Кофий закончился внезапно и предательски. На дне резной баночки вдруг обнаружилась пустота, такая же безрадостная, как взгляд Баюна, когда я объявила, что пирожков на завтрак не будет.

– За что, Василиса Ильинична? Мы ж не виноваты!

– Для профилактики, – буркнула я.

– Кощею пирожков не положено, вот и не печет, – ехидно отозвалось зеркало.

Но я только кулаком погрозила.

Весть о том, что я держу путь на людскую ярмарку, разнеслась по лесу быстрее, чем крик петушиный. И потянулись ко мне просители. Сказочным созданиям в мир людей строго-настрого ходить запрещено! Проблем не оберешься. Или в музее сказок запрут, или вообще… продадут как магическую игрушку.

А гостинцев хочется всем.

Первым, как водится, явился Колобок. Подкатился к крыльцу и, лукаво подмигнув, протянул записочку.

– Василисушка, голубушка, не откажи в малой просьбице! Прихвати мне, родимому, горсточку маковых зерен отборных да мешочек изюму сочного. И… – он понизил голос до шепота, – ежели увидишь где колесико позавалялось ладное, деревянное… я бы тебе был премного благодарен. А то мое, знаешь, на бездорожье пошатнулось.

– Никакого колеса! – строго ответила я. – Ты этим летом Аленку сбил на своем самокате! Она за тобой неделю по лесу с топором бегала и обещала на сухарики порубить. Снова хочешь?

Колобок тоскливо вздохнул.

– Зернышек куплю, изюма тоже, – сжалилась я.

Лебедяна, воздушная и бледная, приплыла ко мне будто по ветру.

– Сестрица, – заискивающе улыбнулась она, – купи мне, сделай милость, ленточек шелковых. Алых, как заря, и синих, как озерная гладь в полночь. И бубенчиков серебряных… Ивану-козлу на шею повешу, а то все гладиолусы, скотина такая, в палисаднике втихушку поел!

Не успела я записать, как из-под крыльца высунулась взъерошенная морда Баюна.

– Мне! – провозгласил он. – Мне, страдальцу и мученику, самое важное! Книгу новую, про… – Он зажмурился в блаженном предвкушении. – Про загадочные исчезновения мышей в масштабах царства-государства! И воблы! Целый воз воблы! Чтобы хрустко и душисто!

Список рос на глазах, угрожая превратиться в свиток, достойный царского архива. Без помощи было не обойтись. Я послала за Аленкой, своей верной подругой и единственной обитательницей леса, способной усмирить эту ярмарочную вакханалию. Но Аленка, как назло, запропастилась. Видимо, братца пасла.

Пришлось отправиться на поиски самой, и, как это часто бывает, нашла я не то, что искала. За большим дубом, у ручья, я наткнулась на Лису Патрикеевну. Она, облаченная в нелепый розовый спортивный костюм, лихо задирала ноги к голове.

– Что это ты делаешь?

– Пробежку совершаю, племяшка! Кардио! – ответила тетушка, ни на миг не прекращая своих телодвижений. – Тебе бы тоже не помешало. Мужчины, знаешь ли, нынче стройненьких любят. Подтянутых. Вот Кощей, например… – Она томно вздохнула, и в ее глазах запрыгали хитрющие огоньки. – Он ценит… активность. Говорит, скучно с теми, кто только пирожками да блюдечками занимается. Может, я скоро и вовсе Кощеевой стану, кто знает…

Меня будто осенило. Так вот почему он так оживился, когда Лиса Патрикеевна приехала! А я-то думала, в курорте дело. От этой мысли внутри все перевернулось, и я злорадно фыркнула, обращаясь уже не столько к Лисе, сколько к самой себе:

– Да кому он вообще сдался, этот Кощей! Несовременный, старомодный. Весь в этих своих костюмах. Не красивый вовсе, тощий, бледный. То ли дело столичные парни. Стильные, современные, крутые. С таким, как Кощей, ни одна девица на магэкономе не будет встречаться. Сплошные репутационные убытки!

Лиса промолчала, хотя явно еще пару секунд назад собиралась что-то сказать. Этим моментом я и воспользовалась.

– Ну, извини, тетушка, мне на ярмарку спешить. Дела, закупки…

Только вот не учит меня жизнь ничему. Иначе давно бы знала, что о планах стоит помалкивать. Хотя бы при тех, кто в них не участвует.

– И я с тобой! – встрепенулась Лиса. – Я ж едва письмо от Кощея получила, сразу к вам. Ничего с собой не захватила. Приодеться надо, подарочков прикупить. Да и помочь тебе, племяшке ненаглядной! Там ведь, говорят, и мошенников полно, а я глаз-алмаз!

Что я ни делала: отнекивалась, ссылаясь на срочность, на тяжесть предстоящих покупок, – все было тщетно. Лиса вцепилась в меня мертвой хваткой. Делать нечего – пришлось брать с собой рыжую спутницу.

Дорога до деревни пролетела в непрерывных расспросах.

– А он… то есть Кощей… сладкое любит? – приставала ко мне Лиса. – Или он, как все эти злодеи модные, на диете сидит? А про стихи… Без стихов романтики не бывает, я в журнале читала. Он сочиняет? Ну там, «ночь, улица, фонарь, аптека» или что-то подобное, с магическим уклоном?

К половине пути у меня начала трещать голова, а Лиса все болтала и болтала, рассуждая, как в лесу станет при курорте хорошо, как заживем, как бабушка вернется да обомлеет, как мы за лесом ее следили.

Я отмалчивалась, лишь изредка что-то коротко отвечая. Чем меньше я говорила, тем громче звучали мои собственные мысли. «Кощеевой» станет… Фу. Нелепость какая.

И вот наконец сказочный лес отступил, сменившись полями, а на горизонте показалась деревня, устроившая у своего въезда шумное и пестрое торжище.

Ярмарка – это был отдельный, дышащий и поющий мир. Воздух дрожал от гула голосов, ржания лошадей, звона колокольчиков и зазывных криков торгашей. Он был густым и вкусным, этот воздух – пахло свежим хлебом и пряниками, дымком от жаровен, где шипели шашлыки, сладкой патокой и терпким запахом кожи. Солнце играло на медных тазах, начищенных до зеркального блеска, и на расшитых золотом платках, развешанных для показухи.

Ряды лотков ломились от добра: тут были и горшки глиняные, от мала до велика, и вязанки бубликов на веревках, и баранки, похожие на маленькие солнышки. Рядом торговали медом – светлым, как слеза, и темным, пахнущим травами. А чуть поодаль цвел настоящий сад из платков и тканей – ситцы с алыми розами, кумач огненный, бархат, отливающий синевой.

– Ой, какая прелесть! – захлопала в ладоши Лиса и, схватив меня под руку, потащила в самую гущу толпы. – Смотри, Василисушка, какой сарафан! Тебе бы такой, очень оживит! Или, может, тебе вот этот платочек? С ним ты будешь выглядеть… ну почти как я в молодости!

Я вздохнула, сжала в кулаке свой бесконечный список и шагнула навстречу ярмарочной суматохе. Кофий ждать не будет. А с ним – и мое терпение.

Как ни пыталась я отделаться от тети Лисы, ничего не выходило. Я ныряла в шумные чайные ряды, где все гудело от споров о достоинствах каркаде против иван-чая, и вот уже ее рыжая голова появлялась из-за плеча какого-нибудь купца: «Василисушка, а вот этот сбор для успокоения нервов тебе бы не помешал!»

Я пробиралась к лотку с бусами для Лебедяны, где стекло и янтарь переливались на солнце, и тут же слышала сзади: «Ой, безвкусица! Носят такое только деревенские дикарки! В столице сейчас вот такие фенечки в моде!»

Лиса была повсюду.

Как с ней Кощей живет, он же сам себя порой раздражает?

В надежде, что городская тетушка не выдержит амбре, я свернула в ряды со скотиной домашней – место, которое Лиса, я знала точно, ненавидела лютой ненавистью.

Но и тут я просчиталась. Сжав нос изящным пальчиком с шелковым платочком и поминутно восклицая: «Фу, здесь пахнет прямо как у твоей бабушки во дворе!» – она бодро семенила за мной по пыльной дорожке.

Палатки торговцев гудели, мычали, хрюкали и кудахтали. Тут стояли коровы, задумчиво жующие заботливо подложенную травку. Там, в плетеных корзинах, копошились пушистые желтые цыплята, похожие на ожившие одуванчики. Грозные гуси, белые и серые, вытягивали шеи и шипели на прохожих, словно маленькие пернатые горынычи, что этим летом из наших яиц по вине Кощея вылупились. А чуть поодаль, в загоне, важно стояли козлы с бородками философов и глупыми вертикальными зрачками. От всего этого пахло жизнью, простой и настоящей: сеном, навозом, молоком и пылью. Совсем не так, как в городе, от которого я уже и отвыкла.

И глядя на все это, я с тоской подумала о нашем сказочном лесе. Вот он, настоящий живой мир. Но магия из него давно ушла, растворилась, выдохлась, как пар из остывшего самовара.

Эти гуси не умели говорить загадками и обращаться в важных красавиц-гусынь. Коты в домах деревенских не ходили по цепи и не говорили сказки, и уж точно не приглядывали за курятником с золотыми несушками. Козлы… козлы так и оставались козлами, но вряд ли они были заколдованными братцами, доведшими одаренных магически сестер до белого каления.

Волшебство стало слабым и редким. Его изучали на магэкономе – учили, как сохранить крохи магии да не растрачивать ее попусту. Когда я поступала, родители и смысла-то не видели отправлять меня туда. Папа так и сказал:

– Не за горами день, когда волшебство совсем исчезнет. И куда она пойдет? Сказки сочинять будет? Так у нас таких сочиняльщиков – каждый второй!

Но тут вступилась бабушка. Я, говорит, для внучки волшебства не пожалею.

Так и сбылась моя мечта. Вот только вместо казначейства магии я попала в сказочный лес. И уже не уверена, что готова с ним проститься.

Я привыкла, что мавки поют в лунные ночи, русалки катаются на гребнях волн, устроенных водяным, а говорящий кот выпрашивает пирожки и книги. Сказочный лес был последним оплотом, живой памятью о тех временах, когда для чуда не нужно было углубляться в самую чащу – оно было повсюду, как воздух.

Может, от этих горестных мыслей, а может, и правда по зову судьбы я остановилась как вкопанная, увидев в самом конце ряда, в стороне от основной толчеи, коня. Да не простого, а такого, что дух захватило.

Он был не масти, а скорее сказки, воплощенной в плоти и крови. Шерсть его переливалась, как сивое утро, покрытое инеем, и тут же отливала бурым, как свежевспаханная земля. Грива и хвост были густыми, волнистыми, цвета спелой пшеницы, и казалось, в них запутались сами солнечные лучи.

Завороженная, я подошла ближе, не в силах отвести взгляд. Осторожно, боясь спугнуть видение, я протянула руку и коснулась его шеи. Шерсть оказалась удивительно шелковистой и теплой.

– Нравится? – раздался у меня за спиной хриплый голос.

Я обернулась. Рядом стояла немолодая цыганка в яркой цветастой юбке, со старинным монисто на шее. Ее лицо было испещрено морщинами, а глаза, черные и пронзительные, словно видели насквозь.

– Очень, – честно призналась я.

– Бери, красна девица, не пожалеешь, – сказала торговка, похлопывая коня по крупу. – Конь не простой, характерный. В хозяйстве пригодится, из любой трясины вывезет. А как замуж соберешься – к милому на нем верхом поведут, со всех уголков деревни такую невесту видно будет. Вся в белом, на таком скакуне…

– Не собираюсь я замуж, – буркнула я, отводя взгляд. Рука сама собой продолжала гладить теплый бок коня.

– А это мне знать лучше, дитя мое, – таинственно улыбнулась цыганка. – Вижу я свадьбу. Не простую, а такую, какой свет не видывал. В лесу зачарованном, меж вековых деревьев. Тебя вижу, белую, как первый снег вокруг. И жениха твоего вижу…

– Кого? – тут же вклинилась в разговор Лиса, появившись словно из-под земли. Ее глаза горели любопытством. – Кто жених-то? Королевич, да? Наша Василиска королевной станет? Ну говори же, бабка, не томи!

Цыганка, взглянув на Лису, разом помрачнела. Съежилась, будто увидела не рыжую красотку, а самую что ни на есть нечисть лесную. Ее взгляд потух, сменившись обычной человеческой усталостью и даже брезгливостью.

– Вот что, девица, – резко оборвала она разговор, сунув мне в руки уздечку. – Бери коня. Даром. Он тебя ждал.

И, не сказав больше ни слова, не взяв ни гроша, она развернулась и, быстро шагая, растворилась в ярмарочной толчее, словно ее и не было.

Я осталась стоять посреди пыльного загона, сжимая в руках нарядную уздечку. Сердце стучало где-то в горле. Что же такое она увидела, взглянув на мою тетушку? И почему ее поспешное бегство было больше похоже на бегство от нечистой силы, а не от надоедливой покупательницы?

А Сивка-Бурка тихо фыркнул, склонил голову и ткнулся мягкими губами мне в плечо.

* * *

Обратная дорога из деревни в сказочный лес всегда была для меня испытанием на прочность, ведь тащить на себе приходилось видимо-невидимо! Обычно меня встречали у самой границы, причитая, как же я одна все добро дотащила. Алеша Попович обычно спрашивал:

– Василиса Ильинична, а точно нельзя с вами на ярмарку? Вы же надорветесь, такая маленькая!

Баюн совал мордочку в мешки:

– Книжки? Воблочка?

Лебедяна с кувшином холодного кваса порхала как мотылек, но нет-нет на Баюна-то поглядывала. Вдруг моток ленточек утащит? Кот ученый, а повадки – как у дворового порой.

Но все знали: как бы ни было тяжко, Василиса Ильинична без подарочков не возвращается. Всем чего-нибудь да купит.

Но на этот раз все было иначе. Во-первых, покупки я тащила не на себе, а на Сивке. А во-вторых, лес встретил нас подозрительной, гнетущей тишиной. Никакого Баюна, никакой Лебедяны. Даже птицы, кажется, притихли.

На развилке тропинок Лиса Патрикеевна наконец-то меня покинула. Она томно взмахнула ручкой, бросив на прощание: «Ну, я к Кощеюшке! Надо же ему помочь с… э-э-э… не важно, в общем!» И скрылась на тропе, ведущей к владениям Кощея, оставив за собой шлейф сладких духов.

Оставшийся путь до терема я брела одна, ведя под уздцы нового коня, и в голове вертелась одна назойливая мысль. Слова цыганки. «Свадьба в зачарованном лесу… Ты в белом… Жених…»

«Неужто и правда бабуля вернется и выдаст меня за Енисея?» – с тоской подумала я.

Мысль о короне, чего греха таить, оказалась приятной. Я представила себя в столичных палатах. Не в этом кричащем, позолоченном дворце Енисея, а в чем-то старинном, с резными сводами и гобеленами. Я – в парчовом сарафане, в кокошнике, усыпанном самоцветами, что переливаются, как слезы русалок. А вокруг – почтительный шепот: «Королева Василиса Премудрая…»

Но стоило представить рядом с собой в этой картине самого Енисея – самодовольного, вечно путающего слова и помешанного на «инклюзивах», – как все очарование развеялось.

Может, потому, что королевич был глуп и сумасброден? Или потому, что мысль о браке по расчету, даже королевскому, вызывала тошноту? А может, потому, что я, проклиная свою сентиментальность, втайне все же надеялась на брак по любви? Только где ж эту любовь-то взять в глухом сказочном лесу? Среди ворчливых богатырей, темных магов и котов-пакостников?

Но размышления о личной жизни пришлось отложить. Я дошла до терема, привязала Сивку-Бурку к резному крыльцу, занесла внутрь тюки с покупками и снова подивилась несвойственной нашим краям тишине. Лес словно вымер.

Пришлось идти к единственному, кто, несмотря на свою вечную меланхолию, мог пролить свет на происходящее. Наина вообще любила все проливать. В основном слезы, но иногда Баюн, движимый редкими приступами сострадания, приносил ей кувшин медовухи – и тогда она вскоре оказывалась под своим дубом, и слезы сменялись сентиментальными песнями о погибшей любви. Впрочем, если ты русалка, воспитанная белками, и живешь в дупле тысячелетнего дерева, надо понимать, что некоторые бытовые и эмоциональные сложности неизбежны.

Я нашла ее там, у старого дуба на берегу озера. Наина сидела на коряге, печально привалившись к стволу дерева.

– Наина! – окликнула я. – Что случилось? Где все?

В ответ русалка только всхлипнула.

Терпение мое лопнуло. Я подошла ближе и рявкнула так, что с ближайшей сосны посыпались шишки:

– Отставить слезы! Что стряслось? Докладывай!

Наина вздрогнула, подняла заплаканное лицо с огромными покрасневшими глазами и, всхлипывая, выдохнула:

– Иванушка пропал! Козлинушка на-а-аш! Козлик бе-е-едный!

– Как пропал? – не поверила я. – Он же у избы Аленки, на веревочке!

– Да нет же-е-е! – заныла Наина, размазывая слезы по щекам. – Аленка утром пошла дров нарубить… Вернулась… А на скамейке – обрывок веревки! Перегрызенны-ый! И козлика нет! Мы все ужо искали! И Баюн по крышам лазил, и Лебедяна над лесом летала, и Алеша прочесывал чащу! Ни-че-го-шеньки!

Тут до меня наконец дошло. Вот куда подевались все обитатели леса!

Я мысленно выругалась на чем свет стоит. Столько планов: и кофий новый попробовать, и Сивку-Бурку обустроить, и разобраться наконец с этими проклятыми чугунными яйцами! А вместо этого – поиски беглого парнокопытного.

Оставив Сивку-Бурку в недоумении у терема, я помчалась вливаться в поисковый отряд. Ну что ж, Василиса, добро пожаловать обратно в сказку. Где чудеса соседствуют с бытовухой, а вместо романтических прогулок – поиски сбежавшего козла.

* * *

Сумрак начал сгущаться над сказочным лесом, окрашивая стволы вековых деревьев в багровые и лиловые тона. Поиски зашли в тупик. Мы обыскали все: и густые заросли папоротника, где любили прятаться лешие, и топи болотные, где водилась нечисть разная. Ни души. Вернее, ни одного козла.

Отряд вернулся на поляну у терема, уставший и подавленный. Аленка, обычно готовая чуть что – наперевес с топором бросаться в бой, сидела на пеньке, уткнувшись лицом в ладони, и ее плечи мелко вздрагивали.

– Братец, он ведь… как ни крути… – всхлипывала она. – И хоть и козел последний, но свой, родной… Куда ж он подевался-то?

Воцарилась тягостная пауза, которую, разумеется, нарушил Алеша. Богатырь мне нравился, был добрым и надежным, но порой молодецкой удали недоставало ума…

– Так, может, его, Василиса Ильинична, Кощей съел? – спросил он.

От неожиданности я поперхнулась.

– Ну, знаете… шашлычок из молодого козленочка… с розмаринчиком…

При этом Алеша как-то не слишком скорбно сглотнул слюну. Оно и понятно: весь день по лесу рыщем.

Все невольно помрачнели. Версия, хоть и абсурдная, в общем хаосе и отчаянии казалась пугающе правдоподобной. И тут я, сама того не ожидая, вдруг резко вступилась за соседа.

– Что за ерунду ты мелешь, Алеша? Кощей – маг, а не голодный студент! У него в погребах, я знаю, запасов на три голодные зимы! И потом, – добавила я, и слова сорвались с языка быстрее, чем разум вступился, – Кощей и сам козел почище нашего Иванушки! А козлы, как известно, друг друга не едят! Это против козлиного кодекса чести!

Воцарилась мертвая тишина. Все уставились на меня с таким изумлением, будто я только что объявила о своей помолвке с лешим. Баюн от избытка чувств начал лихорадочно вылизывать лапу. С Василисой Премудрой в сказочном лесу старались не спорить. Но и соглашаться обетов не давали.

И тут произошло нечто, что заставило нас всех разом забыть и о Кощее, и о козлином кодексе. Мой новый конь, Сивка-Бурка, что до этого поодаль стоял, мирно пощипывая траву, вдруг подошел к рыдающей Аленке, наклонил свою вещую голову, ткнулся мягкими губами ей в волосы и тихо, но очень отчетливо… промычал.

И это было не конское ржание. Это было низкое, блеющее, стопроцентно козлиное:

– Ме-е-е-е-е…

Звук был настолько неожиданным и несовместимым с обликом благородного скакуна, что Аленка разом перестала плакать и уставилась на него широко раскрытыми глазами. Баюн поперхнулся собственной шерстью. Лебедяна ахнула и всплеснула руками.

Пазл в моей голове с громким щелчком сложился.

– Это то, о чем я думаю? – осторожно спросила я.

– Если ты, Василисушка, думаешь о том, что коня тебе лямого продали, то истинно так, – прогрохотал Алеша. – Ты мне торговца покажи, я ему быстро объясню, что негоже красных девиц обманывать…

– Иванушка?! Ваня! – Аленка бросилась коню на шею. – Нашелся! Ты из какого копытца опять попил, гад такой?!

Конь-козел смущенно переступил с ноги на ногу.

– Так, надо его расколдовать, – вздохнула я. – Жаль, бабушка далеко. Может, с ней по блюдечку связаться…

– Так пусть он из той же лужи попьет, что раньше, – пожал плечами Алеша. – Какая ему разница, из коня в козла или из человека?

– Может, ему конем быть нравится больше?

Сивка-Бурка снова заржал и на всякий случай спрятался за Аленкину спину.

Козел так козел. Личное дело каждого.

– Аленка! Ты где то волшебное копытце нашла, из которого он тогда, до первого превращения, напился?

Аленка, вся в слезах и соплях, утерла лицо подолом рубахи и беспомощно развела руками.

– Да я… я и не помню уже, Василисушка! Места там глухие, топи болотные… Мне Колобок тропинку показывал! Он по тем местам на своем колесике шустро передвигается!

Все взгляды как по команде повернулись к Колобку. Тот, до этого скромно катившийся по краю поляны, замер, а его румяная боковина побледнела от испуга.

– Нет! – вдруг запищал он тонким, испуганным голоском. – Не скажу! Ни за что не скажу!

– Как это не скажешь? – возмутился Алеша Попович. – Да я сейчас из тебя весь изюм повыковыряю, краюха бессовестная! Тут человек… то есть козел страдает!

– Не-е-е! Меня Кощей на гренки порежет! С чесночком и солюшкой! Если я еще раз на его земли… да других приведу…

От таких перспектив у Колобка по боку покатилась единственная соленая слеза.

Заметив, как Аленка, утирая слезы, медленно встает, а рука ее крепко рукоятку топора обхватывает, я поспешила вмешаться.

– Куплю новое колесо.

– И шкатулку музыкальную походную! Громкую!

– Ну, теперь он будет сбивать всех под музыку.

– Тихо! – Я почти потеряла терпение. – Договорились. Веди, Колобок, к копытцу. И не вздумай шутки шутить, а не то превращение в гренки станет твоей несбыточной мечтой, ясно тебе?

– Честное хлебное, Василиса Ильинична, вы иногда хуже Кощея, – пробурчал Колобок, но послушно покатился по тропинке.

Кстати, о соседе. Кто, интересно, Сивку-Бурку заколдовал?

* * *

Наконец-то выдалась возможность поработать над книгой. Кощей уж и не думал, что выпадет такой погожий денек. И все ведь удачно совпало: в глухом лесу – ни ветерка, вдохновения – хоть отбавляй, никаких тебе мелких горынычей, снова улепетывающих от разъяренного Лиха, никакого запаха навязчивых духов «Рыжая провокация».

Леший его дернул позвать Лису к себе! Он-то думал, они против Василисы объединятся, побесят Чудище да развлекутся, вспоминая давние времена. А эта, похоже, решила, что он ее из чувств великих позвал, планы на будущее строить.

А он, Кощей то бишь, планы строил известно какие: жить одному, в глуши, книгу писать да тишиной наслаждаться.

И что?

Сначала пол-леса отжали.

Потом Чудище привезли. Ходит тут, косой машет.

Потом птенцов подкинули.

Теперь вот Лиса приехала.

Дальше что? Заставят купить семиместную повозку и объявят лисиный помет в количестве пяти штук его законными наследниками?

Да он лучше на Чудище женится, чем с Лисой будущее свяжет!

Хотя лучше бы ему ни на ком больше не жениться…

Лихо, его верный помощник, услужливо принесло вслед за ним прямо в чащу резное дубовое кресло, небольшой столик и изящный кожаный блокнот. Кощей устроился поудобнее, откинулся на спинку и приготовился записывать.

«Мемуары Темного Властелина, или Почему все вокруг идиоты.

Вступление».

Он уже мысленно вывел пером: «Вся эта история почти закончилась, когда моя наглая и утомительная соседка, Василиса Премудрая (фамилия определенно не говорящая), вздумала печь пирожки…» – но задумался.

Странно как-то начинать мемуары темного мага с истории про Чудище. Странно вообще в них ее упоминать. Заново!

«Однажды Морана, богиня смерти, и муж ее Чернобог затеяли… развод».

И вдруг его отвлек едва уловимый шорох. Кощей нахмурился. Показалось. В этой части леса даже мавки боялись шалить. Он снова погрузился в раздумья.

Но шорох не умолк. Он нарастал, обрастая голосами. Сначала неразборчивым гомоном, потом – вот же черт! – отчетливым ржанием, руганью и тоненькими, до боли знакомыми мольбами.

«…да я больше не буду, Аленушка, честно-пречестно! Только не кидай меня в лужу! Кощей услышит! Он меня на фуршет пустит, в канапе!»

Кощей медленно, с наслаждением вывел в блокноте: «Глава первая. О вреде сентиментальности и пользе своевременного превращения в канапе». И прислушался. Надо же знать, для кого именно шпажки готовить.

– Думаешь, это то самое копытце? – раздался голос Василисы.

Ну разумеется. Тут не на шпажки надо насаживать, а на костер!

– А если нет? – это уже глуповато пробасил Алеша Попович. К слову, знатный богатырушка с точки зрения интеллекта.

С другой стороны – от умных проблем больше.

– Тогда он не в козла превратится, а еще в кого-нибудь. В таракана, например. Или в поганку. Это ж Кощеев лес! Тут все возможно.

– А если он просто из лужи грязной напьется? – спросил голос, принадлежавший, судя по всему, коту.

– То будет его обычный день! – отрезала Аленка. – Пей давай!

Кощей отложил книгу. Мемуары мемуарами, но такое представление да с такими действующими лицами пропускать было бы преступлением. Да и разве ж дадут поработать в тишине? Они не то что музу, нечисть лесную распугали!

Он бесшумно поднялся с кресла и так же бесшумно, словно тень, возник за спинами незадачливых спасателей.

Василиса, Алеша, Баюн, Аленка, Колобок и странного вида лошадь, сбившись в кучу, пялились на старое, наполненное дождевой водой волшебное копытце, вмурованное в землю. Колобок, бледный от ужаса, дрожал так, что с аппетитной корочки падали крошки.

Кощей постоял мгновение, наблюдая за этой идиллией, а затем осторожно кашлянул.

– Кхм-кхм.

Эффект превзошел все ожидания. Аленка взвизгнула и едва не уронила топор. Баюн с диким воплем сиганул на ближайшую елку. Его примеру попытался последовать и Колобок, но, в отличие от кота, не имел когтей и просто укатился куда-то в кусты. Василиса резко обернулась, и на ее лице застыла смесь паники и смущения.

Пока они пялились друг на друга, как два барана, Колобок, выбравшийся из шиповника, не выдержал такого сосредоточения напряженности в одном месте. Он с тонким писком пошатнулся, кувыркнулся и с тихим плеском шлепнулся прямиком в копытце.

На его месте, отфыркиваясь и тряся мокрой шерсткой, появился крошечный, размером с сапог, пугливый козлик.

– Ме-е-е?..

Воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь капаньем воды с ушей новоявленного козленка.

Кощей скрестил руки на груди и с наслаждением смотрел то на козлика, то на онемевшую Василису.

– Так тебе и надо, предатель, – с ледяным спокойствием прокомментировал он. – Предателям колеса не положены. Будешь довольствоваться копытами.

Василиса вышла вперед, подбоченясь, и ее взгляд, еще секунду назад полный смущения, теперь пылал решимостью.

– Ладно, с Колобком все ясно – сам виноват, – отрезала она, махнув рукой в сторону дрожащего козленка. – Но Иванушку ты немедленно расколдуешь! И в человека вернешь! Он уже свою повинность отбыл, достаточно с него этих превращений. И впредь такие шутки с моими подопечными больше не шути!

Кощей медленно перевел взгляд с нее на Аленку, которая замерла, будто готовая в любой момент рвануть с места. Уголки его губ дрогнули в едва уловимой усмешке.

– Это – Иван? – Кощей ткнул пальцем в лошадь.

– Только не притворяйся, что не твоих рук дело! Мы оба знаем, как ты превращения любишь!

– А еще мы знаем, как их расколдовывать. Чего к копытцу-то привела? Бери лошадь да целуй!

А Кощей к Аленке повернулся.

– Я свою часть уговора выполнил?

Аленка, побледнев, кивнула, не в силах вымолвить слово.

– Выполнил, – с наслаждением констатировал Кощей. – А ты свою… решила не выполнять?

– Какую часть?! – вспыхнула Василиса, ее голос зазвенел от негодования. – Какой еще уговор? Немедленно объясни!

Аленка, поджав губы и глядя в землю, прошептала:

– Он… он мне помог… когда Ваня совсем уж замучил… Все пироги воровал, по ночам шумел, бражку пил, насмехался… Я в отчаянии была… Пошла к Кощею. Он и направил меня к тому копытцу. Сказал, раз братец такой неугомонный, пусть в козла превратится, силу свою растратит. Но взял с меня слово… что три года и три дня я за ним следить буду, как за малым дитем, ухаживать, оберегать. А я… – голос ее дрогнул, – а я его не уберегла.

– А ну прекрати! – строго произнесла Василиса, завидев, что Аленка шмыгать начинает. – Ничего ты не виновата! Это же он! Ты в глаза его бесстыжие посмотри!

– Нормальные глаза, – пожал плечами Кощей. – Некоторым даже нравятся. Наглядеться не могут.

– На что только не пойдут особы на закате своей красоты, чтобы старость коротать не в одиночку.

– Некоторым и на рассвете бы не мешало, а то сильно злые, да, Чудище?

– Извините, – осторожно спросил с елки кот, – а мы все еще об Иванушке?

В этот момент взгляд Василисы скользнул за спину Кощея, и выражение ее лица мгновенно изменилось. Ярость и решимость сменились сначала на недоумение, а потом – на что-то острое и колючее, похожее на обиду.

Кощей, уловив эту перемену, обернулся.

По лесной тропе, грациозно ступая, шла Лиса Патрикеевна. И вела под уздцы великолепного коня – копию заколдованного дважды Иванушки. Только не было в этом коне ни капли магии, только природная, настоящая красота. Кощей и сам на коня засмотрелся, а уж он разных видывал за долгую жизнь.

Остановившись рядом, Лиса лукаво улыбнулась, встала на цыпочки и нарочито громко чмокнула Кощея в щеку.

– Спасибо за подарок, Кощеюшка! – прощебетала она. – Такого красавца я еще не видела! Буду на нем в столицу кататься, все барышни обзавидуются!

Василиса стояла неподвижно, глядя на эту сцену. Щеки ее залила краска, губы плотно сжались. Она бросила на Кощея последний взгляд – в нем было столько горького разочарования и упрека, что ему стало неуютно. А потом резко развернулась и, не сказав ни слова, зашагала прочь так быстро, что ветер взметнул полы ее сарафана.

Кощей смотрел ей вслед с искренним, неподдельным недоумением. Он проводил взглядом ее удаляющуюся фигуру, потом перевел взгляд на сияющую Лису, на покорного коня, на виновато опущенную голову Аленки.

Кажется, он что-то не понял.

– И чего это с ней? – тихо, скорее самому себе, пробормотал Кощей, в чьей душе вдруг зашевелилась смутная и почти забытая, но все же хорошо знакомая тревога.

Женщина обиделась, а он не понял на что.

Примерно так Кощей чувствовал себя в те времена, когда был женат.