«Он сказал в ответ: «возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всею душею твоею, и всею крепостию твоею, и всем разумением твоим, и ближнего твоего, как самого себя».

Вечером, как только стемнело, ко мне пришел мой приятель Констебль и принес какие-то понтовые трофейные пайки. Чего там только не было: и колбаса чешская, и сыры заморские, доселе мне неизвестные, и даже сигареты в красивых пачках. Хотя мы и сами не страдали, с поставками от Обиды у нас все было в порядке, но мне просто было приятно.

— Деликатесы? Вот помню, стояли мы в лагере перед приездом сюда.

— Где окопы копали?

— Да мы и там, и там копали. Но тут еще и настрелялись со всего, с чего можно: РПГ-СПГ, подствол-автомат. Гранат набросались… Почувствовали, что такое оружие, его мощь. И нас перебрасывают в такой небольшой поселок, — с удовольствием вспомнил я вторую дислокацию.

— Освобожденный?

— Ну да, — кивнул я, — один из населенных пунктов, который наши освободили. Был он на берегу реки, и та же задача стояла — копать. Вдоль реки копали окопы. Километр, как минимум. На тот момент мы копали очень усердно. Во-первых, там песок. И как-то мы старались. Не знаю почему, но мы старались. Окопы получились очень добротные. Нас прям хвалили за них.

— Эх, знал бы, пригласил тебя к себе, чтобы ты учил их, как правильно окапываться. А теперь уже смысла нет. Скоро и мы в город зайдем с вашей помощью, — то ли в шутку, то ли серьезно сказал Костя. — Так… и что там?

— Были там местные жители, в общей сложности человек, наверное, двадцать пять местных жителей. Дети, взрослые и совсем старые.

— Как вы с ними на контакт вышли?

— Там до нас уже ВВшники стояли. Они заходят, как только армия проходит дальше, и смотрят за порядком, чтобы не было мародерки, чтобы не было диверсантов и тому подобное. То есть местные привыкли уже, что тут россияне.

— Мне все время казалось, что они шпионят за нами.

— Мы, конечно, скрытно заехали. В ЧВК все скрытно всегда. Приехали ночью, все ночью, особо не высовываемся; фишка, конечно, стоит. Но от местных жителей что утаишь? Они там каждую синичку знают! — в моей голове ярко всплыла картина этого поселка, природы вокруг, домов и людей, которые жили в своей параллельной реальности, где не было войны. — Но природа, кстати! Лисицы бегают. Вообще, край непуганых зверей. Мне так там понравилось! Там такой климат, такая природа! Фазаны как куры бегают!

— И как они вас встретили? Было видно, что ждали, или были с кислыми лицами?

— Да нормально, вроде. Как-то патрулируем местность вокруг, смотрим, бабушка с дедушкой, старенькие очень, наверное, им за восемьдесят. У них сильно разбомбило дом. А прохладно уже на дворе — где-то к ноябрю дело шло. Двадцать первого нас забрали, на Богородицу, — вспомнил я. — Бабушка позвонила соседям, которые уехали, и попросилась к ним в дом. У соседей всего пару дырок было в крыше, а у этих совсем дом развалило. Бабушка нас увидела и говорит: «У меня такая ситуация, надо переехать в этот дом, не могли бы вы мне помочь? Крыша течет». А там все посечено: где-то мелкие дырки, где-то большие, нет не посеченных домов. Есть совсем разрушенные, а есть более-менее. Нашлось как раз железо, залез я, заделал. Потом перевезли их.

— Здорово! Мы должны показывать, что мы не враги. Что мы такие же русские люди, как и они, — подхватил Констебль. — Мы же родные и своих не бросаем.

— У них, в этом доме, винограда было просто море. Но мы не брали. Дело в том, что вообще запрещено использование чего-либо местного, это могут приравнять к мародерке. А бабушка говорит: «А чего вы виноград не берете?» Мы спрашиваем: «А что, можно?» Я посмотрел на виноград и говорю: «Есть тара у вас какая-нибудь?» Она отвечает: «Есть тазики большие». И вот мы с огромными двумя тазами винограда пришли в расположение. Обожрались!

— Это же понос голимый!

— Да вообще пофигу! Потому что он такой вкусный был! Он и красный, и белый — дичка, не дичка. Был без косточек, был с косточками. Это такая вкуснятина после баланды и пайков.

— Давно я не ел винограда хорошего, — с завистью глотая слюни, выдохнул Констебль.

— Дальше — больше! — стал хвастаться я. — Пришли местные, говорят: «Там пасека. Хозяев нет, уехали в Украину. Угощайтесь!» Я знал, что медовуха существует, но, чтобы обожраться медом и быть пьяным, не знал. Мне говорили, что нельзя столько есть, а я говорил: «Да ладно!» Обожрался и опьянел от меда. Мы его ели сколько там находились. Мы ели мед, виноград и разбавляли чуть-чуть пайками своими, — я почувствовал, как мой рот наполнили слюни. — Дней десять у нас был такой кайф.

— Какой подгон вам от Боженьки, — улыбнулся Костя, — любит тебя.

— Ну мы не только ели там. Копали, работали, на фишке стояли. Приехал опять тот же дядечка и сказал: «Молодцы! Сразу видно!» А если похвалили, значит, к тебе есть доверие. И вот, как-то это все так было хорошо, гармонично. У нас там был как курорт, на самом деле.

— Рассказывай еще… — откинувшись назад и вытянув ноги в теплых турецких ботинках, попросил Костя. — Так ты душевно все это рассказываешь, как будто я сам там.

— Еще очень хороший момент был. Мы когда копали днем, наши СУшки пролетали. Дело в том, что единственная страна в мире, кто летает двойками — Россия. Если летит двойка — это только наши. Летят, эти свои тепловые ловушки отстреливают, — я стал показывать руками, как они летели, чтобы Констебль представил вместе со мной этот радостный момент. — Чтобы понимать… знаешь высоковольтные вышки? Вот они прям почти их цепляют, когда летят. И вот раз, мы их увидели, машем, а они в знак приветствия ловушки выстреливают! Типа «привет», и крыльями нам машут, покачиваясь из стороны в сторону. Это приятно. Это братское приветствие такое. Они постоянно летали и приветствовали нас.

— Рай у вас какой-то. Никаких трагедий.

— Да какие трагедии? — я опять вспомнил своего старого друга. — Кроме одной…

— А что там случилось?

— Когда еще на полигоне были, нельзя было собираться больше трех человек. Просто нельзя. Но зеки же любят поболтать, покурить, собраться, почесать там. Инструктора — красавцы, вообще не базарили. Только мы собрались, шашечку бросили. Все запомнили сразу. Больше трех не собираться.

— Дисциплина!

— Единственный минус этой ситуации — нам посередине кинули, мы все упали сразу, но, к сожалению, эта шашка прям под ухо Сереге «Зибелю» упала. У него и так были проблемы со слухом, а тогда он прямо сильно оглох. И уже здесь это стоило ему жизни.

— Сочувствую, Иван. Я тоже сильно переживаю всегда, когда кто-то из моей первой группы погибает… Это, конечно, с твоим горем не сравнить, но… Тяжело.

— Да… — кивнул я и, завершая эту тему, чтобы опять не переживать горечь потери и вину, которую я чувствовал за его гибель, спросил:

— А трофеи-то откуда?

— Так мы же «Остров» взяли! — оживился Костя. — Тщательно спланированная операция.

— Да, я же все видел. И даже заснял вашу операцию, как эти ваши снежинки хохлов пленных вели. Круто вы отработали!

— Ну да! Когда снежок пошел, у меня прямо внутреннее чутье было, что будет большой снег! Я сразу и собрал все эти маскхалаты со всех групп и переодел пацанов.

— У тебя чуйка прямо как у зеков стала, — улыбнулся я Констеблю, — пообщаешься с нами и не тому научишься.

— Я, конечно, радовался как ребенок, когда они с краю блиндаж взяли и первых пленных забрали.

— Там один в тулупе убежал, но его наши дальше отработали.

— Да, говорили мне.

— Смотри, что у меня есть… — подмигнул я Констеблю и достал телефон.

Я стал показывать съемки, которые сделал, когда его пацаны выводили пленных, и увидел искреннюю радость и гордость в его глазах за проведенную операцию.

— Класс! Если вывезти можно будет видео, не удаляй его, — взглянул он на меня с надеждой.

— Я же кашник. Мне вывозить отсюда, кроме своего тела, ничего нельзя. Ты там со своими поговори, может, командир ваш у Гонга спросит, я вам перекину… Вы, конечно, пацаны, красавцы! — с чувством восхищения и уважения сказал я Констеблю. — Респект и уважуха.

— Спасибо! — кивнул он. — Я тут звонить ездил недавно, там, в Клиновом, в столовую захожу, а Гонг меня узнал и давай к столу звать, вместе покушать. Для меня это, конечно, очень все почетно было. Такое, знаешь, приятное чувство, что меня Гонг за равного принимает. Повар там нарезку поставил и энергетики. Все подходили, поздравляли.

— Да, уважение Гавроша и Гонга дорогого стоит. Батя, он вообще! Что тут скажешь… Батя.

— Да… — замялся он немного. — У вашего командира и у нашего… Стиль руководства кардинально противоположный. Я вот часто думаю: ну, что стоит нашему взять и похвалить нас? Вместо этих постоянных пиздюлей, которые мы выхватываем.

— Гонг нас постоянно поддерживает. Он — человек, в первую очередь, а не солдат. А у вас наоборот.

— Да, ты прав. У нас все руководство — солдаты, вояки. И отсюда теряется человечность и отношение соответствующее. Люди, травмированные армией и дисциплиной. Эмоции вытравлены нахер. А иногда от командира, как от отца, хочется услышать поддержку: «Я вами горжусь! Вы молодцы! Давайте! Я в вас верю! Вы справитесь!» Что-то такое… А не: «Нахуй, захуй! Что ты мне мозги ебешь?»

— Сочувствую… — кивнул я.

— У вас вообще, как в фильме «Тарас Бульба», — возбужденно заговорил Констебль, — такая вольница. Все налегке, по-братски. И командиры такие, и атмосфера у вас такая же. Я когда с вами стал взаимодействовать, очень грустил, что у нас не так.

— Так в этом и есть настоящий командир, я думаю. «Слуга — царю! Отец — солдатам!» Как все великие наши военачальники.

Мы с удовольствием попили с Костей чаю, закусили трофеями и, обнявшись на прощание, разошлись. После общения с ним у меня всегда оставалось на душе приятное послевкусие тепла и радости, как будто Господь касался меня через другое свое создание и одаривал Своим теплом и радостью.