Возвращаясь из госпиталя, мы проехали обычным маршрутом: Клиновое — Зайцево — Опытное. За время моего отсутствия взвод очень сильно продвинулся, забрав все Опытное, и стоял на административной границе Бахмута. По прибытии на школу, меня распределили в группу эвакуации. Чтобы скоротать время, я стал перебирать аптечку. Закончив с ней, я разобрал и почистил автомат, подтянул еще раз все ремешки и прошелся по подвалу. Остановившись у отделения, в котором располагались медики, я стал наблюдать за работой главного медика Доктока. Судя по его действиям и действиям его помощников, работа у них была отлично налажена. С одной стороны мне хотелось включиться в привычный ритм работы врача и опять почувствовать себя в своей стихии, но с другой — я не хотел весь свой оставшийся контракт провести здесь в подвале. Я попросил недостающие мне препараты и доукомплектовал свою аптечку. Внутри меня боролись врач и боец:

— Здесь бы я мог принести намного больше пользы… — подал в моей голове голос доктор.

— Ты не за этим сюда ехал! — резко отрезал мой внутренний боец. — Ты ехал воевать и уничтожать врагов!

— И? Все равно оказался в госпитале. Все равно делал то, что больше всего умею — лечил пацанов.

— Давай так… Если судьба так сложится, то опять будешь лечить их. А если нет, то будем воевать. Твои знания где угодно применять можно.

— Хорошо. Договорились, — опять слился я в одну личность, найдя компромисс внутри себя.

Днем нас послали забирать раненых в комплекс многоэтажек, которые все называли «Ешками». Мы, петляя между домами, добрались до крайней позиции в частном секторе и сели на минуту передохнуть перед рывком к ближайшей из «Ешек». Впереди простиралось открытое поле с окопами, справа над ними нависала одноподъездная разрушенная пятиэтажка. Остальные выходили сюда торцами. Выглядели они как постапокалиптические бетонные башни, в которых зияли проломы, проделанные артой и минометами. Чтобы добраться до них, нам, как доктору Айболиту, нужно было преодолеть и горы, и кручи, и открытку, на которой нас могли накрыть из АГС; такой вот непростой был путь в местное Лимпопо.

— В крайнем к шоссе доме четыре трехсотых. Выдвигайтесь и вытаскивайте их, — пришел приказ от Обиды по рации.

— Принято, — ответил заросший волосами широкоплечий мужик, старший нашей группы. — Впереди метров сто открытки. Бежим быстро. Тут летит все, что можно. Пошли! — резко скомандовал он, и мы побежали.

Я был в относительно хорошей физической форме и сразу набрал быстрый темп. Тело, заряженное адреналином, подхваченное автопилотом мозга, понесло меня как скоростной болид в направлении дома напротив позиции. Я чувствовал себя пассажиром, с интересом и ужасом наблюдавшим, как мимо меня пролетали препятствия и картины местного пейзажа. Сзади я слышал тяжелое дыхание остальных и держал курс на ближайший к нам подъезд, рядом с проломленной стеной. Вокруг было шумно, эти звуки войны заглушались лишь ветром, свистящим в ушах. «Уже почти… Совсем чуть-чуть… Есть!» Забежав внутрь, я уперся руками в колени и стал глотать воздух, пытаясь восстановить дыхание.

Раненые находились в ближайшей комнате и уже были готовы к эвакуации. Как только я отдышался, сразу приступил к их осмотру и оказанию помощи. Двое из них имели ранения средней тяжести, а двое других — легкой, и даже могли сами передвигаться. Мой внутренний доктор брал свое, хотел я этого или нет. Я сделал им обезболивающие уколы хирургической «тройчаткой», которая была в разы сильнее любых наркотических обезболов, и перемотал. С «тройчаткой» я познакомился еще во времена своей практики в стационаре и видел, как под ее действием, даже с открытыми переломами, больные переставали чувствовать боль.

— Как самочувствие? — спросил я одного из них, у которого на шее болтались тактические наушники.

— Пойдет, — кивнул он. — Ты, вон, лучше Зерке помоги, он уже сутки тут отвисает.

— Всех посмотрю, — заверил я его и стал осматривать возрастного бойца с уставшим, хмурым лицом.

Назад нам бежалось еще труднее, но дорога была уже знакомой, и то, что приходилось думать не только о себе, но и о трехсотых, позволяло не так остро чувствовать опасность. Мысли о том, куда поставить ногу, как поудобнее держать носилки отвлекали и убирали часть тревоги за свою жизнь. Я еще не адаптировался и, вспоминая, что я на передке, тут же начинал прислушиваться к звукам выходов и прилетов.

Доставив трехсотых к Доктоку, я отчитался ему о характере ранений и манипуляциях, проделанных мной с ними.

— А про это что скажешь? — кивнул мне Докток на раненого, который лежал на столе и переводил взгляд с него на меня, пока мы беседовали.

— Пулевое ранение с близкого расстояния. Калибр 5,45, судя по выходу, — осмотрев рану, прокомментировал я.

— Как определил? — с удивлением и интересом посмотрел он на меня.

— Много таких видел, — вышел на сцену мой внутренний доктор. — Я врач-хирург, если говорить коротко.

— Это хорошо, — кивнул он, — идешь на направление Евмара. Он как раз просил себе нормального медика.

— Хорошо, — ответил я и мысленно отметил про себя, что судьба все расставила по местам сама.

В сопровождении двух бойцов и под их присмотром я выдвинулся на командный пункт командира правого фланга. Мне дали помещение в подвале дома, где я занялся наведением порядка, создавая себе рабочее место. Потом составил список необходимых медикаментов, передал его через группу эвакуации в школу, и на следующую ночь мне все доставили. Служба доставки «Обида, да!» работала лучше, чем все почты, с которыми мне приходилось иметь дело.

— Просто Провидение Божье! — познакомившись со мной, удивился Евмар. — Мы тут частник штурмуем, а медика нет… И тут ты.

— Все происходит в свое время, как говорится во многих важных книгах.

— Безусловно! Готовься, завтра начнется работа. Говори, что нужно, все сделаем.

— Я почти готов. Полки нужно под лекарства сделать и так, по мелочи, операционную обустроить. Доски еще нужны для фиксации конечностей, вот такие, — показал я ему примерный размер.

— Бери двух бойцов… Да хоть вот этих, — указал он рукой на бойцов, сидевших у печки в подвале. — Идите сюда. Поступаете в полное распоряжение… Э… Как твой позывной? Или имя?

— Фаиль. Каникрос.

— Короче, делаете все, что он прикажет, как будто это я вам приказал! — строго посмотрел он на них. — Ясно?

— Да, командир, — ответил один из них.

— Выполнять! — сухо скомандовал он и с улыбкой посмотрел на меня. — Видишь, как в армии все решается быстро.

— Я знаю. Сам из структур, — кивнул я.

— Бля! Тогда сработаемся.

Уже на следующий день ко мне поступило шестнадцать человек из групп, которые штурмовали частник. Началась стандартная работа медика в желтой зоне. Группы эвакуации и сами бойцы, находящиеся в непосредственной близости от противника, при ранении получали первичную помощь в красной зоне и доставлялись ко мне для дальнейшей стабилизации и эвакуации в более глубокий тыл. В мои задачи входило не дать им погибнуть в дороге и максимально качественно оказать помощь, чтобы не было никаких осложнений в дальнейшем. Днем позже штурмом командовал боец с позывным Химский, и пацанам удалось закрепиться в первой линии частника.

— Каникрос, — вышел на меня командир группы эвакуации, — несем троих. Один, Химский, — тяжелый.

— Что с ним?

— Нога сильно повреждена. Мы его перетянули, но дело плохо, — понизив голос, прошептал он в рацию.

Когда принесли Химского, я тут же уложил его на стол, разрезал форму и экстренно сделал обезболивание «тройчаткой». Как только она подействовала, он перестал стонать, и я смог отвлечься на минуту, чтобы осмотреть двух других бойцов. Один был легко ранен в руку. «Этот подождет. Ничего критического», — отметил я. Второй был немного тяжелее, но пуля прошла навылет, не задев жизненно важных органов. Кровь была остановлена, признаков внутреннего кровотечения не было.

— Кто из вас в медицине разбирается? — спросил я у группы эвакуации.

— Я немного, — ответил мне двухметровый, немного сутулый боец.

— Этого нужно перевязать. А этому рану затампонировать и тоже перевязать. Если что-то будет подозрительное, сразу говори мне.

Он молча кивнул мне, и я повернулся к Химскому.

«Так… Ранение в бедро. Артерия не задета, иначе бы он давно вытек. Повезло. Очень сильно повезло ему… — мысли текли привычно и плавно, когда я работал. — Скорее всего, это осколочное ранение. Бедро задето по касательной. Перебита кость, — продолжал я осматривать рану, — нога держится на мясе. Нужно больше света. Ничего не видно».

— Эй, брат, возьми фонарик, посвети мне, — обратился я к бойцу из эвакуации.

«Ну, естественно. Еще и пережгутованный. Если снять жгут, то будет примерно две минуты, плюс-минус, чтобы остановить кровотечение. Это, во-первых, — автоматически выстраивал я структуру работы с ним. — Еще нужно вправить кость и вставить ее в шину, — кивнул я сам себе. — Шин-то нет… Хорошо, я догадался заготовить дощечки, которые мы и используем как шины для фиксации конечности», — порадовался я своей предусмотрительности.

Я залил рану «Лидокаином», чтобы заморозить ее и еще больше притупить боль, и начал медицинские манипуляции. «Зажгутован правильно… Очень близко к паховой области, чтобы пережать артерию. Тот, кто его обрабатывал на передке, большой молодец!»

Я расслабил жгут, из раны хлынула кровь. Я залил ее несколькими ампулами «Этамзилата», чтобы не колоть его внутривенно во избежание тромбирования вен, максимально закрыл ее, насколько это было возможно. Сверху с трех сторон зажал дощечками, чтобы обездвижить, замотал эту конструкцию бинтами и повернулся к старшему группы эвакуации.

— Несите его. Старайтесь, чтобы нога вообще не шевелилась! Это важно!

— Хорошо, — кивнул он.

— Спасибо тебе, братан, — прошептал Химский.

— Все будет нормально. Артерия не задета, а это главное.

Отправив его, а вместе с ним и легкораненого, который мог бегать сам, я стал заниматься третьим бойцом.

Самым плохим в моей ситуации было то, что первое время я был один. И если ко мне приносили несколько тяжелораненых бойцов, я чувствовал себя шестируким Шивой, который вынужден одновременно управляться с несколькими делами. Нужно было постоянно быть в тонусе и знать, где и что находится. Все действия должны были выполняться эффективно, последовательно и с максимальной экономией сил.

Между моей позицией и передком было метров двести, это сильно ускоряло доставку раненых и спасло жизнь не одному из них. Как я узнал позже, как только Обида возглавил эту часть взвода, он приказал вывести медиков поближе к передовой. К вечеру принесли еще пару бойцов.

— Этот тяжелый, давай его на стол, — командовал я. — Нужно его стабилизировать.

«Так, у этого как раз артерия… Внутривенно обезболить. Ослабить жгут. Залить рану «Этамзилатом». Найти и вытащить при помощи зажимов скользкую, как резинка, артерию и зафиксировать ее. Закрыть рану и перевязать его». Пока у меня не появились помощники, я падал с ног и терял эффективность.

Обработав раненых, я прилег отдохнуть и почти провалился в то состояние, когда ты уже не в реальности, но мозг продолжает еще быть в сознании и показывает тебе сюрреалистические картинки, перемешивая эпизоды из прошлого с тем, что происходило недавно, и подкидывая возможные варианты будущего. Мозг — мощнейший и очень тонко настроенный компьютер, который сильнее всего реагирует на травмы и повреждения.

— Док? Вставай, док! Вставай! — тормошил меня недавно назначенный командир группы эвакуации. — Мы бойца принесли.

— Что с ним? — пытался включиться я в реальность.

— Черепушку сзади прямо раскроило осколком! — поморщился он, как от зубной боли.

— Показывай.

Я подошел к бойцу, который лежал на животе, и осмотрел его черепную коробку. Боец был в сознании, но кусок черепа со стороны затылка, в районе мозжечка, был отколот и висел на коже. Я осмотрел мозг на наличие в нем остатков кости или осколков и не обнаружил в бело-красной массе ничего инородного.

— Что там, док? — спросил меня боец.

— Повезло тебе. В рубашке родился, — попытался успокоить я бойца, — сейчас заделаю тебе дыру, и все со временем зарастет.

— Хорошо, — хлопая глазами, ответил он, пытаясь скосить глаза, чтобы посмотреть на меня.

Я приставил ему на место отпавший кусок, висевший на коже и напоминавший небольшое окошко в мир самого сокровенного и сложного механизма, который и делает нас, по сути, личностями и людьми, и стал перевязывать рану на голове, стараясь не сильно давить на нее.

— Лежи спокойно, — безэмоционально продолжал я, чтобы не давать ему еще большего повода для тревоги, — хорошо, что в затылок, а не в лоб. Если бы лобные доли повредились, ты бы стал просто как животное. Они у нас отвечают за контроль над инстинктами, рефлексами. Убери этот контроль, и все… Никакой морали. Никакой совести. Только желание быстро и максимально удовлетворять все свои потребности!

— Так у нас полстраны так живет… — с ехидной улыбкой процедил командир эвакуации. — С поврежденными лобными функциями.

— Я бы сказал — неразвитыми. Чтобы они развивались, нужно воспитание и нормальные условия, а когда условия в семье и государстве не созданы, получается страна Шариковых, о чем нам и написал произведение «Собачье сердце» великий русский писатель Булгаков.

— То есть, если повредить эту часть мозга, то никакой совести и искры Божьей? — открыл рот командир.

— Фактически никакой, — пожал я плечами, — но религиозные деятели с такой точкой зрения будут не согласны.

— Говорил я тебе, не ходи без каски, придурок! — стал повышать голос один из бойцов, который его притащил.

— Не ори, — покачал я головой. — Там подожди, — кивнул я головой в сторону выхода.

Закончив перевязку, мы бережно переместили его на носилки и положили боком, чтобы не создавалось давление на мозг. Он свернулся в позу эмбриона и поджал ноги к животу. Было всякий раз удивительно наблюдать, как сильна наша память и как люди инстинктивно в трудных ситуациях сворачиваются в эту позу, как самую безопасную из всех возможных; позу, в которой мы провели первые девять месяцев нашей жизни. Как только его унесли, в комнату заглянул его товарищ, которого я выгнал.

— Прости, док… Нервы, — с виноватым видом заговорил он. — Пацан просто хороший. Душевный, веселый, но распиздяй… Что с ним будет?

— Пятьдесят на пятьдесят. У меня тут нет томографа, чтобы посмотреть, насколько поврежден мозг, — старался я объяснить сложные вещи на пальцах. — Когда происходит сильный ушиб мозжечковой части головного мозга, происходит кровоизлияние в мозг и нарушаются нейронные связи. Гематома может рассосаться, а может и нет. Если гематому не убрать, или она сама не рассосется, соответственно, это может вызвать торможение мозга.

— Это как инсульт?

— Совершенно верно. Поэтому жить он будет, а остальное — по обстоятельствам…

— Почему он каску-то не носил? — все не мог понять его приятель.

— Может, не повзрослел, несмотря на свой жизненный опыт, а может, просто не понимал, что такое война. Я так понимаю, — пожал я плечами, — тут таких много. Тех, кто думает, что они в войнушку играют.

— Спасибо, док.

— Береги себя. Каску носи и плиту хорошую в бронике. И боковые плиты не убирай. Там легкие, а они схлопываются от очень мелких повреждений.

— Хорошо, — кивнул он.