Наша семья жила в частном секторе у памятника МИГ-17, который стоял в сквере и назывался «Самолет». Самолет, как это делалось во многих городах СССР, был установлен еще в советское время и символизировал мощь Советского Союза и победу в Великой Отечественной войне. Во многих населенных пунктах стояли такие символы. Где-то это были пушки, где-то — танки Т-34, а где-то — такие же самолеты, как у нас. Памятник стоял на пересечении улиц Чайковского и Корсунского, в начале сквера, густо заросшего деревьями. Напротив нашего дома находился район многоэтажек, который так и называли — «На самолете». Наш дом был на двух хозяев. Когда началась война, жители второй половины дома, от которых нас отделяла кирпичная стена, собрались и уехали подальше в Украину. Мы уезжать не собирались, потому что я не хотела бросать Владика, а родители решили остаться вместе со мной. Мы забрали дедушку из района Забахмутка, где он жил в своем доме, и стали жить все вместе. Папа, мама, я, младший одиннадцатилетний брат, дедушка, кот с собакой и попугай.

Дом был достаточно хлипкий, но во дворе был небольшой подвал, вырытый по типу землянки, который бы вряд ли нас спас от прямого прилета. Это были не те старые подвалы, вырытые во времена, когда не было холодильников и люди закапывались в землю на четыре-пять метров, чтобы и летом в помещении было холодно. У нас подвал больше походил на ямку, сверху накрытую досками, которые были присыпаны землей.

Наш частный сектор относился к совхозу и считался частью города чисто номинально. Именно по улице Чайковского и проходила административная граница Бахмута. Поэтому наши соседи, которые сразу же стали заниматься волонтерской деятельностью, ездили за гуманитаркой не в Бахмут, а в Константиновку. Оттуда они привозили продукты и воду, батареи и разные полезные вещи для всей улицы. Что-то оставляли себе, а остальное раздавали нам.

После первых серьезных прилетов соседи стали разъезжаться, как и жители многоэтажек, где не было нормальных подвалов. От попадания мины такой дом буквально расщеплялся на куски, разлетаясь в разные стороны тоннами мусора.

Вскоре на нашей улице, помимо нас, осталось всего пять семей, которые до последнего не хотели выезжать из города и надеялись пересидеть в своих домах до победного. Когда исчезли и наши соседи, они просто пропали, мы потеряли связь с гуманитарщиками и стали надеяться только на свои силы. К нам, конечно, пару раз приезжали волонтеры из движения «Пролесок», но их больше интересовал мой младший брат, которого они хотели вывезти.

— Па, к нам машина какая-то завернула! — испуганно зашептала я отцу, увидев, что к дому подъехала красивая машина с символикой волонтерской организации.

— Кто это? — удивился отец. — Сидите тут, я сам с ними поговорю, — сказал он и вышел во двор.

Окна были выбиты недавним прилетом, поэтому мы могли, хоть и приглушенно, слышать то, о чем отец говорил с волонтерами.

— Здравствуйте! — поздоровались с отцом мужчина и женщина в волонтерской форме и показали ему документы, подтверждающие их полномочия. — Вы здесь живете?

— Здравствуйте, — кивнул папа, — да, я живу здесь.

— Мы из международного волонтерского фонда «Пролесок». По нашим сведениям, у вас есть несовершеннолетний ребенок, поэтому мы хотели бы предложить вам выехать из прифронтовой полосы в более безопасное место. Конечно, всей семьей! — быстро затараторила женщина. — Сколько вас тут живет человек? Но, я думаю, вы все поместитесь, — уверенно сказала она, напирая на папу.

— Спасибо, но мы никуда не поедем, — спокойно ответил он.

— Почему? — удивилась она. — Это неразумно. Тут же опасно!

— Возможно. Но тут наш дом, мы приняли решение никуда не ехать.

— Ну, подумайте сами… Мы предлагаем вам выехать вглубь страны, где нет войны. А возможно и в Европу! Вы хотели бы, чтобы ваши дети жили в Европе? Учились там?

— Нет. Не хотел бы.

Разговор с волонтерами длился чуть меньше двух часов. Мы, испугавшись, что они заберут брата силой, спрятали его в диван и сели на него, внимательно вслушиваясь в происходящее за окном. Отец твердо стоял на своей позиции, и грустные волонтеры, пообещав вернуться еще, уехали.

Приезжая во двор к семье Владика, мы видели, что люди в подвале держатся вместе и стараются помогать друг другу. Для нас это было немного странно. Мы жили своей обособленной жизнью и ни с кем не кооперировались. Сделали во дворе мангал и готовили на нем. Все заботы по обеспечению легли на плечи мамы и папы, а я оставалась с дедушкой и братом и смотрела за хозяйством, мы читали с братом книги и разговаривали. Пока была связь, переписывалась с Владиком, который поддерживал меня. Мы говорили обо всем, что творилось вокруг, обменивались новостями, обсуждали наши отношения и мечтали о будущем, которое непременно должно было наступить после того, как закончится ад этой войны.

— Что там у вас нового? — звучал щелчок пришедшей смс-ки.

— Привет, Владик! Да все по-прежнему. Ходили дрова собирать с папой в сквер к самолету.

— Насобирали?

— Да, там много веток осколками посбивало.

— А так, как настроение?

— Скучаю по тебе!

— Я тоже.

— Людей много у вас там живет?

— Нет. Пару семей осталось. А с пятихаток уже почти все выехали. Один сосед тут хотел оставаться, но у него мама лежачая. Вчера выехали с волонтерами тоже.

— Поняла тебя. Значит, почти все разъехались.

— Не опасно там у вас? Может, к нам в подвал?

— Мама не хочет. Говорит, мы лучше сами. Ты же знаешь.

— Нужно вам искать что-то понадежнее…

— Да.

Мы все время находились в доме. Зашили фанерой окна, потому что стекла все время вылетали от прилетов, и мы поняли, что восстанавливать их бесполезно, да и опасно. Стекло, разлетаясь, могло сильно порезать кого-то из нас всякий раз, когда мы сбивались в кучу в углу дома при обстрелах. Нас спасало только чудо!

Вначале мы не совсем отдавали себе отчет в том, что такое обстрел и прилеты, надеялись, что нас пронесет и в дом просто не попадет. Каждый раз, когда раздавался свист и начинались прилеты, мы просто прятались в углу дома и ждали, когда все закончится. Слушая выход и нарастающий свист летящей мины или снаряда, мы все сжимались в один большой человеческий клубок и вслушивались в звуки. После того, как раздавался разрыв, взрывная волна прокатывалась по округе, неся с собой противно жужжащие осколки. Потом наступало небольшое расслабление, и снова все повторялось бесконечное количество раз. Когда разрывы отдалялись от нашего дома и звучали где-то дальше по улице, мы приходили в себя и поднимались, чтобы жить и бороться дальше.

— Обошлось… — говорила тихо мама.

— Обошлось в этот раз, но нужно искать что-то другое. Наш дом точно нас не спасет, — мотал головой отец с грустным серым лицом.

Каждое утро мы просыпались в надежде, что сегодня не будет близких прилетов, растапливали буржуйку, завтракали и садились обсуждать, что мы будем делать сегодня. Каждый день находились какие-то важные дела, которые отвлекали нас от реальности и помогали выживать.

— Так, сегодня пойдем в совхоз, если обстрела не будет, угля там наберем. Там, я видел, есть куча в одном доме.

— А кто пойдет? — спрашивала я.

— Понятно, кто… Я и мама. Ты на хозяйстве.

— Хорошо.

— Батя, ты за старшего, — уважительно кивал отец деду.

— Присмотрю, — уверенно отвечал дед, хотя всем нам было ясно, что папа делает это из уважения к нему.

Деду было важно чувствовать себя нужным и не быть для нас обузой, поэтому он старался помогать, чем мог: собирал и пилил дрова, шустрил по хозяйству.

Иногда, когда обстрелы усиливались, мама впадала в панику и начинала размышлять вслух: «Может, надо тоже уехать? Лучше бы мы уехали. Чего мы терпим? Лучше бы там были». Но, поразмышляв часик, мы опять приходили к выводу, что лучше ждать.

Мама с папой сначала ездили за водой в другой район на колодец, но постепенно это становилось опаснее и опаснее. Туда ходили и ВСУ, и местные, но, видимо, им поступил приказ выжить нас, они перестали пускать нас туда и забрали цепь и ведро. Несколько раз съездив туда впустую, папа решил больше не рисковать, поездки прекратились.

Через дорогу от нас, где стояли многоэтажки, был магазин «Чайка», куда волонтеры привозили хлеб и раздавали его тем, кто жил неподалеку. ВСУ решили устроить там себе штаб, а волонтеры переехали в дом по нашей стороне улицы, возле которого был большой и вместительный гараж. Мы знали, что сегодня должен быть завоз хлеба, поэтому на утреннем семейном совете решили, что мама пойдет за продуктами и хлебом ближе к обеду. До обеда мы успели с ней вымыть пол и приготовить борщ.

— Ладно, давай, досмотри тут все. Я за хлебом, — засобиралась она.

— Хорошо. Осторожнее там, — скорее автоматически сказала я, понимая, что любой выход из дома чреват опасностью.

Мама ушла, и через десять минут в той стороне начался сильный минометный обстрел. Я хотела бежать туда, но отец сильно схватил меня, затащил в дом и повалил на пол.

— Мама! Мамочка! — стонала я, размазывая по лицу слезы, представляя, как ее убило минами.

— Все будет хорошо! Она умная, она спряталась! — утешал меня отец. — Не пугай брата, Аня… — ласково, как к старшей, обращался он ко мне.

— Мамочка… — выла я, не понимая, как мне остановиться.

Мою душу переполняли страх и одиночество. Я очень боялась, что она не вернется и я больше никогда не увижу ее. Что все мы будем жить, как жили, а ее не станет. В голову постоянно лезли картинки, на которых мама лежит убитая и прошитая осколками, в своей куртке с кровавыми пятнами на ней. Через тридцать минут обстрел стал стихать, папа быстро поднялся, взял меня за плечи и серьезно посмотрел на меня.

— Аня! Послушай! — ласково потряс он меня, чтобы привести в чувство. — Я пойду ее искать, а ты сиди тут! На тебе брат и дед! Нужно быть сильной! Ты меня поняла?

— Поняла… — вытирая слезы рукавом кофты, ответила я.

— Все! Сидите тут! Я скоро вернусь. Тут недалеко.

Отец вышел, а я, отогнув фанерку, которой было забито окно, стала выглядывать на улицу, стараясь рассмотреть, что там происходит. Всякий раз, когда там мелькала какая-то тень, сердце тревожно начинало биться от вспыхивающих молниями мыслей: «Они? Папа один или они вдвоем?» Это было похоже на тягостное ожидание, которое всякий раз накатывало на меня, когда других детей начинали разбирать из детского сада. Точно так же я садилась напротив входной двери и ждала, когда за мной придут.

— Мама! Мамочка! — вырвалось у меня, когда я увидела их, бегущих по улице и тащащих две сумки с продуктами.

— Аня! Не выходи! — издалека закричал мне папа.

Когда заплаканная мама забежала домой, мы крепко обнялись и стали реветь от счастья. От того, что мы живы, можем обнимать друг друга и чувствовать тепло тел, видеть родные лица и радоваться еще одному часу вместе. Пока мы обнимались, сзади беззвучно подошел брат и сильно прижался к нам обеим. Сверху нас накрыл, как крыльями, своими руками отец, к которому прижался дед. Так мы и простояли целую минуту, сжавшись в одно целое — в семью, которой мы и были.

Устав переживать при обстрелах маленькую смерть, мы стали интенсивно обследовать покинутые близлежащие дома и искать более надежный подвал или другое укрытие. Мы облазили все дома в округе и, не найдя ничего путного, уже хотели перебираться куда-то дальше, как дед обнаружил во второй половине дома неприметную потайную дверцу. Спустившись вниз, мы попали в заброшенное помещение для дискотек из восьмидесятых, которое было под второй половиной нашего дома.

— Притон, видимо, какой-то был! — усмехнулся отец. — Смотри, и шар стеклянный висит. Как на дискотеке.

— Только шеста для стриптиза не хватает! — улыбнулась мама. — Точно какой-то бордель был подпольный.

— Главное, что стены крепкие и потолок! Подарок нам за все наши беды! — радостно сказал папа. — Затащим сюда диваны, сделаем настил вместо кроватей и стол для еды.

— Бункер не хуже, чем у Сталина! — кивнул дед.

Все было в полном запустении, в пыли и паутине, но мы быстро прибрали помещение и стали оборудовать его под свое убежище. Подвал был действительно очень крепкий и мог, мы надеялись, выдержать даже прямое попадание мины. За несколько дней мы перетащили туда все наши запасы еды и воды, обустроили кровати, стол и переселились туда из нашего хлипкого дома.

К Владу в дом приехали баптисты и привезли с собой интернет. У нас появилась стабильная связь, и, пока его пускали туда, он регулярно писал и звонил мне. Эта связь поддерживала нас всех. Мы с Владиком могли общаться, а родители, видя меня счастливой, тоже наполнялись теплом и приятными чувствами. Наша связь и регулярное общение морально обогревали не только нас двоих, но и всю мою семью.

Утром мы проснулись, как обычно, все вместе. Потому что, живя в одной большой комнате, невозможно было встать тихо. Как только просыпался и поднимался один из нас, тут же просыпался еще кто-то, а за ним и все остальные.

— Доброе утро, Аня, — поприветствовал меня отец.

— Доброе, — вставая с кровати, ответила я и почувствовала запах гари. — А что это горит? Ты чувствуешь?

— Да, действительно сильно пахнет дымом! — забеспокоилась мама.

Мы осторожно вылезли наружу и сразу увидели, что горит наша половина дома. Огонь плясал в комнатах и подбирался к половине, под которой жили мы.

— Быстро тушим! — скомандовал отец и побежал к бочке, где хранилась вода для повседневных нужд.

— Капец! — запричитала мама. — Сейчас и на нас перекинется! Аня, беги, собирай вещи! Если не потушим, нужно хоть что-то спасти! — стала кричать она.

— Да погоди ты! — вмешался отец, чтобы прекратить панику. — Давай потушить попробуем!

Отцу и деду удалось сделать так, чтобы огонь не распространялся дальше, а мы с мамой поливали стены и балки водой, не давая пламени перекинуться на нашу сторону. За час нам удалось отбить атаку огня и не допустить возгорания нашей половины.

Бои приближались, обстрелов становилось все больше и больше. Мы старались как можно чаще выходить на улицу, но делали это крайне осмотрительно. Нам с мамой нужно было набрать немного технической воды, чтобы помыться. Мы постояли под дверью, не услышали ничего подозрительного и осторожно вышли во двор. Пока мама набирала воду в пятилитровую баклажку, я дышала свежим морозным воздухом и вдруг увидела, как в соседнем доме мелькнула тень. Автоматически присев на корточки, я знаками стала показывать маме, чтобы она присела.

— Что? — шепотом спросила она.

— ВСУ! — показала я пальцем в направлении, где заметила военного.

Глаза мамы округлились, она присела с белым от ужаса лицом. «Быстро уходим в подвал», — жестами показала мне она. Мы почти ползком стали пробираться к заветной двери, стараясь не привлекать внимания. Наша собака повела носом и, почувствовав чужих, глухо зарычала. Я, понимая, что она сейчас начнет лаять, одной рукой зажала ей пасть, а второй подхватила и прижала ее к себе.

— Тсссс! Тихо… — как человеку приказала я.

Страх перед солдатами был очень велик. Сердце бешено колотилось в груди, не давая думать. «Если они нас увидят, то обязательно заберут наш подвал! Выгонят нас на улицу, а может, и убьют», — метались в голове мысли. Мама тихонько отворила дверь, мы как три тени просочились внутрь и закрыли ее за собой.

— Что вы? — уставился на нас папа, видя наши белые от страха лица.

— Тссс, — прижала мама палец к губам, — солдаты.

— Русские? — почему-то спросил он.

— Нет.

Следующие сутки мы сидели внутри и боялись показаться наружу. Разговаривали шепотом, прислушивались к каждому шороху. Мы переживали, что они устроят свою позицию прямо над нами, и мы не сможем выйти отсюда незамеченными. Труднее всего было контролировать собаку, которая всегда была гавкучей. Через двое суток у нас совсем закончилась вода. Папа решил выйти наверх на свой страх и риск, чтобы набрать хоть немного воды, которая хранилась у нас в двух бочках и в ванне. Ванна много лет служила нам под сбор дождевой воды и стала очень ценным инструментом. Мама перекрестила папу, и он осторожно приоткрыл дверь. Послушав несколько минут и ничего не услышав, он протиснулся в дверь и закрыл ее за собой. Потянулись тягостные минуты ожидания.

Я никогда не любила ждать, но за эти месяцы ожидание стало основной деятельностью. Оно было всегда. Мы ждали, когда закончится обстрел, потом ждали, когда он начнется вновь. Мы ждали, когда вернутся мама с папой, если они уходили за продуктами или за водой. Я ждала известий от Владика и появления связи. Ждала то одного, то другого. И все мы глобально ждали, когда все закончится и нас выведут в тыл. Ожидание стало образом жизни, впиталось в мою кожу и одежду. Но ничего другого, кроме как ждать, не оставалось. Ждать и надеяться на то, что всему приходит конец. Через десять минут дверь отворилась, в подвал спустился папа с полными баклажками воды. Мама и я инстинктивно бросились к нему и крепко обняли. Мы снова были вместе.

— Гоша хоррроший! — заговорил попугай в клетке.

— Папа хороший! — сказал брат.