На следующий день, утром, нас всех собрали в подвале, и туда спустился Тельник.

— Пацаны, ваша задача прикрыть наши группы, которые должны захватить, зачистить окопы в полях и забрать там несколько зданий, — четко произнес он. — Вопросы есть?

Мы молча пожали плечами и выдвинулись на позицию на первом этаже. Прямо перед нами находился детский садик, но он не мешал видеть поле и далекие, еле различимые, окопы противника.

Работа в группе прикрытия была, с одной стороны, не сложной, с другой — довольно опасной. Вэсэушники тоже были упорными бойцами, а школа была хорошо пристреляна, поэтому они постоянно долбили по нам из всего, что было в наличии, и, попадая, разрушали наши огневые точки, выбивали бойцов.

Определив сектора обстрела и заранее подготовив много магазинов и зарядов для РПГ, мы рассредоточились у северной стены школы и по команде открыли шквальный огонь по их позициям, до которых было несколько сотен метров. Как только началась стрельба, я перестал что-либо слышать из-за невероятного шума и ощущения всемогущества. Мне казалось, что в таком стрелковом аду не мог выжить никто! В тот же момент хохлы открыли ответный огонь, и одна из мин упала близко к соседней стрелковой ячейке, разбросав пацанов.

— Рука! Рука! — заорал кто-то слева от меня. — Я — триста!

Продолжая стрелять, боковым зрением я увидел, как его потащили назад, в сторону лестницы в подвал, а на его место тут же встал другой боец.

В нашей группе мы с Федотом, постоянно меняясь, вели огонь, а третий сидел и заряжал патроны. Почти каждые пять минут мы подкрепляли автоматный шквал выстрелом из РПГ. Мне казалось, что так продолжалось целую вечность. Крики, взрывы, щелканье пуль и стрелкотня наших автоматов создавали музыку боя, в которой я забыл обо всем, что меня тревожило и беспокоило. Все вытеснила простая цель — стрелять по окопам. Я останавливался только для того, чтобы поменять рожок. Вытащить. Вставить другой. Передернуть затвор. И нажать на спуск. Я бил короткими прицельными очередями и видел, как гильзы выскакивают из моего автомата и улетают куда-то в сторону.

Впереди мелькали маленькие фигурки наших бойцов, небольшими перебежками подбиравшихся к окопам. Это было похоже на кино про войну. Они то исчезали среди серого пейзажа, то вновь появлялись, чтобы сделать очередную перебежку уже ближе к хохлячьим позициям. Наконец, двое из них подобрались к окопам достаточно близко. Я видел, как они по очереди стали бросать перед собой гранаты. В небо взвилось два дымка от разрывов и разлетающейся земли, и они рванули вперед.

— Наши зашли! — заорал кто-то у крайнего правого окна. — Не стрелять! Оттягиваемся.

Я в последний раз глянул в сторону позиций и сел, прижавшись спиной к стене. «Война — это… пиздец!» — кратко сформулировал мысль мой мозг.

— Валим! Валим! Валим! — дернул меня за руку кто-то и, подняв глаза, я увидел грязное лицо Мутуса, держащего на плече РПГ.

— А где Федот?

— Уже в подвале, я думаю.

Мы быстро доползли до лестницы и спустились вниз. Федот уже стоял у печки и размешивал кофе в кружке с водой.

— Война войной, а обед — по расписанию! — торжественно сказал он, подняв вверх ложку. — Угощайся, Риджак, — протянул он мне дымящуюся кружку. — До следующей фишки отдыхаем.

Сверху, сотрясая здание школы, привычно ухало, наполняя помещение серой пылью. После боя хотелось помолчать и прийти в себя. Меня немного подколбашивало, как это всегда бывало, когда отпускал адреналин, а Федота тянуло на базары.

— Вот откуда в человеке это все? — спросил он.

— Что все?

— Энергия эта. Силы… — Федот замолчал, ожидая ответной дискуссии, и, не дождавшись, продолжил: — Спим мы по четыре, максимум пять часов. И то — час уходит на то, чтобы заснуть.

— Не знаю… Может, в экстремальных условиях открывается это… Второе дыхание, — нехотя выдавил я, продолжая мысленно быть там, с теми двумя бойцами, которые заскочили в окопы. «Живы они или нет? Удалось им? Или хохлы успели отбиться?»

— Вот я читал одну книжку про мозг. Так там говорится, что у нас есть рептилоидный мозг. Самый древний, который все берет на себя, если прям жопа. Просыпаются древние инстинкты, и включается чуйка, — продолжал бубнить Федот. — Вот ночью тут, ну нихера же не видно, а ты безошибочно знаешь, куда идти, куда перебегать, как будто ты мышь летучая. Вы, кстати, в курсе, что мыши в темноте ультразвуком ориентируются?

— Ты еще скажи, что мы дельфины, у которых спит по очереди каждое полушарие, чтобы им не утонуть, — заржал Мутус. — Я бы вот сейчас с удовольствием превратился в медведя и поспал бы месяц.

— Вчера вот привели этих двух хохлов пленных, — вспомнил я свой разговор с одним из них. — Пацан, моего возраста. Я его спрашиваю: «А вы чего нас орками называете?» А он мне: «Да потому что по вам стреляешь… Вроде как попадаешь. А вы падаете, а потом тут же подрываетесь и бежите с еще большей яростью. Как зомби! Очень страшно. А еще страшнее — слышать, как вы орете при штурме. Мы все думаем, что вас накачивают какими-то наркотиками», — усмехнулся я.

— А на самом деле… Все просто. Дух да страх. И желание выжить, конечно, и домой вернуться. Ну, может, еще понты идейные — перед вами не фраернуться, — сдуваясь, почти прошептал Федот. — Фууух! Что-то я устал.

Незаметно к нам подошел Тельник и встрял в наш разговор:

— От лица командования, Гонга и себя лично, выражаю вам благодарность! Окопы за нами.

«Значит, получилось у них, — вспомнил я две маленькие зелено-серые фигурки. — Значит, живы».

Ночь была беспокойной, как и все ночи на передке. В темноте работать было правильнее и удобнее. Мы с Нейсоном сменились с фишки на первом этаже школы, а Литроу с Лопаритом вернулись из ночного рейда, во время которого они знатно постреляли из РПГ, засев в соседней двухэтажке, недавно занятой пацанами. С нами находился Виват, он был из одного лагеря с нашим командиром Тельником и приехал намного раньше нас. Спустившись в подвал, мы сели перекусить, и в это же время со своей фишки вернулся Федот.

— О! Здорово мужики. Как оно?

— Пойдет, — ответил Нейсон, продолжая распаковывать паек. — А у вас как там?

— Как в поговорке, — улыбнулся Федот. — Тиха украинская ночь, но сало надо перепрятать. Шебуршатся там наши бывшие родственники, украинцы.

— Да какие они нам родственники? — возмутился Виват.

— Самые обычные. Четыреста лет вместе, как-никак. Как Богдан Хмельницкий, тогдашний предводитель восстания христиан православных против притеснения поляков, помощи военной запросил у царя московского Алексея Михайловича. Так мы и побратались, — тут же включился Федот в свою любимую историческую тему, и было ощущение, как будто мы с ним продолжали беседу, которую начали еще вчера. — Да и корни у нас общие. Все, видите, повторяется. То восстание было по типу отделения Донецка и Луганска.

— Да ладно? — удивился я.

— Вот тебе и ладно. Казаки запорожские поступили на службу к нашему царю! И все.

— А дальше?

— А что дальше? Дальше война. Кто победил, тот и прав. И все четыреста лет Российская империя потихоньку двигала границу на запад да к Черному морю. Тут же не о себе думать нужно, а геополитически! — поднял палец Федот. — Масштабно!

— Тебя бы, Федот, в депутаты! — заржал я.

— Всяк сверчок знай свой шесток, — парировал Федот, но по его довольному лицу было видно, что ему понравилось, как мы оценили его политинформацию. — Мы с вами пешки в большой политической и идеологической игре. Но! — он поднял палец. — Любая пешка, как мы знаем, может стать ферзем! Так что мы тут не просто так воюем, а защищаем интересы страны. Бережем наследие предков. Империя признает только сильных правителей, как Владимир Владимирович. А дашь слабину, как Горбачев с Ельциным, и все. Набегут супостаты и откусят все по кускам, — сморщилось его лицо, и без того похожее на печеное яблоко. — За державу обидно.

— А мы, значит, благодарные потомки? Так выходит? — спросил я.

— Так и есть, — кивнул Федот. — Что Рим, что Македонская империя, что французы, что англосаксы… Немцы, испанцы… Даже инки с майя! Любая нация всегда стремилась расширить свою территорию и захватить ресурсов поболе. Но наталкивалась на другую, похожую на себя империю, и все… — конфликт интересов. А где конфликт, там стрелки, разборки, стрельба и пацанские войны, как в девяностые, только масштабы крупнее.

— Ну ты философ! — уважительно и насмешливо подчеркнул Литроу.

— Тут не нужно быть философом, чтобы видеть закономерности. Развалилось государство в девяностые, и пошел передел. Блатные, менты, бандиты, национальные группировки. «Смешались в кучу: кони, люди… И залпы тысячи орудий слились в протяжный вой!» И пока силовики наши всех не перещелкали или под себя не подмяли, была анархия. А когда победили, бизнес беспредельный под себя забрали. Ходорковского и этого… Березовского. И все! Опять порядок, какой-никакой. Справились с внутренним хаосом, и теперь великое время — справляться и восстанавливать былое величие. Это же все шахматы. Система против системы.

— Вот ты загнул, Федот! — удивился масштабам мышления старого зека Виват.

— Видите ли, молодой человек… — вдруг заговорил Федот голосом профессора. — Система, если она грамотно устроена и управляется умными людьми, всегда стремится к гомеостазу, то есть к равновесию при помощи всех имеющихся ресурсов. Вот тут, как и в Великую Отечественную, и мы, зеки, пригодились. Мы — это сила! Отчаянные, смелые, а зачастую безбашенные люди, которым нравится ходить по краю. Грех не использовать! Евгений Викторович, дай Бог ему здоровья, — большой молодец! А Владимир Владимирович и того круче!

— Да, музыканты — это первая частная военная компания, которая берет города! — с пафосом заявил я.

— Плохо ты историю знаешь… — спокойно сказал Федот, глядя мне в глаза. — Сразу видно, не любил ты читать в тюряжке да на зоне. Небось в карты шпилился, пока другие книжки почитывали? — усмехнулся он и с хитрецой в глазах, заведомо зная ответ, продолжил: — «Историю Государства Российского» Карамзина не читал? Или «Правдивую историю завоевания Новой Испании» Берналя Диаса дель Кастильо, о походе Кортеса? Или «Историю завоевания Перу» Франсиско де Хереса, о походе Писарро? А их ЧВК брали такие города и столько оттуда рыжья вытащили, что нашей, конечно, до них далековато.

— Что это они такое делали? — заинтересовался Литроу.

— Испанцы с их ЧВК целый континент завоевали! А наше ЧВК Ермака Тимофеевича — Сибирь! — поднял толстый палец Федот и помахал им перед моим носом. — Ты знаешь, браток, как все это с Ермаком началось? Не как в киношках, а по-настоящему, как оно было? Я тебе расскажу… Не торопясь.

— О! Да ты, никак, романы тискать умеешь? — восторженно произнес я.

— Романы не романы, а рассказывать умею не хуже писателей. Книг перечитано, как лет отсижено. На три университета хватит, — уверенно сказал Федот. — В семидесятых годах, это шестнадцатый век, Волга у нас гудела. Хозяйничали там воровские казаки! Да так, что царю хоть волком вой. Шли по воде как по шоссе, свои воровские законы несли. Купцов резали, стражу били, посады жгли. Да так дерзко, что даже сам царь Иван Васильевич Грозный за голову взялся. Терпел-терпел, да и послал воевод: ловить, вешать, головы сечь.

— Да ладно? — удивился Лопарит.

— Вот тебе и ладно… — передразнил он Лопарита. — И многих, скажу тебе честно, поймали. Не всех, конечно, но многих. Перевешали на крутых берегах без суда, как и полагалось тогда. А кто ушел, тем Урал-камень стал роднее родного. Вскочили на лодки и по Каме вверх, к холодной воде. Там и залегли. Думали, от царя спрятались. Ан нет, — он замолчал и, глядя в темноту ночи, собравшись с мыслями, продолжил: — В апреле 1579 года, если память мне не изменяет, к этим беглым казакам явился гонец. Не простой — с грамотой от самих купцов Строгановых. Да-да, тех самых, которые солью торговали, земли брали под себя и силу имели, не меньшую, чем у многих бояр. И власть у них была от самого царя — Ивана Васильевича! Так вот они и решили позвать вольных атаманов под свои знамена. Мол, «бросайте вы, братцы, это свое казачье воровство. Идите к нам служить. На Чусовские городки, за Каму. Будет вам и хлеб, и война, и дело великое: идти против татар сибирских, землю русскую расширять».

— Чего это они? Против царя, что ли? — опешил Виват.

— Конечно, нет! — аж подпрыгнул на месте Федот. — Царь им землю отписал от Перми до верховьев реки Чусовой. Велел крепости ставить, пушки ковать, воинов нанимать, но за свой счет. Говорю же тебе, ЧВК первую они завели. К царю приехали и стрелку с ним запросили. И давай ему в уши петь: «Мол, выручай, царь-батюшка! Кучум насел… Крыша от тебя нужна!» А царь им что?

— Что? — в один голос спросили мы с Виватом.

— Вы у меня кто? Вы у меня где? Я тут еле с немцами и поляками разбираюсь, крохи последние на войну трачу! Да татар крымских отгоняю, а вы и с той стороны меня напрягаете? Сами давайте! Вот вам ксива на дела ваши, чтобы вы сами на свои барыши действовали! — уверенно, как царь, стучал по столу Федот.

— Съехал, значит? — предположил я.

— Не съехал, а обязал. Поставил задачу! Как и перед Первым, — Федот хитро прищурился. — Пригожин-то кто?

— Кто? — не понял Виват.

— Да тот же купец! Только современный. Президент ему тоже вот дал право свое войско набирать и воевать от имени царя-батюшки во славу государства Российского!

— А! — обрадовался я. — Ясно…

— Вот тогда царь и разрешил народ на контракт брать вольный. И право, чтоб судили сами, без наместников, по справедливости. А самое главное — дал право солью и рыбой двадцать лет без пошлины торговать, но чтоб руду не добывали. Найдут — доложить. Такая грамота сейчас бы миллиарды принесла! Соль-то раньше почти единственным консервантом была. У кого соль — тот и богатый. Ты думаешь, почему тут за Бахмут этот раньше столько войн было? Соль! Нет соли — нет зимних запасов. А значит, ты двести! И вся семья твоя по миру пошла или в рабство.

— Охренеть! — Лопарит, как в кинотеатре, смотрел на Федота и жевал галету вместо попкорна.

— Вот и пошли к купцам Строгановым пять атаманов. Не потому, что от жизни воровской устали, а потому, что нутром чуяли — начинается что-то большое. Шли не к славе — к делу.

— И правда, как мы… — кивал головой Лопарит.

— Первый был Иван Кольцо. Атаман резкий, отчаянный. Его, между прочим, царские воеводы уже приговорили заочно к вышке. А он, как змея, выскользнул. Потом — Яков Михайлов, Никита Пан, Матвей Мещеряк… И, наконец, Ермак Тимофеевич. По сути, коронованные атаманы все. Не мелюзга какая-то. За каждым бригада душ в пятьдесят, а то и сто.

— То есть, Строгановы — это типа Пригожин, а Ермак — типа «Вагнер»? — стал прояснять Виват.

— Вот тут, брат, остановись. Ермак — это не просто имя. Это как молот. Он был у них старший, не по бумажке — по духу. За ним шли, как за родным. Он смотрел прямо, говорил мало, но делал все до конца. За него потом песни пели, а при жизни просто боялись и уважали.

— Ну точно — Девятый! — кивнул Виват.

— С этими людьми и началась вся та война, что до сих пор в учебниках и книгах описана. Только в книгах все гладко, а на деле — грязь по колено, кровь рекой и холод собачий, что в кости лезет.

— Все как у нас… — усмехнулся я.

— Вот так-то, брат. С воров началась Сибирь. Не бояре ее взяли — казаки вольные. Не за приказы шли — за волю. И потому победили, — выдохнул Федот.

— Ну, а дальше-то что? — вытянув голову, спросил Литроу.

— Дальше — больше. Давай чайку подварим, и я вам расскажу, как шли через Урал, как брали города, как Ермак под Иртышом стал легендой, — размеренно вещал Федот, и его голос с хрипотцой становился глубоким и вязким. — Есть у вас чаек? А то у меня уже все.

Его рассказ был не просто пересказом событий давно минувших дней. Федот имел талант, в его устах рассказ жил. Слушая его, я буквально переместился в Сибирь и смотрел кино про Ермака и его славных атаманов. Федот отхлебнул глоток из кругаля и передал его мне.

— Так вот, собрали они свою братву. Наших, татар, башкир да литовцев с немцами, которых у ногайцев из плена выкупили за их военные умения.

— Да откуда они в Сибири-то взялись? — удивился я и тут же нарвался на высокомерный взгляд профессора, разговаривающего со школьником.

— Так раньше пленных куда ссылали-то? В Сибирь!

— Понял… То есть те, кто за Ермаком шли, они были не только казаками, не только военными, но и, по сути, действительно первой русской ЧВК.

— Да-да, именно так. Их не было в списках царских воевод, но все козыри были на руках. Прямо как частная армия, если прикинуть по нынешним временам.

— Бойцы от Бога! — буркнул Виват.

— В общем, не крикливую братву взяли с собой, а такую, что с одного взгляда поймешь — здесь разговоры короткие. Порох у пацанов всегда сухой, весла крепкие, кистени верткие, а ножи кованые и точеные не хуже сабель. И пошли они: кто вольно, кто по договору. Не за царя, а за слово мужское и помилование со свободой. За возможность жить и биться по своей правде.

— Ну точно, как мы! — кивнул Лопарит.

— Дошли до Чусовой. Там Строгановы их приняли, как и обещали. Корм, одежда, огнестрел. Пищали, бердыши, ядра литые — все как положено. А главное — дело дали. Не шляться, не грабить, а готовиться. Потому как за Уралом земля чужая. Там хан Кучум сидел — татарин лютый, не дурак, хоть старый и слепой. У него и воины были, и земли богатые, и под рукой реки, рыба, меха, да такая сила, что можно было не только Сибирь держать, а и на Русь зубы точить.

— Серьезный перец! Типа Байдена американского? — уточнил я.

— Типа того… Ермак с товарищами к нему с уважением. Понял, нельзя туда, как в степь гулять. Надо умом. Сначала — разведка. Где что стоит, кто с кем в ссоре, а кто затаился. Стали собирать вести, стариков расспрашивать, языков брать. Пришли к выводу: идти надо не большой ратью, а быстро, дерзко, без оглядки. Так, чтобы враг не сразу въехал, что к чему.

— Как Гонг говорит, «на мягких лапках», — заржал Виват.

— Осенью, как только лист пожелтел, да ветры с Урала подули — тронулись они. Сели на струги, деревянные такие ладьи, длинные, пузатые, по две мачты. Оружие сложили, хлеба запасли и вперед.

— Аж мурашки, брат, по коже, — открыв рот, прошептал Нейсон.

— Лес кругом, реки ледяные, в тумане духи бродят, будто сами души погибших. И все — на веру, без карт, без гарантий, — все больше распалялся от своего же рассказа Федот. — Несколько сотен душ, больше не было. Но каждая — как булат. Ермак шел впереди, смотрел небо, слушал воду и молчал. Не любил он лишних слов. Кто бубнит — того назад, в сторожа. Кто дерзит — с тем по-мужски: в глаза, раз — и обнулил.

— Круто! — восхитился я.

— Перевалили они Урал. Вот тут и началась другая жизнь. Все вокруг стало будто чужое: трава жестче, запахи незнакомые, птицы кричат как враги на допросе. И тишина такая, что уши звенят. Но не дрогнули. Шли и шли.

— Ну ты, Федот, и мастак чесать! Тебе бы в театр, а ты вот под Бахмутом с автоматом, — восторженно вставил Нейсон.

— Не отвлекай… — с досадой прошептал я. — Кайф обламываешь.

— Дошли до Тобола, — продолжал Федот. — А за ним — Иртыш. И там уже Кучум не вытерпел. Послал против них воеводу своего Мамет-Кула. Тот и сам был волк, и людей имел злых, не хуже наших. И случилось то, что потом во всех песнях перепевали — бой не на жизнь, а на смерть. Схлестнулись наши с ними.

— Давай еще чайку? — предложил Виват.

Федот молча взял у него протянутую кружку и продолжил:

— На рассвете, пока туман еще не рассеялся, и вода была черной, будто кровь, Ермак повелел: не стрелять, пока враг не войдет в петлю. И только когда Маметов отряд сам влез как в мышеловку, тогда рванули как в последний раз. Кто жив был — тот бился. Кто пал — о том потом помолились.

— Класс история! — уважительно посмотрел Виват на Федота, как будто он и был Ермаком.

— Разбили всех. Мамета убили, остатки пустились в бег. Ермак не гнался. Знал, страх — более сильное оружие, чем сталь. Оставил тела на виду, чтоб другие глянули и поняли, кто к ним пришел.

— Психологией давил! Вот атаман! — оценил я.

— А дальше — как по писаному. Сначала одно поселение, потом другое. Кто с Ермаком, тех он не трогал, а кто против — тех в землю. Хан Кучум бежал. А Ермак вошел в его столицу, в Искер, как хозяин. Не грабил. Встал — как закон.

— И мы в Бахмут так войдем! — убедительно сказал Нейсон.

— Царю отписал: мол, взяли Сибирь. Не вру, мол, не хвастаю. Дай, батюшка-царь, грамоту да подмогу. Дело великое подняли. А царь? Царь заплакал. Серьезно. От гордости. И слугам сказал: «Вот кто Русь нашу вперед несет! Не бояре, не воеводы, а такие вот — казаки вольные, люди воровские, Ермаки!»

— А нам еще и медали обещали! — оживился я.

— Слушай дальше… Когда Ермак отбил Сибирь и посадил на страх хану знамя русское, пришла в Москву весть, долетела как птица в бурю, в Успенском соборе колокола загудели так, будто сам Архангел Михаил на Русь сошел, — глаза Федота засветились, и было такое ощущение, что он сейчас прослезится, но он сдержался. — Царь тогда, Иван Васильевич, хоть и Грозный звался, но тут будто другим стал. Смягчился. Посмотрел на грамоту, где Ермак, простой казак да бывший вор, пишет ему не за себя — за землю новую, за людей, за Русь. И сказал царь: «Эти теперь — не воры. Эти — воины государевы. Им — прощение и слава».

— Да-а! ЧВК «Ермак» — это, конечно, сила сильнейшая! — поддакнул Виват.

— Так и вышло. Те казаки, что раньше шныряли по Волге, грабили купцов, головы морочили, теперь стали служилыми людьми. Кто в бою выжил, тому амнистия. Кто пал, тому память вечная и молебен. А тем, кто дома остался: семьям, вдовам, сиротам — помощь. Много, кто не поверил сначала. А как царский указ зачли, поняли — не обман.

— А с немцами-то что? — поинтересовался я.

— Они не за веру шли — за волю. Кто за деньги, кто за надежду. Но бились на совесть. Пороха не жалели, мушкеты держали крепко. И Ермак их уважал. Он не делил по крови, делил по сердцу, — размеренно продолжал вещать Федот. — А когда победа пришла, и царь о ней узнал, то сказал: «Всем, кто был с Ермаком, — свободу». Немцев отпустил с дарами. Литвинов записал в вольные, землю дал. Кто хотел, остался в Сибири строить новую жизнь. Кто не хотел — тем дорога домой. Но с честью, не с позором.

— Счастливая история. Нам бы тоже так… Домой. На свободу! С честью и с чистой совестью.

— Отвоюем свое — так и будет, — заметил Литроу.

— Потому что война — она не про кровь, а про правду, — торжественно заявил Федот. — А впоследствии именно из таких людей и сформировалось особое воинское сословие — казаки. Вместо войск пограничных, по всем окраинам государства Российского. Но это уже другая ЧВК… Оседлая. С большими станицами. Со структурой. С выборными атаманами и с присягой царю!

— Федот, а ты и про них можешь? — с надеждой спросил я.

— Могу. Но не сегодня. Устал я уже разговаривать, — улыбнулся Федот и замолк.

— Спасибо тебе, — пожал я ему руку. — Многое стало понятнее.

— Вот, казаки дела делали, а мы тут на школе прохлаждаемся… — с досадой сказал Нейсон.

— Слушай, брат, вот что я тебе скажу про ожидание, как человек много сидевший… — на секунду задумался Федот. — Ожидание, оно хуже любого боя, но порой оно очень нужно!

— В бою ты хоть что-то делаешь, хоть как-то дышишь, а тут сидишь, как будто тебя прибили к земле ржавым гвоздем, — стал возражать ему Нейсон.

— Согласен… — протяжно начал Федот, — время порой тянется, как кишка и не рвется, как время в зоне. В этом то и смысл всех зон, — заставить тебя ждать… Дни, месяцы, годы. Сидишь и думаешь: «Ну, хоть бы что-то уже произошло!», а время только ухмыляется, и кладет тебя на лопатки, потому что у него вечность за плечами, а у тебя одна дохлая жизнь, которую ты тратишь на это сидение.

— И чем дольше ждешь, тем сильнее чувствуешь, что внутри тебя кто-то скребется, как зверь в клетке, — кивнул я.

— Сначала ты злой, потом пустой, потом вообще будто из стекла… Тронь и рассыплешься, — не замечая наших вставок, продолжал Федот. — А время идет, сука, тянется… даже когда кажется, что застыло, — Федот опять замолчал и глянул на нас. — И в этой дуэли ты всегда проигрываешь — потому что время не устает, не моргает, не спит, а ты — да.

— К чему ты клонишь? — спросил Нейсон. — С вами пересидками всегда трудно общаться. Вы же всегда издалека заходите. Что строгачи, что особики! — улыбнулся он.

— Потому что лет за плечами отсижено, как у тебя волос на голове, — поднял Федот палец. — Ждать — это тоже война. Только в ней никто не кричит, никто не стреляет, но мертвых после этого меньше. Ждать — это великая наука! Ждать шанс, удобный момент. Ждать, когда враг первый не выдержит, сделает ход и ошибется. И вот, когда ты поймал этот момент, считай, что ты уже наполовину победил. Война — это шахматы! Самая великая военная игра. Я бы, была моя воля, на руководящие должности брал только тех, кто хорошо умеет играть в шахматы. Или катал, кто в преферанс шпилит хорошо, или в терц с покером… Ты тут сидишь и думаешь, что наши отцы-командиры тебя тут просто так держат? А они выжидают, ходы просчитывают… А твое дело маленькое. Лясы точить, да команды выполнять. Вот к чему я клоню. Я ясно выражаю свою мысль?

— Ясно, ясно, — согласились мы с нашим политруком.