Пробыв на школе еще какое-то время и привыкнув к относительному передку, нас стали готовить к штурмам. Пацаны уже продвинулись в трехэтажной застройке поселка Опытного и дошли до самых его окраин. Я понимал, что скоро наступит наша очередь, и с нетерпением ждал, когда мою группу выведут на передок, как выводят запасного игрока при игре в футбол или хоккей.

На следующий день, в пять утра, нас подняли и наш командир — Евмар, познакомив нас с остальными двумя штурмовыми группами, стал объяснять боевую задачу. Я немного мандражировал перед первым штурмом, в котором я должен был не просто участвовать, но еще и командовать своей группой.

Первой на штурм должна была идти группа челябинских кашников, под командованием крепкого и матерого заключенного с позывным Химский. За ними шла группа Фитимы, а справа от него должны были продвигаться мы. Фитима был молодым горячим кашником, обещавшим всем, что «будет убивать хохлов голыми руками и резать им головы»! «Погибнет! — четко прозвучало в моей голове. — Не жилец!» С чего я так решил, объяснить не получалось даже самому себе, но это ощущение было стойким и не требующим доказательств. Я как будто знал это со стопроцентной уверенностью. «Пусть живет!» — попытался сказать я кому-то в высоком небе, но предчувствие не проходило. Стало грустно.

— Смотрите, — стал показывать Евмар маршрут нашего движения в планшете, — мы здесь. Выдвигаетесь следом на точку «Г-1». Сначала ты, — ткнул он пальцем в Химского, а после вы. Заскакиваете в эти окопы с одиночным домом. Затем правее заходите в частник и там уже закрепляетесь основательно.

— Хорошо, — кивнули мы синхронно.

— Дом, по нашим сведениям, пустой. Хохлы оттуда откатились, а вот частник они будут держать крепко.

Мы приготовились, и после сильного артобстрела ребята пошли. Как только группа Фитимы отошла от нас на сто метров, мы выстроились в подъезде, чтобы выдвигаться вслед за ними. Я стоял первый, вдруг мой взгляд уперся в лицо мертвого украинского солдата, лежащего у входа в подъезд. Лицо было серое то ли от покрывшей его пыли, то ли так и выглядела кожа мертвого человека. «Дальше — смерть! — вспыхнула в моей голове пугающая мысль. — Ступлю за порог и все…» Вокруг шла война, а внутри меня разворачивался мой внутренний бой со своим собственным страхом. Наступил тот самый критический момент, когда нужно было отвечать на вопросы, которые я себе задавал: «Кто я? И на что, собственно, способен?»

— Поприще, ты где? Выдвигайся! — заговорила рация голосом Евмара.

— Принял! — ответил я, боясь, что по голосу будет ясно, как мне страшно. — Все! Пацаны! Собрались! — стараясь говорить бодро, подал я команду. — Пошли! — перепрыгнув через труп мертвого украинца, я побежал вперед.

Петляя, мы добежали до дома, одиноко стоявшего посреди поля, и запрыгнули в окопы, которыми он был окружен. Слева от дома шла непрекращающаяся стрельба.

— Где Фитима и его группа? — спросил я бойца из группы Химского.

— Левее дома пошли.

— Зачем? — удивился я, четко помня приказы Евмара заходить в частник справа.

— Да кто его знает? Перепутал, наверное. Их там зажали теперь. Выползти не могут.

Я решил, что нужно помочь группе Фитимы оттянуться назад и стал организовывать прикрытие.

— Гаруфа, давай со своим пулеметом оттуда крой их, а мы все прикроем их отсюда. Шайот, бери левый фланг.

— Как скажешь, братан.

Мы выдвинулись немного вперед и шквальным огнем начали покрывать сектор. Я связался по рации с Фитимой, мы договорились, что они будут отползать и вытаскивать своего трехсотого, пока мы их прикрываем.

— Поп, — окликнул меня Шайот, — над нами птичка! — показал он пальцем на небо.

— Жопа! — вырвалось у меня перед тем, как я лег на спину и стал стрелять по ней, пытаясь сбить.

Боковым зрением я увидел, как Фитима встал на одно колено и тоже стал стрелять по ней. Внезапно он схватился за шею, из которой мелкими брызгами полетела кровь, и завалился на бок. К нему быстро подполз боец из его группы и стал осматривать его.

— Фитима — триста! — закричал он, пытаясь руками зажать ему рану на шее.

— Тащите его в дом!

Он, как нас учили в тренировочном лагере, схватил его за лямку броника и потащил за собой. Фитима задергал ногами и, сделав несколько хаотичных движений, затих.

— Уже все!.. — крикнул боец, тащивший его. — Двести. Вытек.

Нам повезло, что птичка была без сбросов. Я оттянул свою группу вместе с бойцами Фитимы назад, взяв над ними командование. Нужно было действовать согласно плану, и мы с Химским решили поделить поле боя на две части. Одну забрала его группа, а вторую мы.

До первой линии домов было сто метров открытой местности с торчащими из земли пнями вырубленной рощи. Как только мы попытались продвинуться, оттуда по нам открыли интенсивный пулеметный огонь. Петляя как «ванька-встанька», я бежал вперед и смотрел на дом впереди. Подбежав к нему первым, Шайот закинул гранату в окно и, засунув автомат в дверь, простреливал коридор.

— Держу! Заходим! — крикнул он. Стреляя перед собой, я заскочил в дом и стал держать коридор.

День был очень-очень длинным. Я и раньше подозревал, что время напрямую связано с концентрацией событий и интенсивностью переживаний, произошедших за некий отрезок времени, но в этот день я узнал это на практике. Каждое мгновение этого настоящего первого дня на войне было наполнено до предела ситуациями, угрожающими моей жизни и жизни вверенных мне бойцов. Я должен был не погибнуть сам и принимать жизненно важные решения, которые могли или убить моих братьев, или помочь им выжить.

После того, как мы зачистили дом, нам нужно было продвигаться дальше, и на свой страх и риск мы вышли наружу. Я стоял за углом и поливал по-сомалийски из автомата, пытаясь подавить огонь украинцев, засевших в доме напротив. Они в ответ прицельно били по моему углу, от которого отскакивали куски штукатурки и шлакоблоков.

— Граната! — закричал Шайот, прыгнул на меня, повалил на землю, прикрывая своим телом.

После разрыва мы подорвались и, непрерывно стреляя, перескочили к следующему дому. Закинув внутрь по гранате, мы резко заскочили внутрь и зачистили эту двухэтажку. Дом, к нашему счастью, оказался пустым и подходил для обороны.

— Халахуп! — стал кричать я, высунувшись из окна в нашу сторону. — Давай к нам! Нужно из РПГ отработать!

— Бегу! — заорал басом наш 120-килограммовый детина и выбежал к нам.

Не успел он сделать и пяти шагов, как в него сбоку из многоэтажек прилетела пуля, и он рухнул как подкошенный. Не понимая, что произошло, он попытался подняться, но не смог. На лице его отразилось недоумение, перемешанное с испугом.

— Мужики, мне ноги отстегнуло! — закричал он. — Ничего ниже пояса не чувствую!

— Черт! Лежи, где лежишь! — выкрикнул я и вместе с Шайотом подбежал к нему.

Навстречу нам из дома выдвинулись два человека, мы подхватили его и затащили обратно. Я осмотрел его и понял, что пуля попала в район позвоночника.

— Что там? Я ног не чувствую! — сильно переживал он.

— Лежи спокойно! — прижал я его к земле, понимая, что ему нельзя шевелиться. — У тебя шок! — соврал я Халахупу, чтобы он немного успокоился.

Я оставил его на пацанов, взял с собой несколько человек, РПГ и вернулся в частник.

Мы пытались проскочить дальше, но не могли. Украинцы оборонялись умело и мужественно. Они крепко сидели во второй линии домов, пулеметным и автоматным огнем пресекая все наши попытки продвинуться. Помимо этого, по нам постоянно летела арта, мины и морковки из РПГ. По мере того, как выбывали бойцы, к нам закидывали новых. С одной из групп пополнения пришел Кутырь.

Война объединяла и делала людей разной веры, национальности, идеологии ближе, потому что каждый из нас понимал, что мы друг от друга зависим. Тут нет других, кого ты можешь выбрать себе в друзья-приятели. Тут есть только те, с кем свела тебя война. И от каждого, кто с тобой рядом, кто прикрывает тебе фланги и спину зависит, будешь ты жив, вытащат тебя в случае ранения или нет. Поначалу, когда мы приехали, нас спрашивали: «Вэшник или кашник?» Первые разы я даже не понимал, что это значит. Через день мне разъяснили, что кашники — это проектанты, номер жетонов которых начинался на букву «К». У вэшников были другие жетоны, начинавшиеся на букву «В». Но все эти детали имели значение только до первого боя, в котором становилась важна не буква, а то, кто ты по жизни. Трус или боец. Готов ты работать в группе или беспокоишься только о своей шкуре. Вторым из бывших заключенных, с кем я близко сошелся помимо Лэмы, был Ринат Кутырь. Он был в одной из групп кашников, которая тренировалась вместе с нашей группой. Как и мы, все они были нулевыми и не имели боевого опыта. С Ринатом у меня сразу сложился хороший дружеский диалог с душевными беседами.

После нескольких неудачных попыток зайти в частник, остатки моей группы оттянули назад на передислокацию. Группа Химского, заняв несколько домов, осталась держать позиции и прикрыла наш отход.

— Коня или чифира? — спросил меня Кутырь, когда мы добрались в тыл.

— Чифир я по зоне еще знаю, а про коня впервые слышу. Что за зверь?

— Да это коктейль, — усмехнулся Кутырь, — чифир с кофе и сгущенкой.

— А сердце не выскочит? — недоверчиво покосился я на него.

— Да оно тут от адреналина быстрее выскочит, — парировал Кутырь.

— Тогда давай…

Кутырь налил мутной жидкости, напоминающей столовский какао, и протянул мне. На вкус напиток был сладким и тягучим, как кисель. Мы распили с мужиками одну железную кружку, передавая ее друг другу. Через десять минут у меня широко открылись глаза и появилась повышенная словоохотливость. Я слушал их рассказы про зоны, этапы, тюрьмы и просто жизнь между посадками и рассказывал им про случаи из моей работы в женской колонии. Мы грубо шутили и ржали своим шуткам, как кони. «Так вот почему этот напиток «конем» называется», — осенило меня. В конце мы сошлись на том, что сотрудники ГУФСИН — это те же зеки, только сидят они бессрочно и с другой стороны забора.

— Спасибо за коня! Сколько лет в зоне проработал, а не знал про этот нектар!

— Ну, мы тебя, братан, еще не такому научим! — заржали они. — С кем, как говорится, поведешься…

— Может, и я вас чему-то научу.

На следующий день мы опять стали готовиться заходить в частник, чтобы усилить и поддержать группу Химского. Когда настало время выдвигаться, я подмигнул мертвому хохлу, который так и лежал недалеко от выхода из подъезда, и с легкостью перепрыгнул через его тело. Мы опять добежали до домика, окруженного окопами, немного передохнув, выскочили оттуда и через открытку побежали в первые дома частника.

— Давай, быстрее! — крикнул я нашему пулеметчику Гаруфе, который на секунду замешкался.

— Бегууу…

Взрыв прозвучал где-то слева от нас, меня отбросило назад. В руку с левой стороны сильно ударило в нескольких местах. Боль была тупой, как будто по руке несколько раз ударили молотком. Падая, я увидел, как тело Гаруфы тоже летит в сторону. «Конец?» — успел подумать я. Пацаны бросились к нам, подхватили под руки, потащили обратно.

— Поприще — Евмару?! Поприще — Евмару?! — настойчиво вызывал меня по рации командир.

— Я триста! Гаруфе тоже ногу разорвало. Нас размотало.

— Херово!

Нас вытащили на позицию, откуда мы стартовали, и передали группе эвакуации.

— Поп, что случилось? — услышал я знакомый голос Лэмы.

— О! Ты уже здесь?

— Да, только привезли. Сейчас с группой туда пойду, — кивнул он в сторону частника.

— Всего четырнадцать дней и уже ранение. Я надеялся, что повоюю подольше.

— Главное, что живой.

Мы перекинулись с ним несколькими фразами и договорились, что я постараюсь обязательно вернуться в РВ. Я понимал, что на войне все непредсказуемо и после госпиталя я поеду туда, куда меня отправят. Понимал я и то, что за то время, пока я буду в госпитале, жизнь Лэмы тоже не будет стоять на месте, но мне хотелось верить, что мы встретимся.

Нас дотащили до точки, где погрузили в рыжего цвета «Москвич» с эмблемой «Такси Бахмут», и отвезли в Зайцево, а оттуда отправили в госпиталь. Через два дня туда привезли и Лэму с ранениями средней тяжести. Из нас сформировали команду и отправили, как вэшников, долечиваться в Россию.

— Ха! Вместе приехали и уезжаем вместе, — морщась, сказал Лэма.

— Ну и хорошо, — кивнул я ему. — Хоть повоевать успели. Уже не стыдно.

— Да… В кино и новостях война совсем другая…