А птицы? А АГС?

— Успокойтесь, пацаны, — подключился к нему второй, — мы тут уже две недели как пешком ходим. Главное — у церкви бегом проскакивайте. Там место действительно пристрелянное, а до пятиэтажки все в шоколаде.

Мы со Сплешем переглянулись и, пропустив группу эвакуации, побежали дальше, обгоняя Каталонца.

— Пацаны, вы чего? Эти же сказали, что…

— Жизнь дороже, — отрезал Сплеш.

— Как хотите, а я пойду. Прилетит, так прилетит, — донеслось сзади.

По прибытии на место выяснилось, что никакой техники нет. Просто одному из фишкарей с позывным Кверчин показалось, что вдалеке мелькнули фонари, и был слышен звук техники.

— Вот такой, значит, подарок от судьбы! — лежа на спине, стонал я.

— Подарок тут один — день жизни. А остальное — это мелочи, Миор, — тут же парировал Сплеш.

— Не поспоришь. Я вот что-то часто стал вспоминать, как сюда ушел… — захотелось мне поделиться с ним своими переживаниями. — Честно говоря, плохо я с родными поступил. Жалею теперь.

— А что ты там исполнил? — повернул ко мне голову Сплеш.

— Просто я обычный пацан. Занимался перепродажами автомобилей. У меня свой детейлинг: полировка, химчистка, в целом-то, проблем не было, кроме надуманных, — начал я издалека, чтобы подготовить почву и объяснить смысл того, что меня терзало. — У меня все есть: мама, сестра, бабушка, дедушка, братик. Мой племянник, друзья… — стал мысленно считать я друзей, — сколько бы там их ни было. Их мало, но они есть, и они очень сильно переживали. Было несправедливо по отношению к ним, что я ушел очень тихо.

— Сбежал, что ли? — не понимал Сплеш.

— Я никому особо не сообщил, что собираюсь… Сообщил уже, грубо говоря, по факту, что уезжаю, и все.

— Расстроил их, в общем? Ты из-за этого паришься?

— Типа да.

— Теперь главное вернуться, Миор. Чтобы уж совсем их не расстроить… Понимаешь?

— Это да.

— А когда мы вернемся, то все это… — я увидел, как в полутьме подвала он махнул рукой, — покажется просто опытом. Школой жизни.

— Да, я вообще же из Мытищ. Почти из Москвы… И многого вообще не понимал до попадания сюда. Грубо говоря, что я видел в своей жизни? Какие страдания? Да никаких! Страдания мои все были мудовые… Денег не заработал, с девушкой поругался и такая дребедень. А тут я понял, что ценить нужно каждый миг! Что жизнь — это настолько хрупкая штука, что просто думать про это страшно.

— Это точно. Если ты не совсем дебил, то война — это очень крутой учитель! Где бы такое товарищество еще встретил? Помнишь, как мы с тобой тогда в подвале этом одну бутылку воды на двоих делили? — вдруг вспомнил Сплеш.

— Да! — кивнул я. — Когда уходил в ЧВК, если честно на себя посмотреть, я был откровенно придурком, которому вообще на все плевать.

— Да ты особо-то не изменился, — подколол меня присоединившийся к нам Каталонец.

— Ну, не скажи! Моя дурь уже триста, а время пройдет и задвухсотиться.

— Ну, значит, все-таки не зря ты сюда пришел, Миор, — уверенно сказал Сплеш. — Не пришел бы, так и остался придурком. Война — это и есть детейлинг твой. Глубокая очистка, полировка всех деталей твоей личности.

— Круто! Нужно запомнить! — удивился я образности мышления Сплеша.

— Отдохнули? — вошел в наш отсек боец. — На пятиэтажку за аккумуляторами сбегать нужно, а послать некого. Выручите?

— Я не могу! — сразу отказался Каталонец.

— Давай, сбегаю… — согласился я.

— Я с тобой, за компанию, — поднялся Сплеш.

Забежав в пятиэтажку, мы присели передохнуть, облокотившись на стенку на первом этаже, ожидая того, кто должен был нам передать аккумуляторы. Вдруг справа с огромным шумом разорвался снаряд, проломив стену и обрушив плиту. Взрывная волна оттолкнула меня и повалила на Сплеша.

— Охренеть, тут тыловая позиция! — просипел он. — Валим быстрее в подвал. Ты целый?

— Ага! — с выпученными от страха глазами ответил я и понесся за ним к спуску в подвал.

Я не был тут со времени своего ранения. Оглядываясь по сторонам, я с удовольствием отметил, что подвал преобразился и стал комфортнее. «Все-таки люди везде себе гнездо совьют», — подумал я. Недалеко от себя я увидел некое подобие кухни с печкой, на которой жарились макароны по-флотски.

— Опять они! — кивнул я на сковородку.

— А на чем они тут жарят все? — спросил Сплеш, и мы оба заглянули под печку.

— Газ? — переглянулись мы, увидев под импровизированной печкой огромный баллон сжиженного газа.

Я посмотрел на стены и увидел, что в паре мест они были проломлены и заткнуты просто какими-то шмурдяками и мешками с песком.

— На тоненького у них тут все.

Как можно скорее мы нашли человека, который передал нам мешочек с батареями, и побежали обратно в свой подвал, где было намного безопаснее.