– Так, значит, вы тут уже целых три года?! – выслушав историю отца, констатировал Денис. Парень присвистнул и закатил глаза, мозг все еще пытался примириться со всеми этими перипетиями временного парадокса, но это было сложно, и Громов-младший заерзал на обшарпанном кресле пассажирского сиденья двухсотлетнего ЗИЛа, видимо состоявшего все еще на ходу лишь по воле загадочных джиннов пустыни.

Константин Громов в этот момент сидел за баранкой и гнал грузовик через безжизненную и суровую марсианскую пустыню. Солнце, да и спутники-зеркала нещадно прогревали красный песок, духота стояла лютая, окна в ЗИЛе были опущены до предела, но, несмотря на задувающий в кабину ветерок, свежестью в салоне отнюдь не пахло, а пахло древностью, потом и марсианской пылью.

– А Игорек, значит, у вас кто-то вроде божества?! – вытирая липкий, стекающий со лба пот, вновь подытожил Денис.

– Да, сынок, – кивнул Громов-старший. – Местные считают его неуничтожимым джинном, пришедшим, чтобы сделать их великими. Это Гончарова придумала, и в тот момент это было наилучшим и единственным решением. Хотя оно тоже имеет свои последствия, связанные с нелегким характером нашего нынешнего лидера. Но Гончарова тот еще манипулятор, и у нее хоть и с трудом, но все же получается держать этого ублюдка в узде.

Денис вновь присвистнул.

– То есть его характер после попадания в этот гребаный мир, где нас не ждали, ничуть не изменился?

Громов-старший криво усмехнулся:

– Да, его характер стал только хуже. И самая большая проблема в том, что этот мир, как ты выразился, где нас не ждали, ему нравится. Здесь правит закон силы, и в этом мире пока еще не появился тот, кто сильнее его. Поэтому в данном зверинце он чувствует себя королем-львом и получает от этого садистское наслаждение.

– То есть он не хочет ничего менять?

– Нет, – покачал головой Константин.

– Но это, вообще, возможно? – Денис с надеждой взглянул в единственный уцелевший глаз отца. – Возможно все исправить и вернуть нас назад к точке невозврата, как когда-то хотела Юля?

– Гончарова говорит – да.

– У ёжика всегда есть план, – с облегчением вздохнул Денис, а затем вдруг призадумался. – Но тогда почему за эти три года, что вы здесь, вы так ничего и не предприняли? Ждали меня и остальных?

Громов-старший покачал головой.

– Нет, мы уже и не надеялись, что кто-то из вас найдется. Гончарова считала, что нас разбросало по Марсу и повезло лишь нам. Мы попали к людям, пусть и к группе безжалостных варваров, но все же к людям, и мы сумели себя защитить. Вы же могли угодить в пустыню, где на много дней и даже недель пути не было никого. Либо вы могли угодить к иным и не выжить или же стать рабами. Впрочем, с тобой так и вышло. Но я не терял надежды и искал. – Константин усмехнулся. – А вот то, что ты явишься в этот мир на три года позже нас, даже твоя ёжик не предполагала, хотя… – Громов-старший замолк, единственный оставшийся глаз прищурился и устремился вдаль, будто бы сосредоточившись на дороге, впрочем, кроме марсианского песка там впереди так ничего и не показалось.

– Хотя что… отец? – тут же раскусил молчание родителя Денис. – Неужто ты считаешь…

– Кто ее знает, – пожал плечами Громов-старший. – Чужая душа потемки, Денис, поэтому она вполне могла умолчать о своих предположениях. Ты ведь знаешь ее лучше, чем я, сынок, и знаешь, что ради высшей цели Гончарова способна на все, даже пожертвовать тобой.

Денис нахмурился. Захотелось возразить отцу и сказать, что Юля никогда бы так не поступила и никогда бы не пожертвовала им, но это было бы неправдой, и отец с опытом бывшего опера, да и без оного, просто с опытом родителя, тут же уловил бы лукавство в словах сына, поэтому Денис с напускной гордостью и храбростью произнес:

– И это бы было правильное решение. Но зато теперь я с вами, и вместе мы справимся.

– Хорошо, если так, – вздохнул Константин и переключил передачу ЗИЛа на повышенную.

– Отец, тебя что-то тревожит? Такое чувство, что ты ходишь кругами вокруг да около и чего-то мне не договариваешь.

Громов-старший скривился, щека под черной повязкой, скрывавшей поврежденный глаз, нервно задергалась, и он произнес:

– Да, сынок, кое-что мне искренне не хочется тебе говорить, но сказать это я обязан. Более того, уж лучше ты узнаешь это от меня, чтобы не натворить потом бед…

– Да, батя, блин! – не выдержал Денис. – Не тяни кота за его мохнатые бубенчики, а выкладывай уже наконец.

– Она теперь с ним.

– Что? Кто? Кто с кем? – Осознание слов пришло не сразу, но сознание успело все понять еще до того, как Громов-старший растолковал:

– Гончарова теперь с Богатыревым.

Красный воздушный шарик в руке у счастливого мальчишки вдруг лопнул с громким хлопком, то соседский хулиган выстрелил в него из рогатки, и еще минуту назад счастливый ребенок разрыдался от горькой обиды. Именно так сейчас можно было описать внутренний мир Дениса. Стало неожиданно больно, не физически, а душевно, но эта боль, казалось, была болезненнее даже самой страшной физической муки. «Уж лучше получить еще с десяток плетей по обнаженной спине от работорговцев, чем пережить эти четыре слова». Воистину, слова порой ранят куда сильнее любого оружия, и будто не осознавая это, а лишь стараясь поддержать, отец продолжил:

– Сынок, но одно я знаю точно, с ее стороны нет никаких чувств, она с ним лишь для того, чтобы контролировать его, иметь защиту и иметь возможность спасти мир. Все это лишь ради общего блага, сынок. И это жертва – самая настоящая жертва с ее стороны, которую любящему человеку оценить поистине невозможно.

– Да, я понимаю, отец, – глядя на проносящиеся за окном ржавые барханы, так сильно напоминающие рыжие Юлины волосы, сухо сказал Денис. – Я все понимаю, отец. Все – ради высшего блага. К тому же мы с ней и так уже давно были не вместе, да и она думала, что я, возможно, погиб. Все я понимаю, отец. Судьба мира превыше дешевых лирических сантиментов. А мы – Стражи времени, и мы должны идти на все, чтобы спасти этот мир.

«Ведь так, расчетливая сука? – прорычал внутренний голос в душе, обращаясь к невидимой Юле. – Люди всегда были для вас лишь расходным материалом, фрау Крюгер, ведь так?»

Какая-то внутренняя часть Громова-младшего, та самая не к месту пробуждающаяся совесть, было попыталась подать голос и призвать Дениса к холодному разбору, но гнев и обида, словно палка в руках злого хозяина, тут же загнали совесть обратно в будку.

– А теперь давай помолчим, отец, и просто насладимся закатом, – глядя в окно на одно из скрывающихся за спутником искусственных солнц-зеркал, произнес Денис. Маленькое затмение в этот момент казалось горе-попаданцу весьма символическим, знать бы еще Фобос или Деймос в этот миг скрывали за собой солнце, тогда бы Денис, возможно, смог бы лучше понять себя, осознав, что его терзает больше, страх или ужас. «А впрочем, какая к херам собачьим разница, ведь все одно к одному?!»

В лагерь прибыли поздней ночью. На теплую дружескую встречу рассчитывать не приходилось. Да и Денису уже и не так хотелось увидеть Юлю. Еще сутки и даже полсуток назад это, возможно, было самым главным желанием в его жизни: увидеть ее вновь, узнать, что она жива и в безопасности, обнять ее, ощутить аромат ее огненно-рыжих волос и бархат шелковистой кожи, но теперь эта встреча предвещала лишь боль и горечь разочарования. Денис понимал, что не только ему, но и ей будет сложно взглянуть в глаза друг другу, и поэтому он решил оттянуть этот момент как можно на дольше. «Глупый поступок, – говорил он себе. – Я словно нашкодивший мальчишка, боящийся прихода родителей, но знающий, что ремень от бати – это неизбежное наказание». Но, как и мальчишка, осознающий расплату, поделать он с собой ничего не мог, поэтому, как только ЗИЛ прибыл в лагерь, Громов-младший упросил отца отвести его туда, где он сможет отоспаться.

Громов-старший привел сына в свое жилище. Это оказалась комната старой библиотеки, в которой Денис уже однажды бывал и в которой отцу довелось недолго работать. Сейчас помещение мало походило на обитель старых фолиантов и беллетристических романов, а напоминало типичное постапокалиптическое жилище. Во всяком случае, по мнению Громова-младшего постапокалиптический интерьерный стиль, если бы его когда-нибудь придумали, должен был бы выглядеть именно так.

Запах сырости и затхлости царил вокруг, обшарпанные стены, одно из окон разбито и заклеено пленкой, старая пружинная и скрипучая шконка с обильно покрытыми ржавчиной ножками, в углу печка-буржуйка, рядом столик со сковородкой и кастрюлями, далее вдоль стен стеллажи-полки со всевозможной утварью: какие-то проржавевшие шестеренки, гранаты, автоматы, ножи, пистолеты и даже книги, но их мало. Кому нужны книги в мире после апокалипсиса, где человеческая жизнь стоит дешевле глотка воды и правит грубая сила? Разве что отцу. Денис пробежался по истрепанным корешкам: черная пирамида на той самой книге, которую отец когда-то подклеивал, уже совсем потеряла цвет в этом обесценившемся мире, но она все еще жила и ждала своего читателя, который однажды, возможно, откроет для себя совершенно иной мир, если, конечно, он будет уметь читать.

Грустная и тоскливая обстановка, как и весь этот мир, подумал Денис и, стараясь ничего этого больше не видеть, повалился на шконку и закрыл глаза. Его организм был измотан, спать за последнюю неделю приходилось разве что по четыре-пять часов в день, а остальное время занимали длительные и изнурительные переходы по жаркой пустыне, и поэтому он с надеждой рассчитывал, что Морфей быстро заберет его в свое царство, но не вышло. Предательские и обидные мысли, связанные с Юлей, словно тараканы, расползлись по его мозгу и начали раздражительное копошение. Очень хотелось прихлопнуть эти мысли тапком, словно надоедливых насекомых, встреченных ночью на кухне, но мысли – это не тараканы, и от них так просто не отделаться, да и мозг – это не покорный раб, которому можно приказать не думать или думать о чем-то ином. Поэтому Дениса ждала одна из самых неприятных и мучительных ночей в его жизни, растянувшаяся на долгие-долгие часы, казавшиеся в этой изнурительной ночной духоте годами. И лишь под утро, когда мозг, словно засунутый в мясорубку кусок говядины, перекрутился и, превратившись в фарш, и вернулся на место в черепную коробку, Денис наконец вырубился.

– Вставай, сынок.

Казалось, что сон пришел лишь минуту назад или, вообще, не приходил, а уже наступило утро. С трудом Денис разжал тяжелые веки, на голову словно поставили пудовую гирю, а глаза, наверняка красные, как у хиппи, обкурившегося травкой, с болью взглянули на мир. Первым желанием было отвернуться и накрыться одеялом с головой, сказав при этом: «Папа, а можно я сегодня не пойду в школу», но Громов-младший уже давно отмотал свой срок во всех воспитательных заведениях от детсадика до вуза, и поэтому такая отмазка бы точно не сработала. И пришлось вставать.

– Куда мы сейчас? – сухо спросил Денис.

– Сегодня великий день, – с ироничной усмешкой произнес Громов-старший. – Сегодня наш великий лидер объявит о начале похода к Черной башне, и, возможно, если мы сможем дойти туда, то у нас появится шанс все исправить.

– Что значит, если дойдем туда? – усаживаясь на край шконки и позевывая, спросил Денис. – Я думал, Черная башня в нескольких днях пути от лагеря или даже и того меньше?!

– Есть кое-какие нюансы, сынок, и на понимание этих нюансов у нас с Гончаровой и ушло целых три года. Да и Игорек, как ты сам понимаешь, не дурак и не слишком жаждет покидать этот мир, поэтому он думает, что это лишь поход за научными богатствами, знаниями и технологиями, необходимыми, чтобы улучшить наш быт. А еще наш бывший уголовник возомнил себя Рагнаром Лодброком, посему, как и древний конунг викингов, он словно шнур по асфальту тащится от варварских набегов. А у стен Черной башни, если верить слухам, живут иные, что возвели свой город и построили свое общество.

– С Игорьком все ясно. Мне не ясно только одно, что это за нюансы, которые вам пришлось понимать целых три года? – скривился Денис.

Громов-старший секунду помедлил, как бы раздумывая, стоит ли самому растолковывать все сыну или оставить эту участь Гончаровой, но потом все же уселся на шконку рядом с Денисом, локти водрузил на колени, кончики пальцев сложил вместе и начал:

– Земли вокруг Черной башни защищают временные и природные аномалии, пересечь их не так-то просто. По сути, это вихри, смерчи и песчаные бури, попадание в которые влечет гибель, но есть вещи и пострашнее. Наши называют их фиолетовыми джиннами, но, как ты понимаешь, это лишь примитивные верования местных, что не в силах постичь их природу. На самом деле это временные аномалии, по структуре своей состоящие из роя z-частиц и принимающие форму небольших смерчей. – Тут голос Громова-старшего стал серьезней, а единственный глаз, будто вглядываясь в прошлое, перестал моргать и застыл на стеллаже книг, возможно, он сфокусировался на той самой Черной пирамиде на обложке старой книги. – Я лично видел, как один такой смерч обрушился на машину владык пустоши. Казалось, он прошел ее насквозь, не закрутил ее, не раскидал людей, а лишь прошелся сквозь нее, и машина встала, но люди в ней оказались мертвы. Когда все стихло, мы с Гончаровой устремились к автомобилю и увидели, что тот весь покрыт ржавчиной, будто бы проехал сквозь само время, постарев на добрые столетия, а люди… их тела превратились в истлевшие от времени мумии.

– Ни ху…

– Не сквернословь!

– Ну, тогда других выражений для описания этого явления у меня нет.

– А вот Гончарова нашла тысячу слов, чтобы описать это. Смерть людей ее вообще нисколько не покоробила. Помню ее первые слова: «очень даже интересно», и потом она принялась посылать туда одну группу за другой, как выразилась, в экспериментальных целях.

«Похоже, воспитание Третьего рейха взяло над вами верх, фрау Джулия Крюгер», – вздохнул Денис.

– Но не суди ее строго, сынок, – неожиданно сказал отец. – Как бы жалко ни было жертвовать людьми, но эти жертвы были необходимы, как и те, что нам еще придется принести ради того, чтобы вернуть все на круги свои.

Денис с удивлением взглянул на отца.

– Ты говоришь совсем, как она, а не как милиционер Советского Союза, которого я узнал в этом мире.

Громов-старший покачал головой и усмехнулся, отчего его щека под черной повязкой нервно задергалась.

– Того опера, с которым ты познакомился в этом мире, уже давно нет, сынок. Он умер, как только его ноги вступили на красный марсианский песок, и душа его разочаровалась в советском правосудии.

– Старая, как мир, история, – вздохнул Денис. – Твой мир рухнул, и тебе потребовался тот, кто даст тебе то, ради чего жить. И вот ты нашел себе пастыря, и им стала Юля.

Громов-старший повернулся к сыну, взглянул на него с печальной улыбкой и произнес:

– Но разве ты не убеждал меня в том же? Разве ты не говорил мне, что этот мир не первоначален и что из-за игр со временем он и сделался обреченным? Не ты ли в этой самой комнате убеждал меня в том, что все можно исправить, главное перестать себя жалеть и вспомнить, кто ты?

– Да, это был я. И все это я прекрасно понимаю!

– Тогда почему внутри себя ты встаешь в позу, Денис? Жертвы есть всегда, без жертв не обойтись. К тому же, если мы все исправим, этих людей, что живут в этом мире, уже никогда не будет существовать, ни их, ни Кики и Игорька, ни даже меня, поскольку в вашем мире для меня нет места, и с этим я готов смириться. Так почему же в душе своей ты встаешь в оппозицию?

Денис вздохнул и тут же ответил на втором выдохе:

– Я просто зол на нее!

– Кто ты, Денис? – вдруг спросил отец.

– Я?

– Да – ты! – Громов повысил голос. – Кто ты, Денис?

– Я Страж времени, – неуверенно произнес горе-попаданец.

– Не слышу!

– Я Страж времени! Я Страж времени! Я Страж времени, черт подери! – почти выкрикнул Денис.

– И какова твоя главная задача?

– Спасти мир и все исправить! – он на секунду задумался, а потом, наконец, добавил: – Исправить все, не размениваясь на цели, средства и несмотря на жертвы, что придется принести.

Громов-старший улыбнулся и, открыв рот, грубовато пропел:

После чего потрепал сына по волосам и встал.

– А теперь идем к ней.

– Денис! – Юля заключила его в объятья и крепко прижалась.

Ее аромат, сладкий и немного мятный, похоже, из коллекции собственноручно приготовленных духов, ударил ему в нос, слегка защекотал там и наверняка затуманил разум, поскольку парень и не думал обнимать плутовку, но руки сами собой обхватили ее и прижали к груди. Мягкие рыжие волосы, отчего-то заплетенные в африканские косы-дреды, приятно защекотали подбородок, и его руки прижали ее еще крепче.

– Юля, – прошептали губы.

– Денис, – прошептала она в ответ и как кошка потерлась щекой о его грудь. – Как же я мечтала, что ты однажды придешь.

Она отстранила голову от его груди и снизу взглянула на него, ее большие карие глаза поблескивали от слез, но радужная оболочка светилась от счастья. От этого взгляда по позвоночнику Дениса пробежала легкая дрожь, а дыхание сперло.

– Юля, – выдохнул он.

– Денис, – произнесла она, и ее алые, такие чувственные и слегка пухлые губки потянулись к нему и жадно впились в его уста, словно губы умирающего от жажды, прошедшего длинный путь по пустыне и, когда надежда уже покинула его, нашедшего свой оазис.

И оазис дрогнул, и, одурманенный сладко-мятными нотами подчиняющих себе ароматов, Денис со страстью принялся целовать Юлю. Его руки коснулись ее гладких щек, стараясь прижать ее уста к своим, как можно крепче, а затем левая утонула в огненно-рыжих дредах, а правая поползла по спине, по белой сорочке, кроме которой на ёжике ничего не было. Руки скользнули под сорочку и убедились в том лично, ощутив лишь голую упругую попку. Обе пятерни впились в вожделенные булочки и еще крепче прижали девушку к себе. Юля же меж тем целовала ему шею и уже начала расстегивать пуговицы на его рубашке. Некоторые из пуговиц не поддались, и тогда девушка просто дернула сорочку в стороны, и пуговицы разлетелись, но они не обратил на это внимания, ёжик лишь взяла рубашку за края и потянула Дениса за собой. Не глядя по сторонам, парень зашагал вперед, так и продолжая целовать ее везде, где только мог дотянуться. И вот они врезались в стол. Секундное замешательство, а затем сама страсть подсказала решение – и все, что было на столешнице, полетело вниз. Денис вновь схватил Юлю за попку и закинул ее на стол. Она оплела его ногами, стянула с него порванную рубаху и, опустив руки, принялась быстро расстегивать его ремень.

– Юля, – дрожащим голосом произнес парень.

– Денис, – опуская его штаны вниз, игриво улыбнулась ёжик.

Он притянул ее к себе и вошел. Из ее груди вырвался сладкий стон, коготки впились в спину и, царапая, поползли вниз, к его пятой точке, но это лишь разожгло его пыл, и, сжав ее попку еще сильнее, он окончательно потерял голову и отдался порыву безумной страсти.

– Как же приятно вновь быть в твоих объятьях, Денис, – когда все закончилось, произнесла Юля и покрепче прижалась к парню.

– Мои объятья гораздо приятнее, чем его? – не удержался Громов-младший, и это оказалось большой ошибкой. Юля, словно кошка, которую окотили холодной водой, резко отстранилась. Из-под спутанных рыжих дредов на Дениса взглянула ощетинившаяся ежинка, карие глазки, словно два злых чертика, носик наморщился, губки задрожали:

– Значит, ты все знаешь?

– Да.

– И тем не менее…

– Нет, это ты тем не менее!

– Денис, – чертики из карих глаз вдруг куда-то скрылись. – Ты просто не знаешь, как…

– Да знаю я, – отмахнулся Громов-младший. – Знаю и все понимаю. Три года – это долгий срок, ты думала, что никогда уже меня больше не увидишь, перестала надеяться, а тело изнывало от нехватки…

– Заткнись! – прошипела ёжик разгневанной кошкой. – Просто заткнись и проваливай!

Юля потянулась за сорочкой и принялась быстро ее натягивать. Денис слез со стола, схватил штаны, бурча что-то себе под нос, принялся их натягивать.

– Надеюсь, отец уже посвятил тебя во все детали нашего плана? – не глядя на парня, гордо задрав подбородок, спросила Юля.

– Не во все, но в общих чертах он мне описал нашу ситуевину, – застегивая ремень, ответил Денис.

– Тогда не смею тебя больше задерживать, – фыркнула ёжик и зашагала в глубь комнаты.

Денис с печалью проводил ее взглядом, ее переплетающиеся косички-дреды, обстриженные до плеч, казались весьма милыми, белая сорочка, лишь слегка прикрывающая обнаженную попу, тоже услаждала взгляд, а длинные стройные ножки, уходящие от него, вновь лишь манили к себе. Но было в этом ускользающем образе и что-то печальное, казалось, он символизировал потерю и конец, конец чего-то большего, чистого и настоящего, и от этого защемило сердце.

Юля остановилась в дальнем углу помещения, облокотилась руками о стол и выругалась по-немецки, а Денис все так же стоял и смотрел ей в спину, не зная, то ли броситься к ней, простить и обнять, то ли гордо уйти вон.

– Юля, – наконец не выдержал он. – Я, конечно, понимаю тебя, понимаю, что тебе было одиноко, грустно и…

– Gillette Slalom Plus, Денис, – прорычала ёжик.

– Что?

– Gillette Slalom Plus, – повторила она.

– Какой нафиг Gillette? – не понял парень.

– Самый простой, – фыркнула она. – Что такой Gillette, Денис?

– Бритва?!

– Ну вот и брейся, Денис!!! – крикнула она и рассмеялась.

«Очередная злая шутка колючего тирана, – понял Громов-младший. – И я на нее попался. А я ведь уже был готов простить ее…» От этой мысли отчего-то стало невыносимо обидно и стыдно. Он выругался самыми последними словами и, еще раз взглянув в напряженную спину девушки, вышел из комнаты, не забыв на прощание демонстративно хлопнуть дверью.