С утра к нам случайно забрел Стахан, которому было скучно сидеть у себя в четырехэтажке. Он путешествовал по разным точкам и общался с большим количеством бойцов и командиров, и через него всегда можно было узнать свежие новости и трассеры.

— Отлично вы тут устроились! — удивился он нашему скрупулезному подходу к оборудованию позиции, обшитой коврами, чтобы гасить тепловые сигналы.

— Да, у меня тут есть мастер особенный! Мы с ним с одного лагеря. Вилладж может из мусора ракету собрать. Смотри, какая у нас печечка!

— Отличная ракета, — стал осматривать он наше чудо-устройство. — И много тут еще народа из твоего лагеря заехало?

— Да как сказать… — задумался я, в уме подсчитывая тех, кто воюет в РВ из моей зоны. — Ну, смотри… Фремия, который у Обиды по машинам. И его два корефана Сухроб и Броча. Мы их, кстати, обоих раньше Сухробами звали. Сухроб высокий и Сухроб низкий. Высокий — это Броча. У него еще зубы золотые, — стал пояснять я.

— Всего три узбека у вас из зоны пошли?

— Может, и больше, но эти с нами в РВ попали. Они оба в эвакуации где-то. С ними Оржик. Он у них командир прифронтовой эвакуации. Вилладж и Множитель — со мной в штурмовиках были, — стал вспоминать я. — Куманек, Гиня-пулеметчик, Мещовск и Юра… Все время забываю его позывной… Но не суть!

— А Линя разве не ваш? Тоже вроде брянский?

— Точно! — стукнул я себя по лбу. — Линя и Тускан! Оба начальники в эвакуации.

— Все живы? — удивился Стахан.

— Если бы… — погрустнел я. — Ланды погиб вместе с командиром группы Старицей при заходе из Зайцево в Опытное.

— И дня не провоевали?

— Да, — кивнул я, — Коля Ортодонт на школе погиб, ВОГ в голову прилетел. И Прощер еще на позиции у Сапалера. Все, у кого брянские жетоны «К-191». И… Рамси… другу нашему, голову отрезали…

— Печально, — опешил Стахан и переключился на другую тему: — А вы у кого в учебке были?

— Да много где… У Дивана были… А после перебросили нас к Бубырю. Тоже задрачивал нас, выбивал из нас эту зоновскую херню всякую. Если какой-то из взводов плохо отстрелялся, все пятьсот человек холостили — бегали, кричали: «Ду-ду-ду! Ду-ду-ду!» Пятьдесят метров туда, пятьдесят обратно, — стал вспоминать я те времена, — тройками: сел-встал, сел-встал; в полной разгрузке. У нас даже Гиня в обморок упал. Нам тогда кричали: «У вас триста! Тяните его!» А он весит, блять, сто двадцать кило где-то.

— Нормально вас гоняли! С нами чуть бережнее были.

— А мы его тянули и с ним бежали, — поджал я губы. — Квота еще был у нас. Тот вообще! Бешенее Колониста! Но мы уже там сплотились. Ланды служил в разведке, я был разведчиком в конце службы, Саша Кордак был контрактником много лет. Он с Астрахани. И Калдан Саша — всю дорогу, как попал на передок, ездил на мотолыге.

— Нормальная команда у вас подобралась.

— Баримор еще был. Он, как и ты, с четырнадцатого воевал. Он сам с Луганска.

— Ясно… Да, были времена в учебке. Мне многое дала, несмотря на предыдущий опыт.

— Это согласен… Нам после позвонить дали, перед отправкой.

— Нам тоже. Ты кому звонил? — спросил Стахан.

— Я — сестре. Там, ты же помнишь, на скоряк все было. Много не скажешь: «Я погнал. Все, давай! Даст Бог, увидимся. Я поехал воевать». Она тоже по-быстрому: «Ну все, поняла».

— Да… — провалился Стахан в свои воспоминания. — Ладно, пойду. Тебя хрен переслушаешь! — улыбнулся он.

— Давай, Стахан, — по-братски пожал я ему руку, — заходи, если что.

С утра пацаны продолжили толкаться возле этого домика и кое-как заскочили в частник за ним. Мы в это время все вместе прикрывали их огнем и расстреливали то «Ешки», из которых по ним вели огонь, то частник, который они штурмовали. Фенело долбил из своего крупного калибра, а все остальные работали стволкой. У меня было заготовлено несколько десятков морковок с пластидом, одной из которых я попал в центральную «Ешку» так, что обвалил часть фасада и плиту, которая повисла на арматуре. Вид разрушений, которые создавали специальные морковки, бодрил меня и впрыскивал в кровь еще больше адреналина, которого было и так много. Отстреляв пять выстрелов, я обычно делал перерыв, чтобы прийти в себя, и меня сменял Вилли.

В два часа дня начала работать бригадная арта, а мы сидели и ждали, наблюдая за разрывами, когда она закончит обстрел. Зрелище было завораживающим. Если снаряд попадал в цель, на долю секунды картинка зависала, чтобы в следующую секунду дом изнутри разлетелся в щепки, осыпая вторичкой все вокруг. Великая сила разрушения, таящаяся в людях, проявлялась на войне в полной мере. Это было похоже на детские игры, когда дети в песочнице, построив красивые куличики, тут же принимались неистово топтать их ногами, смешивая песок с радостным смехом. Мы не были детьми, но делали примерно то же самое, только в более крупных масштабах. В каждом из нас на войне просыпался этот вредный ребенок, которому нравилось разрушать то, что было построено до него.

— Парижан — Флиру? Сейчас пацаны на штурм пойдут. Поддержите их.

— Принято, — буднично ответил я и пошел к своему складу боеприпасов.

Мы с Вилладжем взяли пятнадцать морковок и поднялись на третий этаж, где была удобная позиция для стрельбы с РПГ. Минус позиции был в том, что для выстрела нужно было на пять секунд выбегать на открытку и подвергать себя риску.

— Давай по очереди? — предложил я ему, и он кивнул мне.

Первый выстрел сделал он и, забежав внутрь, прижался к стене.

— Что с тобой? По ушам ударило? — заряжая гранату в РПГ, спросил я.

— Парижан… У меня чуйка. Не ходи туда и меня не заставляй. Братан! Просто поверь мне. Чуйка не обманывает, — с тоской и обреченностью в голосе стал говорить он.

— Да все будет нормально! Вилладж, мне тоже страшно, — попытался успокоить я его, на самом деле чувствуя азарт, а не страх. — Давай, я сейчас стрельну.

Я выбежал на открытку и, заметив движение в глубине одной из комнат, откуда стрелял украинский пулеметчик, запустил туда гранату. На секунду задержавшись, я увидел, что она ушла чуть правее, а пулеметчик продолжал стрелять по пацанам в частнике. Я заскочил обратно в комнату и протянул РПГ Вилладжу.

— Я не смогу, — помотал он головой. — У меня чуйка! — смотрел он на меня круглыми глазами.

— Значит, я сам! — разозлился на него я. — Там пацаны… Ты же слышишь в рацию, что их там крошат? — я достал рацию и телефон и протянул ему. — Держи!

Вилладж взял их, а я, зарядив новую морковку, осторожно выглянул из-за стены и увидел, что пулеметчик был на месте. В следующую секунду я выскочил на открытку и сделал выстрел. Граната зашла точно в комнату и взрыв прогремел в ее глубине, выбросив пулеметчика наружу с четвертого этажа. «Заебись!» — успел подумать я и почувствовал сильный удар по ноге.

Удар был настолько мощным, что мне показалось, что меня лягнула копытом лошадь. Меня отбросило назад, и припадая на одну ногу, которая отстегнулась, я быстро пополз в глубину комнаты.

— Парижан, Парижан! — услышал я как из-под воды голос Вилладжа. — Парижан триста!

На крик прибежал еще один боец, они вдвоем стали вытаскивать меня в коридор. Пока меня тащили, сознание стало меркнуть.

— Что со мной? — ошалело стал спрашивать я. — Куда мне попало?

— В ногу! Выше колена! Держись, братан! — успокаивал меня Вилладж. — Сейчас мы тебя перетянем.

Я стал чувствовать в ноге сильную боль, от которой ее свело. Я опустил глаза и увидел расплывающееся темное пятно выше колена и кровавый след, который тянулся за мной от того места, где меня ранило. Они перевернули меня на живот и попытались заткнуть огромную дыру в ягодице, в том месте, где вышла пуля.

— Что там?

— Лежи молча, — отрезал Вилли. — Вырвало кусок мяса из жопы. Артерия вроде не задета, судя по цвету крови.

Я чувствовал, как они вдвоем пытаются заделать дыру, прижимая к ней непонятно откуда взявшийся детский памперс, предварительно засыпав рану трофейным гемостатиком.

— Яйца целы? — простонал я. — Покажите мне мои яйца! — в полубреду орал я.

Я просунул руку и сжал их. Они были на месте, и мне стало хоть чуть-чуть легче.