По утрам к нам приходили местный врач Андрей Геннадиевич с ординатором и медсестрой Ольгой. Он быстро и по-деловому осматривал нас, назначал лечение и спешил дальше. Я смотрел на него и не понимал, как он один справляется со ста пятьюдесятью ранеными, которые были в его ведомстве. После обхода был достаточно качественный завтрак и процедуры. Мне обрабатывали глаза и ставили поддерживающие капельницы. Ребята ходили на перевязки и получали свои медикаменты, в зависимости от тяжести ранения. Потом был обед, сон-час и свободное время до ужина. Затем нам измеряли температуру и выдавали вечернюю дозу медикаментов и капельниц. Время тянулось медленно, и каждый из тех, кто лежал здесь, вынужден был искать, что делать с рутиной и скукой. Кашники собирались и коротали время за чаем, пересказывая друг другу бесконечные «байки из склепа», о былом и нынешнем. К рассказам о тюрьмах и пересылках добавились рассказы о передке и штурмах. Густо пересыпанный блатной феней и романтикой, каждый из таких штурмов в их устах быстро разрастался в переход Суворова через Альпы или в целую Бородинскую битву. Штурм дома в частнике выглядел как взятие Берлина, а любой отбитый накат превращался в оборону Сталинграда. Слушать это можно было бесконечно, но мне достаточно быстро надоело погружаться в чужие подвиги и захотелось чего-то более реалистичного и интересного. Читать я не мог, так как зрение полностью не восстановилось, а телевизора здесь не было. Я наблюдал за работой медицинского персонала и все больше чувствовал всей душой, что во мне проснулся медицинский зуд. «Я же врач! — думал я. — А здесь целый этаж тяжелых хирургических пациентов, нуждающихся в помощи». Мысль эта, однажды вспыхнув в моей скучающей голове, не давала мне покоя, как осколок, который не удалили из раны. На следующий день, дождавшись, когда Андрей Геннадиевич был свободен, я зашел к нему в кабинет.

АГ, как коротко называли его бойцы, сидел за столом, заваленным медицинскими картами, и что-то писал. Он был большим и высоким мужчиной с добрым лицом и светлыми глазами. Насколько я понял из общения с другими бойцами, он был конторским и находился здесь для лечения вагнеровцев. Наблюдая за его работой несколько дней, я видел, что он зашивается с таким количеством пациентов и явно нуждается в помощи.

— Здравствуйте, — поднял он на меня глаза, — какие-то жалобы?

— Нет. Наоборот. Я — врач-хирург. Хочу вам помогать с ранеными, если позволите.

— Вот как? — ненадолго задумался он. — Это хорошо. Очень хорошо. Помощь мне сильно нужна.

— Я готов! — выпалил я.

— А зрение позволит?

— Давайте попробуем. Вы ничего не теряете. А я смотрю на пацанов и понимаю, что могу быть им полезен, пока я здесь. Да и мне поинтереснее будет. Могу взять на себя всех хирургических. Тех, кто тут, на первом этаже. Осмотр, обработка, перевязки…

— Хорошо! — кивнул он. — Вечером и начнем.

— Айда! — вырвалось у меня татарское слово.

— Айда, — улыбнулся Андрей Геннадиевич.

Вечером мы начали осмотр с первого этажа, где лежали пацаны с оторванными конечностями. Я размотал бинты и профессионально обработал культю. Пациент шел на поправку, и я не увидел у него осложнения. Рана хорошо заживала и не требовала дополнительного внимания. Андрей Геннадиевич внимательно смотрел на мою работу и молчал. После третьего пациента он кивнул.

— Все с тобой ясно. Считай, что ты в штате.

— Спасибо, — кивнул я и почувствовал себя совсем гражданским человеком, которому вернули профессию. — Не подведу.

— Давай, пару дней еще со мной походишь, если все будет хорошо, заберешь под себя первый этаж. Дам тебе пару помощников, и действуй.

Время потекло быстрее. С самого подъема я был занят работой, не забывая, конечно, о себе и своих глазах. Грамотно распределив время, я успевал осмотреть своих пациентов, с каждым из которых быстро познакомился, заполнить карты за Андрея Геннадьевича и в свободное время лечь под капельницу, которую мне ставила медсестра Оля. Она была местной и работала в этой больнице еще с мирных времен. До войны здесь была наркология, и Оля могла поставить капельницу даже в невидимую обычным зрением вену-нитку.

После капельницы я быстро ел и шел работать дальше. Белый халат привычно лег на плечи, и я, вернув себе статус доктора, с удовольствием носил его. Быстро восстановив свои навыки и знания по обработке хирургических ран и ампутаций, я выполнял роль врача, медбрата и где-то психолога с замполитом. Труднее всего было поддерживать ребят, которые потеряли конечности. Если это была одна нога, то я быстро объяснял им возможности современной медицины и расписывал все прелести высокотехнологичных протезов, которые им поставят за счет компании. Если у пациента не было обеих ног, приходилось рассказывать о плюсах и минусах жизни колясочников. Благо, в нашей стране были сервисы, позволявшие им не только качественно жить, но и полноценно участвовать в разных спортивных мероприятиях. Труднее было говорить с ребятами, потерявшими обе руки. Часто они впадали в депрессию или становились озлобленными. Мне приходилось быть терпеливым и не воспринимать их агрессию на свой счет. Я понимал, что это большое физическое и моральное испытание для них и их близких. Они нуждались в том, кто без осуждения будет слушать их боль и давать им выговориться. Я вспоминал себя, еще недавно представлявшего себя незрячим, и понимал, какие мучительные фантазии о будущем скрываются в их головах.

«По-хорошему, конечно, в каждой такой больнице должен быть психиатр с медикаментами, чтобы убрать тревогу и депрессию, а еще лучше, чтобы ему помогал грамотный психотерапевт, способный работать с их психологическими травмами», — мечтал я, понимая, что для этого нужно, чтобы произошло что-то сверхъестественное. Психотерапия в нашей стране, как и пятьдесят лет назад, считалась чем-то ненормальным и лишним. Хотя мозг — это такой же орган, который нуждается в уходе и лечении, как и все остальные органы.

Вечерами я корректировал списки, в которые вносил позывные, описывал ранение и вел динамику выздоровления. Как только пациент окончательно стабилизировался, его отправляли в Россию, в один из черноморских госпиталей, которые арендовал «Вагнер», или домой, если это был вэшник.

Периодически к нам приезжали волонтеры и привозили продукты и вкусняшки. Каждый боец получал дополнительную пайку чая, кофе, конфет и сигарет. Я делил все на равные части и на обходе отдавал передачу лично в руки каждому. Ребята радовались дополнительной халяве.

Вместе с нами работали добровольные помощники, которых набирали на трехмесячный контракт со всей России. Один из них с позывным Крокодил был закреплен за моим этажом и очень помогал мне. В его обязанности входила помощь Оле с перевязками и разные бытовые дела, которые он безропотно и спокойно выполнял. Крокодил был сбитым парнем с простым лицом и крепкими руками. Он не был многословен, но всегда охотно поддерживал разговор, если к нему обращались. При этом он не задавал никаких душных вопросов; если я, Оля или Андрей Геннадиевич его просили о чем-то, он молча кивал головой и делал. Не отказывал он в просьбах и пацанам: если был в силах выполнить их просьбу, то делал, а если не мог — медленно мотал головой и говорил «нет». Хладнокровный, как рептилия, в честь которой он получил позывной, и такой же, как она, молчаливый.

— Крокодил, а ты как вообще тут оказался? — решил я узнать подробности его волонтерства.

— Как? — будто сам не понимая, как это произошло, переспросил он. — Это нужно начать с самого начала… Я поехал добровольцем-волонтером от партии.

— Ты в партии состоишь? — удивился я. — Звучит, как в СССР: «Я тут по заданию партии!»

— Нет, не состою. Просто предложили поехать сюда. А я своими глазами захотел посмотреть, как оно и так далее.

— А почему именно тебе предложили? То есть ты входил в какую-то группу? Что это был за проект? — еще больше заинтересовался я.

— Меня одноклассник позвал. Он общался с человеком, который у нас глава штаба сейчас в Самаре. Этот глава штаба, он на пару лет нас постарше, то есть он был в одиннадцатом классе, а я в девятом. И мне просто резко позвонили и сказали, что есть возможность поехать в зону специальной военной операции волонтером, помогать ребятам нашим. Я согласился, — четко отрапортовал Крокодил.

— Вас как-то готовили? Или просто сказали, что завтра с вещами приходишь вот туда?

— Да. Мы в штаб самарский приехали, подписали контракт, что на добровольной основе едем. Нас застраховали как военнослужащих. И все. Билеты получили, инструкции, когда ехать. Это такой волонтерский десантский отряд.

— Круто! Даже не знал, что такое есть.

— Когда сюда попал, нас распределяли. Это был самый крупный выезд по Самаре, по всей России вообще, в принципе. И меня определили как медика… Я помогал в сорока четырех операциях… А на последний месяц уже сюда определили.

— У тебя образование медицинское? — недоверчиво осведомился я. — Почему тебя как медика-то определили?

— Образования у меня нет. Так решили, и я стал ассистентом хирурга. Кого-то на повара поставили, кого-то еще куда-то. Работали мы, короче, с музыкантами и десантниками.

— А кто был в отряде? О чем разговаривали, когда ехали? — стал я вспоминать свой приезд под Бахмут. — Удивительно, конечно, все это.

— Народ, который со мной был, волонтеры тоже. Просто разговаривали, болтали, ничего такого.

— То есть у вас, в принципе, там никакой подготовки не было? Вас просто привезли и сказали, что ты будешь поваром, ты будешь помощником хирурга и так далее? Кого куда поставили, тот тем и стал?

— Да, — кивнул Крокодил.

— И как тебе было то, что тебя раз — и поставили помощником хирурга в операционную?

— Нормально.

— То есть ты крови не боялся? Ты спокойно воспринял все? — еще больше удивился я, вспоминая, как много студентов-медиков теряли сознание на первых операциях.

— Я больше скажу, я в перерывах даже кушал. То есть, в принципе, с этим все нормально было. Мяса не боялся. Очень много ребят приходило. Операции бесконечно и ампутации… У меня позывной Крокодил. Мне его почему дали? Мне же его вагнера дали, потому что я ничего не боялся вообще. Конечности откусывать приходилось очень много, короче.

— Это где-то под Бахмутом госпиталь был?

— Здесь, в Луганске, госпиталь ветеранов Великой Отечественной войны. Мы были одни из первых… К нам привозили ребят. Мы одни из первых их встречали. Когда начался штурм, к нам за первые полчаса привезли пятьсот человек. Триста которые были. В основном это осколочные, короче, были.

— И как прошла твоя первая операция? Ну, помнишь ты ее? Не помнишь? — хотелось мне узнать подробности этой странной для меня истории. — Или какая операция тебе запомнилась?

— Операция, которая запомнилась, наверное, это когда меня ночью подняли, — оживился Крокодил. — Короче, пулевое 7,62 прошло. Разорвало печень, кишки… Снайпер попал. Оперировали, наверное, около двух с половиной часов. И полноценно вскрывали живот бойцу. Зашивали все это. Вот, наверное, эта вот операция мне очень запомнилась, — уже в свойственной ему спокойной манере стал объяснять мне Крокодил. — А так, рядовые операции — это все же осколочные. То есть доставать осколки. Меня, наверное, поразило то, что на приемке осколки достают магнитами. Такие большие магниты. И это больно. Это очень больно. Но бойцы терпели.

— Когда поток идет, не на качество больше работают медики, а на количество, потому что раненых очень много, — предположил я.

— Понятно, там надо побыстрее все это сделать.

— А непосредственно с хирургами как ты там познакомился? Что это были за люди? Какие они были? — проснулся во мне профессиональный интерес.

— Хирурги и вообще вся медбригада — десантники. А медсестры — девчонки с самого Луганска. То есть местные жители. Выполняли свою работу очень качественно и много бойцов поставили на ноги.

— А сам процесс как построен? Вот привозят бойца… Понятно, в желтой зоне его стабилизировали, в красной, может быть, подмотали… Сколько там от Бахмута до вас, в принципе, его везли?

— Часа полтора-два от Бахмута до нас было. Ну сначала, конечно, ребят привозят или на буханке на какой-то, или еще на чем. Ребята выгружаются, а мы к товарищам все время подходили, спрашивали: «Чай, может вам, ребята, еще, может, что-то?» Очень еще запомнилось, когда с конторовскими кашниками… Я у них спросил: «Вам, может, чай? Вафельки?» Они говорят: «Вафельки не надо, давайте печенье в клеточку», — заржал Крокодил. — То есть всегда ребятам и сигареты, и еще что-то… Все, что было. У нас у самих немного было. Ну, что оставалось, все всегда ребятам давали, грубо говоря, последнее отдавали, — серьезно рассказывал Крокодил, и было видно, насколько для него являлось важным поддерживать бойцов.

— Потом идет приемка. Каждого человека мы описывали. Есть такие бланки. Там человечек нарисован, и ты метишь, где какое ранение там… Позывной записываешь, — стал перечислять он порядок оформления трехсотых. — После этого на приемку. Называлось «Перевязочное», короче. Там самое, грубо говоря, первое исследование. Там как раз магнитами и доставали осколки, которые неглубоко зашли. И что мне запомнилось, это то, что там, когда входишь в эту перевязочную, там было написано: «По фене не балакать, а то улетите нахер». А ребята не могли по фене не балакать. И материться им тоже было нельзя. Хотя очень хотелось иногда, — как ребенок пожал плечами Крокодил. — Кто совсем тяжелый, тот оставался. Их клали в палату. У нас вместе и МОшники, и музыканты были, как здесь. Музыкантов очень много было. Очень много кашников было.

— Ну, то есть все лежали в одной палате?

— Конечно, конечно.

— А были какие-то еще приколы? Типа про печенье в клеточку? — радовался я непосредственности этого пацана.

— Ну, могу рассказать про одного товарища. Он тоже кашник. Они в окопах, короче, стояли. И танк выехал. Ну, это пиздец! И, короче, он прям перед блиндажом ударил в землю. И тому осколками все лицо посекло. Не помню позывной, имени тем более не знаю. Но человек остался без глаз просто. И, конечно, он очень расстроен был. Я его пытался, как всех, подбодрить. И я ему сказал: «Да ладно, ты не расстраивайся. На гражданку приедешь, у тебя вообще все отлично и нормально будет. Вот прикинь, к тебе кто-то подойдет, короче, а ты ему скажешь, мне танк пытался ебальник набить. А, короче, не получилось, лопнул!» И он так обрадовался этому. И я рад был, что я, ну, не знаю, помог взбодрить человека.

— Вот ты тип! — уважительно вырвалось у меня, и в тот же момент я вспомнил, как сам мучался, размышляя, останусь ли я без глаз или нет.

— Музыканты говорили, что мы конченые. Ну, в хорошем плане. Потому что они-то, кто срок отбыть вот. А мы — за бесплатно.

— И ты два месяца пробыл в этом госпитале? А теперь тут?

— Да. Скоро домой уже. Но я отдохну немного и опять приеду.

— Удивил ты меня, Крокодил, конечно. А лет тебе сколько?

— Скоро восемнадцать будет.

— А ты выходил в город вообще там? Выходные были какие-то, отдых?

— Выходил разок, в самоволку, — тихо сказал Крокодил.

— То есть, там выходить нельзя было, а ты погулять, в кафе сходить вышел?

— Не в кафе, конечно. С товарищем ушел за продуктами. Думал напиться, но не стал.

— Я понял.

— Еще у меня там друг был. Ему пятьдесят четыре года было. У него шеврон прикольный был: «Пенсионные войска». А там чебурашка такой сидит. И я с ним в основном сидел на посту ночами. Много с ним разговаривали.

— О чем?

— Да просто, обо всем, — развел руками Крокодил. — Там не мужик, там терминатор, короче. Он столько войн прошел. И Афган, и Чечню. И в контору тоже попал.

— Он был в службе безопасности? Охранял этот госпиталь? Или раненый?

— В охране стоял. Музыкант. Это прям спец-спец! Очень много всего я от него узнал, — Крокодил искренне восхищался спецами, даже не представляя, что он сам и есть настоящий пионер-герой.

— Вот! — с гордостью показал он мне шеврон ЧВК. — Пацаны подарили. Сказали, что я тоже музыкант теперь.

— Так и есть, брат, — пожал я ему руку. — Так и есть…

— А потом я заболел. Легкие из меня просто выпали. Слег с бронхитом, потому что там погода, короче, пиздец. Когда мы, короче, припасы выгружали. Мало того, что там, блин, снегодождь какой-то непонятный, блин, с метелью. Еще по нам стреляли. И в итоге я с бронхитом слег. И не смог там никак вообще. И меня сюда перевели, на поправку… Но сложнее всего было, когда гражданских привозили, — поджал губы Крокодил.

— А в чем трудность?

— Трудность тут, скорее, моральная. Потому что военнослужащие — это в основном ребята, которые именно нацелены на то, чтобы служить, и они знают, на какие риски идут. С гражданскими — другая проблема. Они не хотят этой войны. Они, скажем так, не готовы к этому, — с грустью в голосе продолжил он. — У меня был случай, когда мы оперировали три дня женщину. Ей ногу оторвало и руку. У нее три ребенка осталось. Она три дня мучилась. У нее более двухсот пятидесяти осколков мы достали. И она точно не хотела войны. Она просто хотела жить, и в итоге получилось вот так.

— Выжила?

— Нет. Три дня промучилась, я говорю, и умерла, — разговорился Крокодил. — Был еще случай… Я не знаю, правильно ли я тогда поступил, но мне казалось, что это правильно. Я до сих пор об этом думаю. Я соврал человеку. Ко мне подошел молодой парень конторский: «Доктор, доктор, а что у меня с рукой будет?» У него пальцы все черные. Ну, там все, как бы, их…

— Не спасти?

— Да. И он меня спросил, есть ли шанс. И я сказал: «Есть». Ну, хотя я видел, что все.

— А рука правая или левая у него была?

— Обе. Обе руки, — посмотрел мне в глаза Крокодил, ища поддержки, что он поступил правильно. — Да ему лет двадцать было. И я соврал. Сказал, что все наладится, все будет хорошо. А через пару дней я помогал хирургу, когда ему пальцы ампутировали.

— Тяжелые истории. И как ты спасался вот от таких переживаний?

— Спасался? — не понял меня Крокодил.

— Как ты переживал все это?

— Да не то, чтобы я спасался, на самом деле. Ну, первое время, как приехал, конечно, тяжело было. Главное — оставаться всегда человеком. Вот это вот единственное. Будешь человеком, будет все хорошо.

— Ну, а в твоем понимании, что значит оставаться человеком? Какой в этом для тебя смысл?

— Даже будучи бойцом, будучи гражданским медиком, не надо воспринимать врага как чудовище. Относиться ко всем с уважением.

— Слушай, а пленных привозили туда лечить?

— Приходилось. Иначе бы они не дожили.

— Ну, понятно. И вот с ними там удавалось как-то общаться, или молча все это проходило?

— Да, удавалось. Но это не то, что разговоры были. Скорее так: «Да, да… Нет, нет…»

Крокодил замолчал, и я понял, что он устал от моих расспросов и такого большого обилия слов, которые ему пришлось сказать.

— Спасибо тебе! — еще раз пожал я ему руку. — Ты — настоящий музыкант.

— Да ладно… — улыбнулся он. — Но приятно. Вам спасибо.

Через пару недель мое лечение подошло к концу. Для окончательной поправки меня должны были перевезти на стадион, где мне предстояло пробыть какое-то время. Зрение постепенно восстанавливалось, и я уже отлично различал лица и мелкие детали. Особенно вблизи. Утром я зашел к Андрею Геннадиевичу попрощаться.

— Андрей Геннадьевич, я бы с удовольствием остался, но не могу. Я на передке больше пользы принесу. Можете меня выписать?

— Приказать я тебе, конечно, не могу… — с надеждой посмотрел он на меня. — Но был бы рад, если бы ты остался.

— Не могу… Только, если прикажут, но я бы сам не хотел тут до конца контракта сидеть, — надеясь на понимание, посмотрел я ему в глаза.

— Хорошо. Хозяин — барин, — пожал он мне руку. — Будешь в наших краях, всегда рад буду видеть.

Я простился с пацанами по палате, со своими больными, с Олей и Крокодилом и отбыл на следующую точку, «Стадион». Пробыл там еще три недели и, устав мазать раны бойцам зеленкой, пошел в нашу СБ, где стал проситься назад в разведку. Меня опять немного поуговаривали остаться медиком здесь или в госпитале, но я сказал, что меня ждут как медика на передке, а это важнее. Спорить со мной никто не стал, и после Нового года я выехал в направлении Бахмута.