Настала наша с Лэнсом очередь ехать мыться в бане и звонить домой. Мы выдвинулись по темноте до Зайцево и, чтобы скоротать время, разговаривали о всякой всячине, которая касалась прошлой жизни и дел насущных.

— Вот у нас какая общая задача? — спросил я Лэнса.

— Чтобы наш товарищ выжил, естественно.

— Именно поэтому в группе эвакуации всегда есть тот, кто может оказать минимальную помощь, — вслух продолжал рассуждать я, топая по грязи. — К тому же, в каждой штурмовой группе должен быть медик.

— Это понятно. Я пока тут бегал, много чему научился. И первую помощь оказывать, и кости вправлять, и кровь останавливать.

— Ваша задача-максимум — человека живым дотащить до меня. А моя задача — его стабилизировать и провести все необходимые мероприятия, чтоб он спокойно мог доехать до следующей точки, где его снова осмотрят и проведут дополнительные действия перед отправкой в госпиталь, если это необходимо.

— Ну, и карточку заполнить, про характер ранения и медикаменты, которые он получил.

— Это да, — кивнул я, — а в особых случаях, при большой кровопотере, я делаю все необходимое на месте — гемостатики, капельницы, обезболивающие — и вместе с трехсотым еду до следующей точки, чтобы передать его с рук на руки.

— Помнишь, как в Иванграде было? Хер кто что умел толком.

— Ну, мы сделали выводы и стали обучать всех. И жгуты накладывать, и турникеты.

— Да, нам курсы устраивали на ангарах, — подтвердил Лэнс, — ты же некоторые и проводил. И Докток.

— Сразу смертность понизилась. Некоторых в Зайцево привозят, а там и делать уже нечего. Все мы сделали.

— Медикаментов иногда не хватает, но спасибо хохлам — снабжают нас регулярно, — зло усмехнулся Лэнс.

— У нас уже и на ангарах, и в пятиэтажке, и в школе — целые склады. С этим выровнялось, — с удовольствием вспомнил я ровные ряды полок, забитых трофейной медициной.

— Да, и транспорт появился! Раньше тянешь трехсотого на руках и гадаешь, доживет он или нет, а сейчас заказал «Такси Бахмут» и в путь! Нужно было и нам дождаться, когда Фремия повезет кого-то, — с досадой вспомнил Лэнс, вытаскивая ногу из грязи с налипшим на нее килограммом глины.

— Может, подберет нас кто-то.

Пока мы шли, мимо два раза проезжали наши машины, но они до отказа были набиты трехсотыми, так что разместиться мы в них не смогли. Дотопав козьими тропами до Зайцево, мы дождались попутного транспорта и поехали в Клиновое, где располагался тыловой ПВД.

В бане, быстро сняв с себя грязные вещи, мы с удовольствием подставили свои тела, волосы и давно не бритые лица под струи горячей воды. С первыми ее прикосновениями к телу я почувствовал блаженство и неописуемый кайф. На войне я быстро научился ценить блага цивилизации, которые не замечал на гражданке: горячую пищу, возможность поспать без одежды, душ и банальный благоустроенный толчок, на который можно присесть. Тщательно вымывшись несколько раз, я вышел и переоделся в чистую одежду, которую нам принесли банщики.

— Просто райское место! — потянулся всем телом Лэнс. — Сейчас бы поесть и в белую кровать.

— Да… — мечтательно почесал я свою бороду, которая отросла за три месяца.

— Стричься-бриться будете? — спросил нас боец в белом переднике.

— Я не буду. Стричься — примета плохая, — тут же ответил Лэнс.

— А я буду, — кивнул я цирюльнику.

— Не веришь в приметы?

— Неа. Я верю в удачу.

Лэнс ушел, а мне сбрили бороду и коротко подстригли. По мере того, как растительность исчезала с моего лица, на меня из зеркала стал смотреть незнакомый мне малолетка с оттопыренными ушами и лицом выпускника школы. Я поблагодарил парикмахера и пошел в школу. Внутри стояли пацаны, с которыми разговаривал Лэнс. Он безразлично скользнул по мне взглядом и продолжил разговаривать с незнакомыми мне бойцами. «Видимо, старые знакомые», — подумал я и вошел в некое подобие столовой, которое тут называли рестораном. Выбрал себе первое, второе и компот и неторопливо, растягивая удовольствие, поел, ощущая себя посетителем самого главного вип-заведения в округе. Потом отнес поднос на мойку и вышел в коридор. Лэнс по-прежнему стоял с пацанами и курил. Я подошел и встал рядом с ними, прислушиваясь к разговору. Лэнс и остальные пацаны покосились на меня, разговор стих.

— Что тут еще есть? И где позвонить можно? — спросил я.

— Цахил? Ты, что ли? — открыл рот Лэнс и заржал в голос. — Нахера ты это сделал?

— Что именно?

— Бороду сбрил! — рассматривал он мое лицо, продолжая ржать. — А я стою, смотрю, что за пиздюк тут шляется! Ну, вообще, — закрутил он головой, — ты пока не заговорил, я не понял, что это ты.

— Мы же разведчики, — улыбнулся я, — маскировка.

Лэнс познакомил меня с пацанами, среди которых был Сезава, главный по поставкам третьего взвода, и пара его помощников. Пацаны оказались компанейскими кашниками, которые разговаривали непосредственно на фене, густо перемешивая ее военным сленгом. Я слушал их и размышлял о том, что, как и после Великой Отечественной войны, когда отвоевавшие кашники частично вернутся в зоны, там что-то поменяется.

Через час мы пошли звонить, но, как я ни пытался, мне так и не удалось дозвониться до родных. Было грустно, но про себя я решил, что, может, оно и к лучшему…

На следующий день, набив на складе два рюкзака медициной, мы на мотолыге поехали назад в Зайцево и приехали туда еще грязнее, чем были, когда ехали в баню. Поездка на мотолыге облепила нас с ног до головы слоем грязи и чернозема.

Еще во время штурма «Ешек» Докток стал собираться домой. Я тепло попрощался с ним, поблагодарил его за науку. Пожимая ему руку, я вспомнил нашу первую встречу в Иванграде и свою реакцию на него. Докток не особо изменился по характеру за это время, хотя многих война меняла в лучшую или худшую сторону. Он так и остался верен своим принципам и порой вел себя высокомерно, но я давно перестал обращать на это внимание, тем более, воспринимать это как личное оскорбление. Докток был таким, и я принимал его со всеми его потрохами.

— Ты, конечно, подрос профессионально, Цахил… благодаря мне, но не забывай о… — дальше последовал целый список наставлений, часть из которых была действительно полезной.

— Спасибо еще раз, — коротко ответил я.

Как только он уехал, я переместил наш походный госпиталь в школу, чтобы пацанам было удобнее таскать трехсотых, и оборудовал там медпункт. Мне дали в помощь двух кашников, вернувшихся в РВ после ранений. Один частично лишился зрения в одном из штурмов, а второй был тяжело ранен в боях за двухэтажки возле школы и после этого сильно боялся погибнуть. «ПТСР», — коротко поставил я ему диагноз. Это было неудивительно. В последнем своем бою он бежал в группе девятым, а прибежал первым. Остальные восемь бойцов выбыли из строя прямо на его глазах. Психика не смогла до конца справиться с травмой, при звуках обстрела он начинал часто моргать и впадал в оцепенение. При этом он был очень ответственным человеком: если я его просил о чем-то, то был на сто процентов уверен, что он выполнит поручение.

Проснулся я от холода, который пробрался под одежду и обхватил меня жесткими костлявыми пальцами. Вставать было тяжело и муторно. Обычно я грелся портативными ручными обогревателями в пакетах.

— Вставай, Цахил, — заглянул ко мне Обида, — нужно на «Ешки» перебираться. Тут больше сидеть смысла нет, а там подвал есть неплохой, я проверил.

— Хорошо, — кивнул я и поежился.

Вскрыв пакет, я стал тереть его в ладонях, но особо не согрелся. После я положил по такому же пакету себе в ботинки и снова не почувствовал никакого эффекта. Я вскрыл еще один пакет и протянул его своему новому подопечному.

— Холодный?

— Нет. Горячий.

— Хммм… Странно.

Я стал подозревать неладное и, спустившись к себе в подвал, измерил температуру. «Сорок и четыре градуса. Вот оно что, — отстраненно подумал я. — Нужно отлежаться, иначе я не выдержу. А скажу, что заболел, меня в тыл отправят», — быстро соображал я. — Нужно сходить и предупредить ребят, что я буду у себя, если понадоблюсь.

Я вышел из своей каморки и увидел Родного, которого давно уже не встречал.

— Здорово, Цахил! — во весь рот улыбнулся он своим круглым лицом.

— Привет… — кивнул я.

— А я — все! Прикинь? Все! Домой! — радостно затараторил он.

— Поздравляю.

— Спасибо! — его глаза, как и он весь, светились небесным светом, настолько он был рад своей оттяжке. — Я, прикинь, с утра на фишке… У меня же сегодня день рождения еще! Тридцать три года!

— Поздравляю…

— А тут с моего призыва идет парняга один и говорит: «Родной, а ты чего? Приказ не слышал? Нас оттягивают! Иди, вещи собирай!» Я, если честно, подумал, он прикалывается. А тут точно! Оттяжка! Дожил, значит, — обнял он меня от радости. — Я еще Гонга встретил… Говорю: «Командир, у меня сегодня двойная днюха! И день рождения, и оттяжка. Спасибо тебе! — говорю, — за все! И Гаврошу передай от меня огромное спасибо, и всем пацанам, кто нас учил!» — все не мог успокоиться Родной. — А он мне такой: «Вот тебе и подарок на день рождения!»

— А ты где был то эти месяцы?

— Да где я только не был. Помнишь, ты же меня перетягивал, когда меня затрехсотило?

— Возможно… Тут вас столько проплывает, что всех не упомнишь.

— Ну, не суть. Я, значит, на госпитале был… Там тоже пацанов с седьмого ШО встретил, но они не из РВ. Один, прикинь, контуженный был, заикался все время, а когда матерился, все чисто говорил.

— Видимо, там мозг ему не стряхнуло, где маты хранятся.

— Ну да, — кивнул Родной. — После госпиталя меня к Обиде отправили. Он тогда меня так по-братски встретил. Чай, кофе… Мы же с ним с самого начала знакомы! Я же стал командиром группы эвакуации у него.

— Ну, это я помню. Мы с тобой тогда последний раз и виделись. После тебя дальше куда-то перевели.

— Сначала к Ван Дамму, а после к Флиру на торговый центр. Потом на ДК, к зеленым. А оттуда уже в частник и на «Ешки».

— Ладно… Я за тебя рад, — решил я подвязывать беседу, чувствуя, как силы совсем покидают меня. — Давай, Родной! Правда, рад за тебя.

— Эх, братан! — подмигнул он мне. — Я, честно говоря, уже решил, что сюда не вернусь. Не мое это, но было классно.

Родной взвалил на плечо свою не сильно большую РДэшку, развернулся и пошел к выходу. Я дождался, пока он скроется за дверью, и поплелся обратно к себе, уже забыв о том, зачем я вышел.