Мы ютились в маленьком хлипком подвале, еле помещаясь там вчетвером, и слушали музыку, которую всегда таскал с собой Юнайтин. Впереди находилась полоска частного сектора по улице Советской, уже занятой нашей группой, а справа оставался удерживаемый украинцами маслобойный цех.

— Нам бы, конечно, поменять позицию, — опять поднял эту тему Юнайтин, — тут совсем небезопасно.

— Да, и тесно.

— Нужно нам побольше позицию уже забирать, — посмотрел на меня он.

— Согласен, — кивнул я, на секунду мне опять показалось, что я вижу привидение, как в тот раз, когда я разговаривал с РПГэшником.

«Ну нет! Это бред! Я просто устал сильно», — отогнал я от себя эту тревожную мысль, а вслух сказал:

— Брат, давай так. Сейчас ждем команды; там маслобойный цех небольшой, мы его заберем быстро. Будем работать аккуратно, мы ж уже с опытом.

— Думаю, мы его сделаем на раз-два, — улыбнулся он, кивая головой в такт музыке.

До утра мы по очереди стояли на фишке и наблюдали за происходящим.

— Утром какие-то движения там были, — спустившись в подвал, поделился с нами Бомедел. — Хохол какой-то курил на втором этаже, прямо возле этой дырки, которую танк проделал.

— Они тут на расслабоне. Видимо, им внушают, что они бессмертная сотня и пули их не берут.

— Я вот, когда про хохлов слышу, все Леху Рамси вспоминаю. И хохлы, вроде бы, ни при чем, но все же… — процедил Юнайтин сквозь зубы.

Еще со времен штурма двухэтажек у школы у нас была одна тема, которая двигала нашу мотивацию, — смерть нашего друга Леши Рамси. Ему наемники отрезали голову. Во время одного из штурмов, группа, в которой был Леха, заскочила в дом и не вышла оттуда. После повторного штурма внутри был найден его перетянутый веревками труп без головы. Узнав про это, мы поклялись отомстить за него и мечтали схлестнуться с наемниками.

— Как думаешь, тут обычные хохлы или есть эти пидары в черной форме? — с надеждой в голосе спросил Юнайтин.

— Надеюсь, что чем ближе мы к центру Бахмута, тем больше вероятность, что мы их найдем.

— Взять бы живым одного…

— Было бы неплохо, — подтвердил я, не понимая, что мы будем с ним делать.

Днем, устав сидеть в темном подвале, мы решили сбегать к нашему другу Маркьяту, который сидел в подвале попросторнее. Оставив за себя старшим Бомедела, мы перебежали на точку Маркьята и, как это часто бывало, сели пить чай и разговаривать о предстоящих боях. Мы привыкли двигаться вперед, поэтому, слушая переговоры передовых групп, немного скучали и ждали команды идти дальше. Как будто подслушав наши разговоры, на нас по рации вышел Флир.

— Не хотите ли поменять место дислокации? — с обычной для него иронией спросил он.

— А что такое? — сразу включился Юнайтин и радостно подмигнул мне.

— Можно нахрапом, пока никто не ждет, зачистить маслобойный цех.

— Давай, без проблем! — подскочил Юнайтин.

— Мы с птички наблюдали… Там, возможно, гражданские; штурм проводите аккуратно.

— Принято!

Мы попрощались с пацанами Маркьята и вернулись к себе. Парни восприняли эту новость с воодушевлением и были рады поменять наш тесный подвал на более просторное помещение. Мы собрали вещи и затарились БК, взяв столько, сколько могли унести. Через огороды выдвинулись в ближайший к маслобойне дом, где была пулеметная точка Мамия. Пацаны встретили нас, и мы совместно стали планировать операцию.

Обычно перед штурмом мы запускали птичку, и на основании разведданных становилось примерно понятно, что нас там ждет. В этот раз у нас не было такой возможности, мы опирались лишь на карту и личные наблюдения. Маслобойка стояла в низине и хорошо просматривалась с наших позиций.

Пока пацаны перекуривали, я вылез из дома и, прячась за забором, стал наблюдать за ней. На территории находились три здания: сам маслобойный цех с открытыми настежь воротами и простреливаемыми насквозь большими окнами и пара административных квадратных двухэтажек. Все они выглядели солидно и были похожи на крепость. Стояла относительная тишина, и в этой тишине я отчетливо услышал женский голос. Женщина что-то кричала, но, как я ни вслушивался, разобрать ничего не смог. Стало ясно, что в цеху точно есть гражданские. Я вернулся назад и рассказал пацанам о своих наблюдениях.

— Флир, пусть группа Уруса прикроет нас, — попросил по рации Юнайтин.

— Сделаем! — тут же вышел на связь сам Урусовец.

— Как только мы заберем укреп, выдвигайтесь к нам. Нас не сильно много.

— Я вас отсюда из пулика прикрою, — улыбнулся нам Мамий.

По договоренности с Юнайтином я возглавил наш штурм и выдвинулся первым. Дойдя до спуска, я просто съехал по нему на жопе, остальные последовали за мной. Как только мы приблизились к двухэтажке, хохлы открыли по нам сильный огонь. Мы заняли позицию за углом здания и стали держать сектора, чтобы нас не контратаковали и не зашли во фланг. Над головой стали щелкать пули. «То ли снайпер, то ли автоматчик с глушителем», — подумал я и повернулся назад, чтобы предупредить остальных. В этот момент я увидел, как Юнайтин, выглянув из-за угла дома, сделал шаг вперед и упал.

— Юнайтин, брат! Ты чего? — закричал я.

— Юнайтин двести! — услышал я крик Агартала, который затащил его за угол.

«Как? — заскакали в моей голове судорожные мысли. — Зачем ты туда полез? Брат…» Буря чувств охватила меня. Недоумение, обида и сильная тоска смешались с растерянностью и парализовали все тело. Агартал забрал у него рацию, добежав до меня, доложил ситуацию Флиру и передал ее мне.

— Теперь ты командир. Командуй.

— Сука… — все никак не мог оправиться от боли я.

Я оглядывался назад и не мог поверить, что где-то там за углом дома лежит мой друг Юнайтин. «Юнайтин — двести… Все. Навсегда двести!» — били меня кувалдой по голове тяжелые мысли. Я смотрел на Агартала и рацию и несколько секунд не мог понять, что нужно делать. Было ощущение, что из меня вырвали кусок мяса. Тяжесть навалилась сразу и всем весом. Я прислонился к стене и непроизвольно перестал дышать. Мне нужно было командовать и вести группу на штурм, но я не мог остановить мысли о смерти Юнайтина, который был мне как родной брат. Он был во многом лучше меня: храбрее, решительнее, безбашеннее… «Почему он? Почему сейчас?» — задавал я себе бессмысленные вопросы и наталкивался на глухую бетонную стену простого ответа. Потому что здесь война, а на войне людей убивают вне зависимости от званий, личных качеств, возраста, наличия или отсутствия семьи, их веры в Бога. Война по своему усмотрению забирает и плохих, и хороших, и храбрых, и трусливых, и тех, кто прячется от нее, и тех, кто смело идет вперед. Побочный эффект на войне — это смерть, и, даже если Юнайтин был мне другом, это никак не могло защитить его от смерти… Я глубоко вздохнул и стал думать о том, кто убил его. Тоска с паникой поменялись на ненависть к нему и хохлам в целом. «Чернухан, Гурамыч, Рамси, Юнайтин…» — вспоминал я лица пацанов, и мне захотелось отомстить за них.

Вход на маслобойню простреливался, мы не могли заскочить через него. Мы перебежали открытку и оказались у южного торца маслобойки. Подобравшись к одному из окон, мы закинули внутрь несколько гранат. Ненависть придала нам сил, мы просто выдрали решетку, которой это окно было закрыто, и запрыгнули в здание. Быстро зачистили оба этажа, закрепились и доложили, что точка под нашим контролем. Следом зашли оставшиеся пацаны из нашей группы и зачистили остальные здания. К нашему удивлению, гражданских на территории маслобойни мы не обнаружили.

Как только мы заняли все точки, по нам, как обычно, начали накладывать из минометов и стрелкового оружия. Хватая мешки с семечками, которыми был забит цех, мы стали закладывать окна и вход. Обезопасив себя со всех сторон и заняв глухую оборону, которую невозможно было проломить ничем, кроме танка, я вышел на связь с командирами.

— Флир, справа от нас какая-то автомастерская с машинами, по нам оттуда сильно стреляют. Нужно их подавить! Они заебали!

— Занимаемся этим, — вышел на нас Евмар, — пацаны уже выдвинулись.

Мы поддерживали их огнем слева, и пацаны быстро зашли туда и выбили украинцев. Отступая, шесть хохлов выбежали на дорогу и попали под наш огонь. Трое из них упали, двоим удалось спрятаться. Третий невредимый подхватил одного из упавших и под нашим огнем смог затащить его к двум остальным.

Группа Урусовца, как мы и договаривались, подтянулась к нам, и я почувствовал себя увереннее. Наши гранатометчики разбирали здание лесопилки, видневшееся впереди, но, как только дым рассеивался, украинцы продолжали огрызаться оттуда огнем и выстрелами из РПГ. Лесопилка занимала большую площадь, на ее территории находились хорошо укрепленные дома и ангар, стоявший к нам торцом.

— Брат, не расстраивайся, — пытался поддержать меня Агартал, сидя рядом со мной. — Да, это тяжелая утрата для нас всех. Юнайтин был тебе братом, и нам тоже. Но нужно дальше продвигаться, отомстить за него пидарам! — громко и со злостью говорил он. — Давай и лесопилку штурманем!

— Нет, — помотал я головой, — нельзя терять голову. Нам нужно сейчас закрепиться здесь. А потом, как поступит команда, уже забирать эту лесопилку.

— Могли бы прямо сейчас! — не унималась его горячая кровь.

— Нет. Нельзя. Да и темнеет уже…

Пацаны поддержали меня, и мы начали обустраиваться на новом месте. К нам пришла группа эвакуации во главе с моим давним другом Тусканом и принесла нам огромное количество БК, пайки и воду.

— Что с Юнайтином? Ты его видел? — спросил я Тускана.

— Снайпер. Пуля попала прямо под нос. Мгновенная смерть.

— Ясно…

— Отомсти за него, Изер.

Слева от нас был частник, захваченный нами до второго переулка Гоголя, справа за полем — ангары, взятые группами Евмара, а впереди — лесопилка, на которую оттянулись хохлы. Здание маслобойни было крепким: толстые стены и перекрытия давали надежную защиту от огня противника. Окна со стороны украинцев располагались только на втором этаже. Мы выставили две фишки на первом этаже, перекрыв центральный вход и окно, через которое мы вошли. Третью фишку мы сделали на втором этаже, чтобы было удобно наблюдать за противником. Из окон наверху открывался прекрасный вид на частный сектор за дорогой, лесопилку, автосервис и дамбу у искусственного озера. Такие же фишки мы выставили и в ближней к украинцам двухэтажке.

В лесопилке, по нашим наблюдениям, сидела большая группа хохлов, время от времени постреливающая по нам. В ответ Агартал, Экзон, Оптима вели по ним ответный огонь, но, как только зашло солнце, стало настолько темно, что невозможно было ничего увидеть дальше, чем на метр. Несмотря на то, что у нас были тепловизоры, поймать их передвижения было сложно.

— Пацаны, просто наблюдаем, — предложил я, — смысла тратить БК нет. Если пойдут в накат, мы их встретим. Давайте ждать утра.

— Хорошо, — за всех ответил Агартал, — ложился бы ты отдыхать, Изер. День был тяжелый.

— Спасибо, пацаны.

Я лежал и вспоминал ночь перед штурмом и наш разговор с Юнайтином. Вспоминал это ощущение «паучьего чутья», которое мне подсказывало об опасности и думал: «Мог ли я что-то сделать и предотвратить неизбежное? Послушал бы меня Юнайтин или просто посмеялся бы над моей чуйкой? Как я сообщу его родным, что его нет? Как они отреагируют на это?»

Любой кризис может разрушить человека, а может заставить его повзрослеть. Со мной произошло второе. Внутри меня окрепла уверенность в себе. Ясно и четко ощущал я необходимость воевать грамотно и беречь жизни пацанов. Делать все хладнокровно и обдуманно, уделять много внимания планированию штурма. Чувство ответственности за группу и перед Юнайтином, место которого я занял, помогло мне справиться с горем потери. До меня дошла и укрепилась внутри фраза, которую я слышал от Гонга: «Командир должен родиться в бою… Родиться в бою…»