Мне не приходит в голову ничего лучше, как вновь наведаться в дом ведьмы за ответами. Слишком много смертей обрушилось на поселок, и они, словно тени, окутали улицы, и теперь стало казаться, что поселок заброшен. На столбах у каждого дома развевались длинные черные ленты, как символ скорби и словно предвестники еще большего горя.

– Идиоты… – прошипела я, рассматривая калитку дома Галины, на которой неожиданно появился защитный символ. Такой же, как на входной двери. Направляясь сюда, я не подумала, что дом может быть заперт, но мне повезло, и дверь поддалась. Она открылась с тихим скрипом, словно дом приглашал меня в свои мрачные объятия.

Я спешу, ведь, подслушав разговор Таисии и участкового, выяснила, что завтра этот дом обольют бензином и подожгут. Местные хотят уничтожить все, что было связано с ведьмой. Но мне показалось, что инициатива исходила именно от Таисии. Она серый кардинал этого поселка, в каждую трагедию влезает, будто это ее личная игра.

– Ну и вонь… – Закрываю нос рукой.

Ощущение, что повсюду трупный запах и одновременно в этих стенах скончались несколько человек. Но, на удивление, нет даже мух, которые в прошлый визит были везде. А еще в доме холодно, словно сама смерть здесь укрылась, хочется вернуться на улицу, под солнечные лучи, которые, кажется, избегают этого мрачного пристанища.

– Ладно… Все хорошо. Но что я ищу?

Я не знала, зачем пришла, но была уверена, что хоть какие-то ответы здесь найдутся. Теперь мне известно, что Галина была не в себе, и, может, обнаружу какие-то таблетки или назначения врача, чтобы понять, какое именно у нее было психическое заболевание. А может, найду… Чем там ведьмы пользуются, книгу с заклинаниями? И узнаю, как избавиться от Плачущей.

Если верить интернету, то для принудительного призыва сущности нужно провести определенный ритуал. И если Галина вызвала Плачущую, то должны были остаться хоть какие-то следы.

С самого утра меня не покидает предчувствие, что времени осталось не так много, что я следующая и до заката должна найти решение, а иначе следующее утро для может просто не наступить.

Эта сущность меня морально уничтожает, забирает самое дорогое. Я больше не верю в случайности. А еще я перестала верить своему слуху и зрению. Сегодня, кроме воды из колодца, я больше ничего не пила и не ела. И сделала это специально. Хочу проверить, появятся ли галлюцинации. Если да, то дело не в чае Таисии. Надежда слабая, но все же нужно удостовериться.

Я попыталась собраться с мыслями, чтобы не поверить в свое сумасшествие. Некрасиво копаться в чужих шкафах. По сути, я совершила преступление – проникла в чужой дом. Но меня это не останавливает. Я уверенно открываю сервант и проверяю каждую полочку, каждый ящик. Обнаружив потрепанную временем картонную коробку, я сдуваю с нее огромный слой пыли.

– Кхм… Кхм… – Я закашлялась.

Пыль оседает на моих ресницах, и я чувствую, как она проникает в легкие, но это меня тоже не может остановить. Я опустилась на пол, грязный и холодный, и начала перебирать бумаги, сложенные в беспорядке. Есть листы с уже выцветшим текстом, но все равно пытаюсь прочесть. Какие-то больничные выписки, направления и нечитаемые рецепты, но диагноз пока не находится.

– А это кто… – Мое внимание привлекает пожелтевшая фотография.

На ней с трудом, но можно узнать Галину. Женщина еще в теле, волосы не успели поседеть, и длинная черная коса вызывает зависть. Наверное, здесь ей около пятидесяти. Рядом с ней стоят несколько совсем молодых девушек, но вот что странно – лицо одной из них выжжено, словно кто-то поднес головку спички и специально зачернил. Я не фотограф, но интуиция подсказывает, что это точно не эффект времени.

– Может, это твои дочери? Вероятно, так и есть.

Я переворачиваю фото, но не вижу никаких подписей. Сама фотография будто боится произносить имена.

Продолжаю дальше изучать документы, и мне на глаза попадается лист с какими-то жирными пятнами, будто кто-то капнул на него маслом, но информация на нем может оказаться полезной.

– Вот оно! Шиз… ния, – читаю оставшиеся буквы под инициалами пациента на очередной больничной выписке. – Шизофрения. Ого.

Только инициалы не Галины. Имя пациента начинается на «М».

– Мария…

Я думаю, это диагноз Марии, той самой племянницы. Мне мало известно об этом заболевании, но помню, что его считают опасным. Конечно, все зависит от стадии, но если женщина убила собственных детей, то все очевидно.

Если рассказ Вадима правдив хотя бы наполовину, то женщину довели, как говорится, до греха. Конечно, слабое оправдание содеянному, но Мария определенно была на грани отчаяния. Она бежала от прошлого, которое в итоге настигло ее. Вряд ли бывший муж успокоился бы и оставил с ней детей, и, вероятнее всего, Мария это понимала. И мне даже жаль ее…

Я резко подняла голову, отвлекшись от бумаг. Мне показалось, что сзади скрипнула половица. Задержав дыхание, я прислушалась. В доме царила тишина, а вот на улице слышалось карканье ворон. Я вернулась к коробке, но в ней больше ничего интересного не было: старые газетные вырезки, записные книжки с поломанными страницами и шелуха, от которой веет заброшенностью.

В комнате, где стоял гроб, больше ничего полезного не нашлось. Я даже диван отодвинула. Правда, под ним валялись иглы, заляпанные чем-то черным, возможно, воском. Похоже, это элемент какого-то ритуала, только мне это ни о чем не говорит. Следующая в очереди на обыск – маленькая комната, в ней стоит шкаф, в котором я пряталась в прошлое посещение дома. В углу оконной рамы притаился огромный паук, плетущий свои сети, и от его вида по спине побежали мурашки.

В первом отделе шкафа на всех полках лежали старые вещи, которые определенно давно не стирали. Они источали запах времени, и я чихнула от очередного слоя пыли.

– Неужели ничего нет. Быть не может… – шепчу я, ощущая нарастающее разочарование.

Уверена, Галина была консервативна, а такие люди в основном хранят все на память или по принципу, что когда-нибудь пригодится. Только если кто-то не побывал здесь раньше меня и не забрал то, что могло дать хоть какую-то подсказку.

– Опа! – радуюсь, когда нахожу небольшую деревянную шкатулку под слоем одежды.

На верхней крышке когда-то был приклеен дополнительный декоративный деревянный элемент, изображающий волка. Но сейчас украшение сломано, волк потерял хвост и лапы. Шкатулка явно расписана вручную, мазки краски лежат слишком неуклюже.

Открываю шкатулку и вижу, что внутри – письма, связанные сгнившей веревкой. Как только я касаюсь ее, она рассыпается в руках. Ничего, меня интересуют только эти послания, на каждом из которых стоит дата. И письма не такие уж и старые, последнее датируется пятнадцатилетней давностью. И все они от Марии для Галины. У этих женщин одна фамилия.

Я уселась на кровать, и матрас сильно прогнулся под моим небольшим весом. Открываю последнее письмо, почерк ужасен – будто его писал ребенок, которому впервые дали ручку. Я с трудом разбираю написанное. В письме Мария сообщает, что ее лечение закончилось и она наконец может вернуться домой. А еще она пишет о своих планах забрать детей. Но письмо обрывается на полуслове, ощущение, что должен быть еще лист, но его нет.

Адрес отправления прочитать невозможно. Если я правильно помню, то больница Марии была где-то далеко отсюда. В углу листа какая-то странная красная печать, так что слов совсем не разобрать.

Я открыла следующее письмо, оно было написано за полгода до последнего.

– Мне сегодня снилась мама. Я писала ей, но она не отвечает. Почему? Она меня больше не любит? Скажи ей, что я скоро вернусь и заберу его. Он мой. Мой. Только Мой! – Я зачитываю последние строчки вслух. – Мама. Вернется сюда? Или о чем она? – спрашиваю себя, не понимая смысла написанного.

В первом письме Мария излагала свои мысли более связно. Она описала издевательства мужа и то, что заберет у него свою малышку Алису и богатыря Рому. В обоих письмах в глаза бросились слова «скоро вернусь». Значит, Мария давно строила планы. Только почему пишет, что сначала вернется, а после заберет?

– Ты хотела забрать кого-то отсюда? Но кого? Непонятно… Черт! – я подпрыгнула от испуга.

Рядом с окном стоит бочка, и на нее уселась ворона. Именно ее резкое карканье испугало меня. Такое ощущение, что она пристально разглядывает меня своими черными бусинами глаз. Глубоко вздохнув, чтобы успокоить нервы, вскрываю следующее письмо.

«… Почему ты не приехала ко мне? Почему не привезла его? Он мой, и я хочу его увидеть! Я убью ее, порежу, как свинью, если она не отдаст моего мальчика!..»

Судя по письму, Галина должна была кого-то привезти. «Ее мальчика». По телу пробежал холодок от слов, написанных Марией.

– Неужели у тебя еще был ребенок? И он жил здесь? Но почему об этом никто не знал? Или… Мне просто не рассказали. Сложно… – Мысли вслух помогают мне сосредоточиться.

Но понятнее не становится. Следующее письмо не вносит ясности, оно вообще не имеет смысла, похоже на бред сумасшедшего, буквы, не складывающиеся в нормальные слова. Похоже, в это время ее болезнь была на пике.

– Вот же зараза! – Вновь вздрагиваю от очередного карканья вороны.

Я дернула ногой, и шкатулка, стоявшая на коленях, с глухим стуком упала на пол. Верхняя крышка отлетела, и под ней обнаружилось двойное дно.

– Ух ты!

Не могу поверить своим глазам: под отлетевшей дощечкой оказался еще один конверт, а в нем – письмо и несколько фотографий. На одной из них молодая девушка, практически подросток, с младенцем на руках.

– Хм. Я уже видела этот фон. – Я подношу фотографию ближе к глазам и рассматриваю строение за девушкой. – Да ладно, это ведь одна из пристроек церквушки!

За столько лет – а видно, что фото старое, – в поселке ничего не изменилось, даже цвет пристройки остался тот же. Переворачиваю фотографию и обнаруживаю надпись на обороте, нацарапанную кривым почерком.

«Мария и прекрасный принц. Первый год жизни».

– Прекрасный принц… Вот как, значит, выглядела Мария. Красивая. Но на фото слишком молодая.

Длинная черная коса лежала на плече, переливаясь на свету, как шелк, и подчеркивала нежные черты лица. Кожа девушки была белоснежной, словно фарфор, без единого изъяна, а легкий румянец на щеках придавал ей особую живость и очарование. Глубокие выразительные карие глаза так и притягивали взгляд. Я бы никогда не сказала, что Мария больна, если бы судила по внешности.

Голова кипела. Я вроде что-то нашла, но полезным не назовешь. Взгляд скользнул вниз. Вместе со шкатулкой упали и прочитанные письма. И я увидела, как край одного из конвертов слегка приподнимался.

– Сквозняк?

Сняв кроссовку, я поставила ногу на пол. Да, действительно дует, но ветер на улице теплый, а этот какой-то ледяной. Вернув кроссовку на место, я опустилась на четвереньки и провела рукой по стыкам дощечек. Дует. Кажется, под полом пусто.

– Хм…

Из такого положения видно то, чего я раньше не замечала. Под шкафом виднелось нечто, похожее на большое кольцо и углубление. Возможно, это погреб. Нужно отодвинуть шкаф, если я хочу узнать, что там. От первой попытки я чуть не упала, ведь шкаф весит в два раза больше меня. Но адреналин бурлит в венах, и с трудом, но я сдвигаю его, а затем упираюсь руками в колени и пытаюсь отдышаться.

Я оказалась права. Передо мной открылось небольшое углубление, крышка чего-то. И одна из дощечек повреждена, дуло именно из-за этого.

– Да ладно…

Крышка поддалась с первого раза, за ней – темнота и старая, хлипкая на вид лестница, ведущая вниз. Я надеялась на какую-то яму, но передо мной открылся полноценный подвал. Вороны с карканьем взлетели с бочки, и их крики добавили еще больше мурашек на коже.

– Ну, отступать нет смысла. – Я достала из кармана телефон. – Хотя перестраховаться стоит!

Бегу в соседнюю комнату, в которой видела газету и карандаш. По сделанной ранее фотографии перерисовываю защитный символ, которым так дорожат местные, и вкладываю обрывок газеты под чехол телефона. Может, это и бред, но, надеюсь, в случае чего защитит. В такой ситуации я была готова поверить во что угодно.

– Давай, Варя, ты сильная, ты обязана докопаться до правды!

Сгнившая лестница, покрытая слоем плесени, скрипела под ногами, словно предостерегая от дальнейшего продвижения. Каждый шаг отзывался треском, который эхом разносился по темным углам подвала. Паутина невидимыми щупальцами заползала мне в волосы, прилипала к лицу и пыталась проникнуть в рот. Ненавижу ползучих, пришлось прикусить губу, чтобы не заорать от страха перед этими мелкими существами. Но наличие паутины указывает на то, что в этом месте давно никого не было. Вдавив подбородок в ключицы, стараясь не стукнуться головой об низкий потолок, я продолжала спускаться, осознавая, что подвал куда глубже, чем я себе представляла.

– Твою ж… – Сердце колотилось в груди, а я, с трудом сглотнув, опустила фонарик вниз.

Передо мной открылась устрашающая картина. В этом сыром, темном подвале кого-то держали. И судя по старым детским игрушкам, разбросанным по углам, – ребенка. Комната была маленькой, примерно три на три метра, и, кажется, будто она сжималась вокруг меня. В одном углу стояло нечто, что когда-то могло быть кроватью, но сейчас ее поглотили сырость и время. Тонкие деревяшки, истлевшие и прогнившие, едва держались на месте. В другом углу – самодельный столик из пластика, прибитый к стене, на котором примостилось несколько старых тарелок и стакан из легкого металла, покрытый ржавчиной. Стены были исписаны какими-то каракулями, которые не складывались в слова, но и не походили на рисунки – хаотичные линии, которые вызывали тревогу.

Но самое жуткое – это цепи, которые имели такую длину, что закованный в них мог дотянуться до любого угла. Я подняла одну из цепей и рассмотрела ее конец. Диаметр наручника маленький – еще один намек на ребенка, мое тонкое запястье и то кажется слишком широким для оков.

Провела светом по стенам, но остановилась, увидев, что часть кирпичей отличается по цвету. Похоже на замурованную дверь. Кирпич хоть и грязный, но явно более свежий. А в самом низу несколько кирпичей вообще выпало, и через дыру неплохо задувает.

Резко направляю свет на лестницу, и кровь стынет в жилах.

Надо мной раздается женский плач, а следом слышится треск половиц. Нет, это невозможно. На двери символ, Плачущей не пройти. Только если… за мной не проследили и не помогли этой сущности. Или же… Это то место, где ее вызвали, и никакие символы в этом доме не способны остановить тьму.

Я боюсь сделать вдох, меня трясет, как в лихорадке, сердце работает на износ, как будто пытается вырваться наружу. Но плач прекращается, и в тишине слышится лишь мой собственный страх. Только я не готова подняться. Закрыв глаза и шумно выдохнув, я пытаюсь собраться с мыслями.

– Ва-аря…

Тело немеет, в глазах за секунду собираются слезы. Меня обдает могильным холодом, а в груди нарастает безысходность. Скрип пружин дает понять, где находится источник голоса. Прямо надо мной. Я слышу скрип кровати, на которой и сама сидела каких-то десять минут назад.

Очевидно, символ Ольги не сможет меня защитить, но и столбом стоять нельзя. Я рывком подхватила с земли кирпич, и, несмотря на то что он практически рассыпался в руках, это лучше, чем ничего, хоть какое-то оружие. Я всегда боялась сделать больно другому, но сейчас речь идет о моей жизни. И если потребуется, ударю не раздумывая.

– Иди ко мне, дрянная девчонка! – раздался громкий крик, который словно разорвал тишину, и импровизированное оружие выпало из моих рук.

Я подпрыгнула и прижалась к стене, как будто она могла меня спасти. Свет фонаря дрожал, так же как и руки. Но этот грозный, истерический вопль будил в моей голове новые фрагменты прошлого. Я уже слышала эти слова. Слышала в этом доме.

Иди ко мне, дрянная девчонка.

Именно так кричала Галина, пытаясь затащить меня в подвал.

– Дрянь! Дрянь! – крики продолжались.

Сжавшись от грохота над головой, комната словно выворачивается наизнанку. Что-то тяжелое упало на пол, и пыль посыпалась мне на голову, как дождь из старых воспоминаний. Никогда прежде я не обращалась к Богу, но сейчас из моих уст вырывается молитва. Вспоминаю все слова, которые слышала от местных. Взываю не только к Всевышнему, но и к Святой Ольге. Я отчаянно пытаюсь перекреститься, но руки дрожат, как у испуганного ребенка.

Женский крик оглушает, но за ним наконец наступает тишина. Я продолжаю шептать и креститься, пытаясь найти хоть каплю успокоения. Мне холодно, но бросает от страха в пот. Осознание того, что моя жизнь может оборваться в любую секунду, вызывает приступ истерии.

– С-спокойно… Дыши… – шепчу я себе.

Сложно втянуть воздух, который кажется тяжелым и густым, как смола. Значит, Плачущая не плод моей фантазии, не галлюцинация, она реальна и прямо сейчас бродит где-то рядом. Единственным моим спасением может стать дневной свет, ведь он ослабляет все злые сущности, это не их время, и они не могут причинить достаточно боли. Но при этом она пришла за мной, она ходит по пятам, ждет момента, чтобы напасть.

Опустив свет фонаря, чтобы перехватить телефон другой рукой, я замечаю кое-что новое. Надпись на полу под слоем грязи. Кое-как смахнув ногой верхний слой, я могу прочитать написанное:

Мама Мама Мама

Одно и то же нацарапанное слово.

Я ничего не понимаю, но чувствую, что все обнаруженное имеет огромное значение. Только это значение нужно еще понять.

Мне не хватает воздуха, но я пока не решаюсь подняться. Нужно убедиться, что сущность ушла. Она довела меня до трясучки, вновь сыграла на моих натянутых нервах. И если подумать, если Плачущая действительно Мария, то она должна знать все в этом доме.

Снова перевожу свет фонаря на игрушки, часть из которых сделана из пластика и предназначена для детей до года. Совсем для крох, которые еще мало что понимают.

Могли ли здесь держать Марию? Могла ли она быть психически нестабильной с самого детства?

Я подняла куклу с большой круглой головой и протерла ее лицо пальцем. Под слоем грязи вырисовываются выколотые глаза и нарисованный нос.

– Гадость. – Бросаю куклу на пол, и голова отлетает от тела, как будто сама кукла не выдержала этого ужаса. – А это что такое?

Внутри кукла оказывается пустой, и в ней спрятана сложенная фотография. Отлетевшая голова позволила мне увидеть больше. Аккуратно разворачиваю фотографию, она, конечно, в ужасном состоянии, но кое-что рассмотреть можно.

Это большое семейное фото.

В центре – Галина, рядом – Мария, тоже с красивой косой. И здесь она еще моложе, чем на предыдущем фото. Рядом с ней – мужчина явно старше, а еще несколько девушек, и на руках одной из них – младенец. И пусть фото выцвело, понятно, что лицо женщины с младенцем изуродовано. Расцарапано.

– Хм… – Я поднесла фотографию ближе к глазам и поменяла угол света, чтобы лучше рассмотреть. – Пятно на руке?

Не понимаю, это пятно на руке женщины или грязь. Сложно сказать с уверенностью, качество фото оставляет желать лучшего. Пробую оттереть, но пятно остается. Нужно забрать снимок с собой; если покажу кому-нибудь из местных, возможно, узнаю о других людях на фото.

Сделав глубокий вздох, я начинаю подъем по лестнице.

– Боже…

Комната выглядит так же, как и кухня дедушки в момент погрома. Сущность перевернула все, что только смогла. Вещи из шкафа разбросаны по полу, а некоторые и вовсе разорваны. Повезло, что дух не опрокинул шкаф и не замуровал меня в подвале. Но поражает то, что входные двери открыты настежь и символ не тронут. Неужели моя теория о месте силы подтвердилась и в этом доме никакой символ не способен ее удержать?

Или же… Что, если символ – это простая договоренность? Что, если Ольга тоже спасовала перед Плачущей, а оберег лишь означает, что помеченные дома сущности пока трогать не стоит, и в этом, конечно, никакой магии нет?

В голове каша из мыслей…

Оглядевшись, я незаметно выскользнула на улицу и быстрым шагом направилась к дому.

– Варя?!

Почти у калитки я услышала свое имя.

– Да? – я обернулась и обнаружила Таисию.

– Ты… откуда? – прищурившись, она смотрела на меня с недоверием.

Я совершенно не подумала о своем внешнем виде, и зря. На моих волосах все еще была паутина, колени в грязи, как и руки. Да и испуг наверняка на лице написан. Уверена, со стороны я выгляжу подозрительно.

– Я… Какая разница? – у меня нет сил придумывать достойную отмазку. – Вы что-то хотели?

– Хоронить будем завтра, в два часа дня. Гроб привезут к вечеру, я помогу переодеть и переложить твоего дедушку. Но ты должна отварить крупы и подготовиться к поминкам. – Женщина сложила руки на животе.

Я опустила взгляд, и меня осенило. Всю дорогу домой меня терзала мысль, что я уже видела отметину на чьей-то руке. А теперь оно было прямо передо мной. У Таисии. На ее сморщенной коже пятно теперь не так и заметно, но оно есть. И с годами оно слегка потускнело.

– А что у вас на руке?

– Это? – Таисия подняла руку. – Ожог. В детстве неудачно помогла матери, и остался след на всю жизнь. Ты слышала, о чем я сказала? – ее голос стал более настойчивым.

Ожог…

Ничего не понимаю. Если Галина ненавидела Таисию, то почему они вместе на фото?

– Варя?

– А? Да. Я вас услышала, но поминок не будет. Не хочу видеть в доме посторонних. Кстати, а зачем вам крупа? – спрашиваю, пытаясь скрыть нарастающее волнение.

Таисия с подозрением прищуривается.

– Нужно окропить крупу кровью животного и преподнести в дар мертвым для усиления защиты. Обычно мы кладем ее вместе с покойным в могилу. Кровь найдется, как раз сегодня петуха рубить буду. Ты… ничего не хочешь мне сказать?

– А вы? – В горле встал ком, но я смотрю на женщину не моргая. – Таисия, а вы боитесь Плачущую? – Имя сущности я произношу громко и четко.

– Ты что, окаянная! – Таисия начинает креститься и округляет глаза. – Что с тобой, Варя? Тебя дьявол за язык дергает?

– Возможно. – Меня смешит эта наигранная комедия, я больше не верю Таисии. – Но вы не ответили на вопрос.

– Варя. – Женщина оглядывается и слегка наклоняется. – Ты хочешь нагнать на нас беду? Я ведь говорила тебе: мы прокляты и это наше бремя. Понимаю, в твоей жизни случилось несчастье, но ведь мы предупреждали тебя, говорили уезжать, а теперь…

– А теперь поздно и Плачущая охотится за мной, – перебиваю ее и растягиваю губы в улыбке еще шире. – Так?

Ответом мне было молчание.

– Так и думала. Тогда… ПЛАЧУЩАЯ!

Я кричу изо всех сил, и звук разлетается в воздухе, словно раскат грома.