По приезде на пятиэтажку Евмар завел меня в многолюдный подвал и оставил на попечение местных старожилов. Там были смешаны расположения нашего и третьего взвода. Пока я ждал дальнейших указаний, встретил Володю Горбунка, с которым сидел на одном лагере для бывших сотрудников, так называемых БСников. На нашем лагере сидели военнослужащие и представители других государственных структур. В основном это был офицерский состав — люди с высшим образованием, в отличие от большинства кашников, знакомые с оружием и воинской дисциплиной. После учебного лагеря, где нас перемешали с заключенными из обычных зон, я попал в РВ, а Володю отправили в третий взвод. С тех пор, как мы расстались, прошло больше месяца.

— Привет, Горбунок! — окликнул я его.

— О! Здорово! Как дела? — удивился он, разглядывая меня.

— Да вот, после ранения вернулся. А ты как?

— Да что мне? Работаем. Это же уже моя третья командировка, — усмехнулся Горбунок. — А ты тут надолго?

— Сказали сидеть и ждать, — пожал я плечами.

— Хочешь, пошли ко мне. Чаю попьем. У меня тут своя каморка есть для так называемых тяжей. Это типа местные артиллеристы.

Я предупредил мужиков, что буду у Горбунка, в случае если нас неожиданно дернут. Объяснил, где меня искать, и пошел к нему в гости. Помещение у них было не сильно большое, но уютное. Там же располагались его подчиненные: АГСники и расчет крупнокалиберного пулемета. Мужики угостили меня чаем, и мы с Горбунком стали делиться новостями о пацанах, которые ушли вместе с нами из лагеря. Потом я рассказал ему свою небольшую историю и стал расспрашивать его. От него я узнал о смерти нашего знакомого Альдерги, который погиб по тем же причинам, по которым неоднократно получал нагоняй от инструкторов в лагере подготовки. Альдерга был по-ростовски дерзким, а это мешало ему быть осторожным. Он, как ребенок, верил в свое бессмертие, видимо начитавшись книжек про бесстрашных героев и казаков. Изначально всех БСников привезли на «Хогвартс» в Клиновое, ему предложили остаться там и работать на тяжеляках. Но он рвался в бой и отказался. Тогда нас перекинули на торговый центр и распределили по разным группам. Я попал к Литагору, а Альдергу сделали старшим в одной из наших групп.

Горбунок, в отличие от него, был опытным солдатом и понимал, что помимо храбрости, нужна голова, хотя он тоже любил рискнуть, насколько я помнил его по нашим занятиям в тренировочном лагере. Как рассказывал сам Горбунок, первая боевая работа у него была еще в четырнадцатом году, когда он добровольцем воевал под Донецком и в Дебальцево, а после помогал донецким забирать аэропорт. Там он оказывал артиллерийскую поддержку ополченцам, разъезжал по полям, стрелял по позициям украинцев из 122-миллиметровой гаубицы Д-30. А после этого он и в Сирии успел повоевать.

— Ну, как тебе тут? Разница большая между Сирией и Донецком? — решил я выяснить его впечатления, чтобы понять для себя, где сложнее.

— Огромная! Тут же как в Великую Отечественную! Фронт на фронт. Там такого не было, — быстро ответил Володя. — В Донецке вообще был мой первый военный конфликт. Я, если честно, даже не понимал, что это война. Нам сказали: «Мы едем домой». Загрузили ночью в «Уралы», а утром вылазим, смотрю, написано: «Донецкая Республика». Думаю: «Ниче себе! Где дом, а где Донецк?» — засмеялся Горбунок, заражая нас своим смехом.

— Ну, все равно опыт какой-то, — предположил я.

— Ну, как сказать, — стал подбирать слова Горбунок. — Первая война — это даже не опыт, наверное. Нет понимания того, что тебя могут убить. Вот этого страха нет. Потому что ты смотришь на все, как на кино про войну, но нет понимания, что ты действительно можешь погибнуть. Смотришь на других… Все че-то бегают, работают, стреляют… Задачи хаотично выполняют, все — как учения, — задумчиво рассказывал Володя. — А на второй войне, когда я уже в Сирию поехал, там уже было какое-то осознание, что могут убить. Там работали уже серьезно, и условия были военные. Спали, где придется. То с комфортом, то в ямках каких-то, в которые еле влазишь.

— Некоторые, я смотрю, и тут пока не понимают, что это не кино, — согласился я с ним. — Мне и самому не сразу стало понятно, что тут такое. Но вот, когда первые двухсотые пошли…

— Кстати, насчет первых двухсотых. Мне это достаточно легко далось на самом деле. Я воспринял это как часть работы. Я не стал себе накручивать, — посмотрел на нас Володя. — Да, был момент, когда у меня в Сирии погиб товарищ. Поехали они за БК и в засаду попали. Одно время было, конечно, переживание, что вот, не стало человека. Я с ним воевал вместе, а тут его не стало. Но потом я для себя сделал вывод: «Это твоя работа, твоя служба. Не ты первый и не ты последний».

— Да, если на этом зацикливаться, то можно с ума сойти, — кивнул один из Володиных бойцов Комсомольск.

— Поэтому становишься каким-то хладнокровным, не обращаешь внимания на это. Тут человек убитый, там человек убитый. Ходить и ахать на это? И, скорее всего, от того, что это было очень часто и всего этого было много, я перестал обращать внимание на эти дела.

— Ну да, это становится частью работы… Да, так бывает. Ну, убили человека, что поделаешь? — продолжил Комсомольск. — Но опять же, это не одно и то же. Убийство на войне и на гражданке, — стал вслух рассуждать он. — Когда погибают люди на гражданке, в аварии или еще что-то подобное, то это совсем другие эмоции.

— А тут… Есть такая профессия — Родину защищать! — вдруг добавил Горбунок, отпивая чай. — Просто там я понял, что это моя профессия. Что мне нравится выполнять свою работу и приносить пользу. То есть кому-то нравится быть врачом, кому-то нравится разносить письма, а мне нравится приносить пользу в деле артиллерии. Я приношу пользу своей профессией и мне это приятно.

— А тебя тут сразу в арту забрали? — стало интересно мне, как Горбунок стал командовать тяжами. — Нам всем вроде в лагере говорили, что нужны только штурмовики.

— Вообще, да. На учебной базе изначально нас спрашивали: «Что мы, в принципе, умеем?» Я говорил, что в артиллерии служил. Мне ответили: «Забудь, что ты артиллерист! Здесь все штурмовики и пехота». А потом, когда мы уже уезжали, мне сказали: «По приезду скажи командиру, что ты был в артиллерии». Но, когда я приехал, уже было не до этого…

— Суета?

— Почти, — улыбнулся Горбунок. — Там одна рыба нарушила кодекс, о котором Пригожин говорил, и нам показали, что за это бывает, чтобы мы сразу ощутили серьезность компании.

— Ясно… — понял я.

— Но я все равно собирался повоевать хорошо, и вот мы с учебки, получается, приезжаем в Зайцево… — оживился Горбунок. — Я беру с собой РПГ, прихожу к ребятам и говорю: «Так, ребята! Мне надо здесь выжить! Мне надо повоевать! Куда мне там идти?» Мне говорят: «Есть Костя, Констебль». Я спрашиваю: «Как его найти?» Они отвечают: «Он сам там тебя найдет. Он всегда сам за пополнением приходит и сам лично водит всех на передок».

— Это командир их?

— Командир передка, — уточнил Володя. — Вот он приходит и ведет нас на передок, а я с РПГ! Устал его таскать. А тут… — Горбунок усмехнулся, видимо вспоминая свое состояние и одному ему понятные переживания. — Посередине пути командир выходит на Констебля и говорит: «Горбунка назад!» Я, конечно, испугался пиздец!

Я слушал Володю и хорошо понимал его. Армия, а потом зона были местами, где ты частично терял свободу воли и был подчинен чужой внешней силе, которая распоряжалась тобой, твоей свободой и самой жизнью. Что в армии, что на зоне, ты мог легко попасть в какую-то передрягу, потому что так кому-то было нужно. Или совсем по глупости. И, что самое обидное, не твоей глупости, а чужой. Не имея свободы в полной мере распоряжаться своей жизнью, ты терял самое главное — право на выбор. Шанс и возможность идти против системы теоретически у тебя оставался, но фактически это привело бы к серьезным последствиям.

— И о чем ты думал, пока шел назад?

— Ну, конечно, у меня паника была! Я шел и всю дорогу конвоира этого спрашивал: «Зачем командир взвода меня вызвал?» А ему, видимо, по приколу, и он мне миллион вариантов рассказал, для чего меня командир туда тащит. Один безумнее другого!

— И, что дальше? — заинтересовался я еще больше Володиной историей.

— Пришел. Командир давай спрашивать меня: «Ты служил в артиллерии? Сколько? Что знаешь?» Я начинаю рассказывать. Он послушал и говорит: «Завтра пойдешь в тяжи», — усмехнулся Горбунок, оглядывая нас. — Я думаю: «Что за тяжи? А они вот они!» — засмеялся он еще сильнее, и его наголо бритая голова блеснула, как купол церкви на солнце.

— На следующий день он подходит ко мне и спрашивает: «А где здесь тяжи?» — встрял в разговор один из бойцов Горбунка. — Я ему отвечаю: «Ты в них!» А он меня спрашивает: «А где орудие-то?»

— В моем понимании тяжи — это что-то очень тяжелое! — перебил его Горбунок. — Что мне сейчас дадут гаубицу 122-го калибра! Что она где-то там, в кустах, стоит закопанная. Или пулемет какой-нибудь здоровый.

— Я его веду к тому, что есть! — откинулся назад и ударил себя по коленкам боец.

— А там стоят два АГСа и «Корд». Больше ничего не было. Он мне говорит: «Вот это тяжи!» Я ему: «Это все? А артиллерия где? Д-30, например, должно же что-то быть…» Он говорит: «Нет такого». Ладно, думаю. Дня три-четыре я походил, это все посмотрел и говорю: «Ребята, так дело не пойдет. Мы должны приносить пользу, как минимум, штурмовикам. Зачем вы тогда такие нужны, если вы не приносите пользу?» — Горбунок оглядел всех присутствующих, и они в знак согласия со своим командиром дружно закивали. — Ну, ребята со мной согласились, и мы начали потихоньку все это организовывать. То есть я подходил к командиру со своими вопросами, со своими просьбами и говорил, что нужно для того, чтобы организовать это. И буквально, наверное, через неделю-полторы мы уже начали выходить на позиции и огневую поддержку давать с АГСа.

— Первую позицию, цепь окопов с пулеметом крупнокалиберным, недавно красиво отработали. До этого ее взять не могли пару месяцев, — похвастался Комсомольск.

— Старшина наш, Мамай, очень выручает. Что не прошу, все достает. Человек на пять с плюсом знает свою работу! — восхищенно сказал Горбунок. — В общем, потихоньку налаживаем тут все. Поинтереснее стало работать.

— Я за тебя рад, Володя.

— Спасибо! Нам даже миномет подогнали, — похвастался он. — Старенький, конечно, и раздолбанный, но все же…

Я посидел с ними еще немного, ощущая, что тут слаженная команда. Прощаясь, мы договорились по возможности поддерживать связь и встречаться. Володя стал командиром, дел у него было намного больше, чем у меня, рядового штурмовика, поэтому я не особо надеялся с ним пересечься еще.

Меня отправили с небольшой группой бойцов на позицию к Тельнику и Пикше, где я попал в группу эвакуации и встретил приятеля.

— Привет, братец! — обрадовался я Туросу. — Какие новости? Где все?

— Большинство на направлении Евмара частник штурмуют. Там и наши, и кашники уральские.

— О! Уральских я люблю. У меня и жена с Урала, и служил я с ними.

— В штурма будешь проситься? — поинтересовался он.

— Попробую…

— Этот вопрос с Тельником решать нужно, — серьезно проговорил он. — Давай, талисман тебе подгоню? Пошли, — Турос привел меня в комнату, в которой лежали маленькие детские мягкие игрушки. — Сейчас мода пошла на броник вешать. Выбирай.

— Я возьму вот этого медвежонка.

— Как назовешь?

— Умка.

— Отличное имя.

Через три дня я подошел к Тельнику и попросился о переводе к своим, которые меня уже ждали. Тельник был не против, и я собрал свои вещи, попрощался с группой эвакуации и перетек в крайний дом, где у Евмара был штаб.

Через день меня и еще нескольких бойцов Евмар распределил на правый фланг наступления, в группы для зачистки частника. Дома располагались над рекой Бахмуткой, которая в этом месте становилась шире и дальше впадала в большой искусственный ставок перед дамбой.

— Самое главное — это заранее, пока находишься на своей позиции, выявить хотя бы примерно, где может находиться противник и заранее туда отработать, — объяснял нам Евмар перед отправкой на передние позиции. — Ну и, конечно, частные дома тщательно нужно осматривать. Там куча мест, где можно спрятаться: сараи разные, гаражи, погреба, подвалы… И заранее нужно смотреть места, где по огородам придется идти. Особенно сетку-рабицу! — серьезно посмотрел Евмар на нас. — Так ее не сильно видно, а наткнешься на нее в бою, и ты — как на ладони.

Изначально я попал в группу к Химскому и быстро влился в коллектив кашников. В частнике я еще не воевал, и мне было важно понять, как работать лучше. Я наблюдал за теми, кто был здесь уже давно, и расспрашивал их, пока мы ожидали штурма на позициях. В первый день меня оставили в группе огневого прикрытия, я из дома прикрывал огнем штурмовые группы, а на следующий день уже вместе с другой тройкой пошел в штурм. В нашу задачу входил штурм большого коттеджа с тремя пристройками, которые закрывали часть обзора.

— Евмар, могут наши отработать по нему? Что-то там какое-то движение на втором этаже, — вышел на связь Химский.

— Хорошо. Огневой вал вам обеспечим, — спокойно сообщил нам Евмар, и от его голоса появилась уверенность, что все так и будет.

На тот момент, когда я вернулся из госпиталя, штурма и тяжелое прикрытие работали как единый организм. Мы — рядовые группы штурмовиков — были глазами командира. Все дома были пристреляны, и сам механизм штурма частного сектора отработан на сто двадцать процентов. Сначала дом обрабатывали из крупного калибра и РПГ, и, если мы не выявляли там пулеметного гнезда, вперед шла группа штурмовиков. На подхвате всегда были минометы и АГС, чтобы отсечь украинцам возможность подтянуть подкрепление.

С утра к нам прислали двух ДРГэшников: Бьянку и Лэда, которые должны были помогать нам прокладывать дорогу вперед, но Химский просто распределил их в нашу группу, не делая из них живую открывашку. Впереди находился опорник украинцев, который давал им прекрасный обзор и возможность эффективно обороняться. Мы с Бьянкой засели на втором этаже и работали по нему с ПК и граника, прикрывая группу Серки и Маверика. Хохлы, зажатые на цокольном этаже с окнами, отчаянно сопротивлялись, надеясь, что к ним придет подкрепление, и не сдавались. Пацаны, несмотря на сопротивление, заскочили в дом и стали контролить их. Яков внутри, а Лэд, я, Атлантик и Страт снаружи.

— Окна держите! — взял на себя командование Лэд после ранения Химского, которого отправили в тыл.

— Ну, что вы там, залупочесы? — вышел на связь Евмар. — Давайте уже валите этих хохлов. Сейчас подарок вам пришлю.

Получив от него газовые гранаты из личной заначки, мы закидали ими хохлов и благополучно выкурили их из подвала. Они как слепые щенята стали выползать наверх и на карачках ползти к гаражу, где мы их и пеленали. Было уже поздно, и на радостях мы забегали и засуетились в темноте, забыв на улице выключить налобные фонари, будто этот дом стал последним оплотом обороны Бахмута.

— Фонари выключите! — опять вышел на связь Евмар. — Палитесь на всю округу. Радоваться рано, вокруг полно пидоров в домах!

— Принято! — ответил Лэд, и мы погасили фонари, вспомнив, что вокруг снайпера и много других желающих убить нас.

Когда мы брали опорник в каком-то доме, мы сразу же распределяли сектора обороны и старались в течение первых суток просто выжить. Это была обычная хохляцкая тактика, которая не менялась с начала войны. Как только они теряли дом или опорник, по этому месту тут же начинали насыпать из всех видов тяжелого вооружения, стараясь стереть его с лица земли. По мере наступления темноты, стрельба становилась тише, и мы приступали к работе по укреплению обороноспособности дома: минировали пути возможного подхода, закладывали окна и укрепляли направление со стороны, где был противник. При этом храбрецы и герои из групп подноса и эвакуации старались затащить к нам БК, воду и питание и вытащить трехсотых. Так было и в этот раз.

— Может, не будем сильно укрепляться? — предложил совсем зеленый вэшник, который только прибыл на передок.

— Братан, мы и сами не знаем, сколько нам тут куковать, — стал я объяснять ему положение дел. — Мы можем тут полдня пробыть, а можем и целую неделю. Поэтому, всякий раз тебе просто нужно относиться к каждой позиции как к месту, где ты можешь остаться жить.

— Ясно… — нехотя согласился он, не понимая, что «пот экономит кровь». — Этим вон хорошо… — кивнул он в сторону группы эвакуации, которая отдыхала, притащив нам все необходимое. — Сидят, чаи гоняют.

— Братан, главное ты им про это не говори, чтобы ебальник тебе не набили. Эти пацаны постоянно на открытке. А если нужно, вместе с нами и на закрепе тут сидят, и в штурм могут сбегать. У них потери в разы больше, чем в штурме.

— Понял-понял… — замялся он. — Я так… просто.

— Давай, пока темно, укрепимся получше и отдыхать будем. Хватай этот шифоньер. Сейчас им заделаем окно, чтобы одноглазый нас не видел. Да и вообще. Может, тот дом пустой, а может, в нем укропы сидят и только и ждут, чтобы мы немного расслабились. Война в частнике — это слоеный пирог. Выжить хочешь?

— Конечно.

— Тогда, делай то, что мы тебе говорим, братан.