Что же это такое? Мир закружился бешеной юлою и, словно сорвавшийся с поводка верный пес, побежал за хитрым и коварным черным котом. Реальность оказалась повсюду, и он взглянул на нее со стороны. Словно находясь дома после долгого и трудного дня, он вновь уселся в любимое кресло и, налив рюмку водки, вставил в старенький видеомагнитофон кассету, а затем нажал на кнопку перемотки, и кадры побежали вперед, как тот пресловутый пес, что в ярости рванул за котом. Лагерь захвачен обезумевшими зеками, они насаждают право сильного. А с Земли летит последний ковчег, но Ноя на нем нет, да и каждой твари отнюдь не по паре, вместо этого сплошь власти предержащие и их семейки, ну и отборные солдаты для защиты и установления новой законной власти или же ее насаждения тем, кто этой самой законной власти не жаждет. И этот ковчег с «элитой» все, что осталось от его родной планеты.

Пальцы захотели нащупать кнопку выключения, но вместо нее отчего-то вновь заработала перемотка, и кадры с еще большей прытью замелькали перед глазами. Войны и сражения охватили красную планету: прибывшие с Земли захотели навязать собственную власть обитателям марсианского лагеря, но отдавать ее так просто никто не захотел. Люди гибли сотнями, простые жаждущие жизни обыватели. Война была долгой, а итог один: смерти, горе и кровь. Заключенные не сдались, они выстояли, а вот прибывшие, напротив, пали. Вчерашние подданные, устав от бесконечной войны и нехватки продовольствия, сдернули былых хозяев и ушли на север, туда, где были реки и леса. Но и у них не получилось построить общество справедливости, так же как и у владык пустоши, – у них правит закон сильного, закон самого человечества от момента, когда одна обезьяна взяла палку и огрела этой палкой другую обезьяну, заставив ее подчиниться.

И никакой справедливости, никакого равенства и тем более братства в этом далеко не дивном новом мире нет: женщина стала вещью, слабый – рабом, все вернулось к изначальным истокам. Хотя иногда все же кто-то задумывается о совести и, пытаясь найти лучшую долю, бежит в пустыню от своих господ. Чаще таких ловят и делают рабами, но иногда некоторым удается спастись, и так случается, что эти бедные и обездоленные люди, если не гибнут в пустыне от магии джиннов, находят друг друга, объединяются и делают первые скромные попытки жить по совести. Жить по совести в мире, где заветы справедливости, равенства и братства забыты и нет никого, кто бы мог напомнить о них.

Видения вдруг обрываются, и он – старший майор госбезопасности, нет не так, бывший старший майор, а ныне простой попаданец в будущее Кир Бахчисараев наконец ощущает под ногами твердую поверхность, а затем содержимое желудка просится наружу. Но он сглатывает. Не хочется показывать слабость… А впрочем, перед кем ее тут показывать?

Кир огляделся. Ничего, кроме песчаных барханов ржавого цвета в округе не наблюдалось, но он все же сглотнул, все равно блевать было нечем, поскольку кроме водки вчера он ничего в себя не вкидывал. Вчера именно водка была его топливом, о чем сегодня пришлось сильно пожалеть. Голова побаливала, на мозг давила тяжесть, вдобавок ко всему солнце со своими искусственными собратьями спутниками-зеркалами прямо испепеляло, а он, как назло, в этом дурацком черном кожаном пиджаке. Кир зашарил по карманам, во внутреннем лежала фляжка, он потряс ее – ровно глоток водки. Недолго думая, бывший майор госбезопасности опорожнил ее содержимое, после чего откинул фляжку в сторону и зашагал вперед в неизвестность, глубоко погружаясь лакированными туфлями в раскаленный марсианский песок.

– Вставай, проклятьем заклейменный, весь мир голодных и рабов, – запел он, чтобы хоть чуть-чуть подбодрить себя в этой поистине безвыходной ситуации.

С большим трудом, но он все же разжал веки. Глиномазаная стена, словно в хибарке африканского туземца племени тумба-юмба, встретила его без особого радушия. Кир повернул голову: окно, но без стекла, зато с внутренними ставнями, чтобы проветривать помещение жарким днем и защищать от холодного ветра в суровую марсианскую ночь. Сам же он лежал на кровати, вполне приличной, матрац, правда, немного кололся и, похоже, был набит соломой. От тяжелого кожаного пиджака кто-то избавил, обувь тоже сняли, оставив бывшего майора госбезопасности в одной рубашке и брюках.

Вдруг в дверях мелькнула тень. Кир повернул голову и увидел девушку. Простую русскую девушку: русая коса через плечо, большие голубые глаза и алые, еще по-девичьи пухлые губки. Одежда тоже соответствовала образу: длинное пыльно-белое платье, красный поясок и лапти. «Лапти? Блюмкин меня отдери! Я их в музее истории пролетариата последний раз видел, – подумал Кир. – Не хватает только венка из одуванчиков в волосах». В руках девушка держала поднос, который тут же выскользнул из ее ладошек, как только молодка поняла, что гость с интересом смотрит на нее: алюминиевая кружка и тарелка со звоном покатились по полу. А сама девушка вдруг воскликнула:

– Ой, мамочки! Тятя, тятя, он проснулся, – и с криком побежала прочь.

«Так, соображай, Кир, соображай. Быстро соображай в три-пятнадцать соображай. Надо подготовиться к тому, что тебя сейчас может здесь ждать, в этом чертовом мире антиутопичного Марса. – А в том, что это был именно он, мир этого самого антиутопичного Марса, бывший старший майор госбезопасности не сомневался. Алюминиевая посуда и странное жилище без стеклянных окон отлично говорили о том, что это место никак не могло быть крестьянской избой где-нибудь в эпоху древней Руси. Последнее, что он помнил, как, истекая силами, брел по раскаленному песку красной пустыни, изнывая от зноя и жажды, шел вперед, преодолевая один бархан за другим, но за каждым новым барханом был следующий, а затем провал – провал в памяти. И вот он здесь! А здесь это где? Хороший вопрос! Явно я не в лагере, но вот у тех или у этих?»

Тут в прихожей послышался скрип двери, а затем спешащие шаги, и еще через секунду в комнату вбежали трое мужчин, за ними с робостью и осторожностью та самая молодка, впрочем, взгляд ее из-под черных, похоже, подведенных сажей бровей постреливал в Кира с большим интересом.

– Здравствуй, мил человек. Рад видеть тебя в добром здравии. Я Алексий, хозяин этого дома, – заговорил самый старший из мужиков, по виду самый настоящий крестьянский голова: седая борода лопатой, волосы длинные на прямой пробор, лоб перевязан шнурком, одет в косоворотку, а в руке посох. Товарищи ему под стать, тоже бородатые детины, но еще молодые, зато здоровые. Но в случае чего, Кир знал, что легко с ними справится, оружия на виду ни у кого не было, если не считать увесистого посоха. – А это мои сыновья: Ванька, да Гришка и дочка Аленка. А теперь говори ты, мил человек, кто ты есть и чьих будешь?

– Я никто, – оценив все детали и обстоятельства заговорил бывший кагэбэшник, решив, что он сделал правильные выводы об этих людях. – Просто беглец… – пауза, цепкий взгляд в сторону сурового головы, морщины на лбу которого слегка разгладились, и тогда Кир продолжил: – Беглец из ужасного места, места, где законы жизни осточертели мне, как банный лист.

Мужики переглянулись, один одобрительно кивнул, другой, напротив, покачал головой, но Алексий ничего им не ответил и вновь воззрился на невольного гостя:

– И что же это за ужасное место?

– Трудовой лагерь, – сухо произнес Кир и опустил взгляд вниз, как бы показывая всю тяжесть своих воспоминаний, связанных с этим местом. На самом же деле исподлобья взглянул на присутствующих и оценил их реакцию: молодка с сочувствием на него поглядела, голова остался эмоционально не читаем, а вот самый молодой – то ли Васька, то ли Гришка – вдруг взвизгнул:

– Так он из владык пустоши, я так и думал. Наверняка он неспроста здесь, наверняка он шпион! Надо допросить его с пристрастием! Тятя, отдай его мне с братом, а уж мы…

– Молчи, дурень, – махнул на молодого голова. – И не суди о яблоке по сухому древу, на котором оно выросло. Дед твой тоже из лагеря сбежал и общину основал с другими такими же беглецами. Лагерь – это не клеймо. Так и этот человек не шпион. Нашли его в пустыне, полумертвого, без воды, без еды, без машины – слишком опасно и хитро такое для владык пустоши. Да и глаза его – глаза человека, что не несет зла, – мужик с посохом перевел взгляд на Кира, внимательно вгляделся в него и добавил: – Хотя и не договаривает он многое.

Молодой зыркнул на отца, затем повернулся к бывшему майору госбезопасности и вдруг вцепился в ворот его рубахи и затряс.

– А ну говори, что ты утаиваешь? А то вытащу тебя на улицу и розгами высеку!

Лишь благодаря стальной, тренированной годами выдержке, Кир Бахчисараев сдержался, а ведь так хотелось шлепнуть нахалу ладонями по ушным раковинам, а затем размозжить лбом носовую перегородку, да так, чтобы кровь брызнула, чтобы молодчик полностью потерял ориентацию в пространстве и уже навсегда понял, что с новым гостем связываться себе дороже. Но пока действовать стоило осторожно, причем очень, ведь один неверный шаг мог стоить бывшему майору КГБ жизни, но Кир это умел, сейчас он ощущал себя сапером, который медленно, но верно продвигается вперед, не упуская из виду ни одной мины под ногами.

– Оставь его, Гришка! – рыкнул глава семейства, и цепкие ручонки паренька разжались. – Я уже сказал, что человек этот не несет нам зла. А то, о чем он молчит, это его личное дело. – Глава взглянул Киру в глаза, казалось, стараясь с их помощью проникнуть прямо в душу и продолжил: – Лагерь взращивает в душе каждого, кто там родился и жил, внутренних демонов, и эти демоны, не переставая, терзают нас изнутри, просясь наружу. Но выпускать их негоже, поскольку наши внутренние демоны несут лишь тьму, разрушение и хаос.

Кир сглотнул, глядя в суровые и, казалось, проникающие в душу серые глаза головы. В сознании отчего-то всплыли фрагменты былой работы, работы, которая в целом очень нравилась и которой бывший майор госбезопасности весьма гордился, поскольку считал, что выполняет священный долг, защищая страну, выбранный ею справедливый уклад жизни и людей, что живут согласно закону. И не грех, что ради всего вышеперечисленного – страны, уклада, людей – часто приходилось пачкать руки. Поэтому крылатое выражение «У чекиста должна быть холодная голова, горячее сердце и чистые руки» Кир считал, мягко выражаясь, не совсем корректным, и рук он запачкать не боялся. И пачкал, часто пачкал, когда того требовали высшие интересы. Поэтому крови на этих руках было достаточно, но это отнюдь не значило, что Бахчисараев выполнял подобные приказы начальства с легкой совестью, часто было наоборот, подобное вызывало у него отторжение, порой граничащее с омерзением. Но высшее благо было гораздо важнее поскуливания совести, поэтому совесть часто приходилось загонять в будку, а рукава засучивать повыше, чтобы на белой, тщательно отутюженной сорочке не оставалось следов. Зато такие следы, зародыши демонов, часто оставались в душе и порой напоминали о себе в самый неподходящий момент.

Вот и сейчас при словах головы о внутренних демонах в сознании всплыл образ рыжеволосой девушки, ее приятное и милое лицо вдруг исказилось гримасой боли, в карих зрачках застыл ужас, но Кир не остановился и, несмотря на защемившее сердце, так и продолжил сжимать ее руку, опуская в кипяток.

– И что же делать с этими демонами? – пристально глядя в глаза седобородому голове, прошептал Кир.

– Взять их под контроль, – одними глазами улыбнулся Алексий и присел на край кровати. – Бороться с демонами, что уже обжились в душе, это то же самое, что бороться с собственным прошлым. Как нельзя изменить прошлое, так и демонов из собственной души изгнать нельзя, поскольку все наши внутренние демоны – это не что иное, как порождение наших собственных поступков. Но жить с ними можно и даже нужно, иначе как отличить зло от блага? Достаточно лишь взять их под контроль, жить по совести и не плодить новых.

Бывший майор госбезопасности кивнул с пониманием и глубоким уважением, и это была уже не игра. Слова головы действительно затронули некую невидимую струну его души и разожгли в сердце искру, завидев которую, внутренние демоны вдруг попятились.

– Вы научите меня, как это сделать? – спросил Кир.

– Для этого и существует сие место, – уже не глазами, а губами улыбнулся Алексий. – Поселение Грез, как однажды нарек его мой отец, грезивший о лучшем мире и доброй доле для каждого.

Больше Кира Бахчисараева не донимали расспросами. Напротив, с ним старались вести себя дружелюбно. Аленка, в основном под присмотром хмурого и недоверчивого младшего брата Гришки, вечно глядящего на Кира исподлобья, целый день ухаживала за незваным гостем: кормила его, поила, водила в отхожее место и всячески старалась быть приветливой, хотя ее природная скромность иногда этому и мешала. Девушка говорила мало, в основном смущенно отвечала на вопросы, напрямую смотреть на доброго молодца побаивалась, отводила взгляд, краснела, смотрела в пол, но когда думала, что Кир не видит ее взгляда, напротив, глядела на него в оба глаза с большим интересом. Киру нравилась эта девушка, ее природная скромность, ее простая русская красота, целомудрие, а не выставляемая напоказ сексуальность, что у современных молодок его мира. Впрочем, тех молодок, которых он когда-то любил, а их у него было предостаточно, уже давно нет, они все погибли на канувшей в лету Земле, а если бы кому-то из них даже и посчастливилось попасть на Марс, то сейчас бы им было уже в обед сто лет, а может даже и все двести.

Вечером, когда солнце скрылось за горизонтом, а спутники-зеркала отправились в свое вечное странствие дальше по орбите дарить свет и жизнь другим песчаным дюнам, и над деревней сгустилась тьма, Кир упросил Аленку вывести его на свежий воздух. Так он смог увидеть Город Грез во всей красе и величии. Хотя, конечно же, никаким величием здесь и не благоухало. Поселение было маленьким и насчитывало десятка три домов с прилегающим хозяйством. Но обо всем этом тут же пришлось позабыть, когда вдалеке в небе бывший майор госбезопасности увидел глядящее на него огромное Фиолетовое око.

– Что это? – тут же спросил Кир.

– Обитель джиннов, – ответила Аленка.

Кир нахмурился. «Какая к черту обитель джиннов? – захотелось спросить в ответ. – А можно без этих ваших местных примитивных верований эпохи, пережившей Армагеддон?» Но он сдержался и лишь спросил:

– Что за джинны?

– Ну как? – удивилась Аленка. – Вы ведь в лагере в них тоже веруете? Это ведь они насылают черные облака и все уничтожающие смерчи, это ведь они правят непроходимыми землями, и это благодаря им в пределах их обители, под их покровительством, мы можем жить в этих краях, не боясь ваших.

«Вот как?» – подумал Кир, поняв, что совсем ни черта не понял, но то, что понял, было весьма интересно, и для начала в этом следовало хорошенько разобраться.

– Я хочу посмотреть на их обитель ближе, – решительно заявил Бахчисараев.

– Нет, нет, нет, что ты?! – испуганно залепетала Аленка, и ее маленькая и нежная ручка вцепилась ему в рукав ватника, предусмотрительно надетого для прогулки по вечерней, стремительно теряющей тепло марсианской поверхности. – Я боюсь. Наши тоже боятся ходить туда, говорят, там пропадают люди. Все, кто ходил через белый лес к обители джиннов, не возвращались. Да и братьям я обещала, что мы не отойдем от дома.

«Глупая девчонка, погрязшая в своих наивных верованиях», – хмыкнул про себя Кир, но уже без лишнего раздражения.

– Алена, – тут же сменил тактику бывший майор госбезопасности. – Конечно, если ты боишься, то я не имею никакого морального права неволить тебя и заставлять делать что-то против твоей воли…

– А ты действительно другой, – вдруг улыбнулась девушка и одарила Кира нежным взглядом. – Я это поняла сразу, как тебя увидела.

– Другой? – насторожился Бахчисараев, хотя мимика молодки свидетельствовала о том, что она имеет в виду нечто иное, какие-то романтические бабские сопли, а не то, что он не из лагеря.

– Да, другой, – кивнула Аленка, и ее большие синие глаза взглянули на Кира, как на романтического героя эпохи классической русской литературы, возможно, именно так когда-то на Печорина смотрела Бэла, после того, как он покорил ее горское сердце. – Ваши – владыки пустоши – считают женщину за вещь, они способны лишь повелевать, да и наши считают, что женщина должна слушаться мужчину во всем и не прекословить. Ты же другой, ты сказал, что не хочешь неволить меня… это так необычно, я никогда не встречала таких, как ты. Ты действительно особенный, теперь я понимаю, почему ты сбежал из лагеря и почему духи пустыни пропустили тебя через непроходимые земли…

«Так, надо это срочно останавливать, а то не приведи товарищ Блюмкин, и девчонка под воздействием своих романтических мечтаний сейчас признается мне в любви. А мне этого не надо. Во-первых, еще не понятно, какие здесь нравы, хотя попахивает эпохой патриархата крестьянской деревушки, и, если я сорву этот цветочек, ее братья потом постараются оторвать мне кое-что иное. А портить отношения с местными мне никак нельзя. А во-вторых…» – Кир вдруг запнулся, признаваться самому себе в том, что он не хочет пользоваться этой наивной девочкой и обманывать ее, оказалось не так-то легко, хотя он уже давно отдавал себе отчет, что в душе он совсем иной, не как в созданной им оболочке холодного, безжалостного и рассудительного агента КГБ.

– Алена, послушай меня, пожалуйста, – Кир взял Аленины ручки в свои и ощутил их нежную гладкую кожу и тепло. Голубые глаза с легким смущением и таящимся в их глубине желанием непознанной любви взглянули в холодные глаза пришельца из пустыни, которого побоялись трогать даже сами джинны, и сердце Кира вдруг замерло. На секунду он ощутил легкое смятение, дыхание отчего-то сперло, и больше всего на свете в этот миг ему захотелось прильнуть губами к ее алым и слегка по-детски пухлым устам. Кир сглотнул, закрыл глаза, глубоко вдохнул и выдохнул, стараясь привести мысли в порядок, и, наконец, когда смог собраться, продолжил: – Алена, ты тоже очень особенная девушка. Я почувствовал это сразу, как только тебя увидел.

Молодка улыбнулась и со смущением захлопала длинными ресницами.

– Но сейчас есть вещи куда более глобальные и важные, чем я и ты, – решив не тянуть кота за пресловутое место, наконец, перешел к делу Кир. – Поэтому мне очень важно увидеть эту вашу обитель джиннов воочию. Если ты боишься, Алена, я могу пойти один…

– Нет, нет, нет, – замотала головой девушка. – Если ты говоришь, что это важно для тебя, то я пойду с тобой, хотя мне и очень страшно.

Кир кивнул и улыбнулся, и девушка улыбнулась ему в ответ. И уже спустя четверть часа они достигли края деревни, и там вдалеке бывший майор госбезопасности увидел такое, по сравнению с чем все самые удивительные вещи, которые он лицезрел в собственной жизни ранее, тут же померкли.

Прямо перед ними раскинулся самый настоящий березовый лес. Деревья, при виде которых сердце русского человека каждый раз замирает, вырывались прямо из песка и тянулись ввысь, их стволы были массивные, словно это вовсе и не березы, а величественные сосны, а кроны были кудрявыми, а листья столь большими, что напоминали лопухи. Березовый лес посреди марсианской пустыни казался чем-то невероятным и непостижимым. И даже тот факт, что Кира перекинуло в будущее на добрых сто, а то и двести лет вперед, казалось, мерк по сравнению с этим зрелищем. Но великаны деревья в этом энергетически сильном месте оказались отнюдь не самым удивительным. А самым удивительным было то, что бывший старший майор госбезопасности собирался и одновременно не собирался здесь найти. То, что он собирался найти – здесь было, вернее, лишь его часть.

Некогда величественная научно-исследовательская башня, что агатовой иглой уходила в небо черным стволом, вырывалась из глубины леса. Но башня уже не была столь высока, как раньше, возможно, ее нижние ярусы за столетия занесло песком, да и вершина отсутствовала, отсутствовала как раз на уровне лаборатории профессора Максима Эдуардовича Лыкова, где располагался его небезызвестный и одновременно самый засекреченный во всем мире аппарат АПУВП. Кир вспомнил свой последний выстрел в самое сердце этой дьявольской, как бы сказали суеверные религиозные фанатики опиумной для народа церкви, машины профессора, а затем вспышку и взрывную волну, после которой он и очутился в будущем. Похоже, его сумело перекинуть именно до взрыва, повезло, крупно повезло, а вот башне, напротив – не очень, теперь от нее осталась лишь половина. Зато аппарат профессора, похоже, остался не тронутым?! Почему Кир так решил? Да потому, что третье и самое удивительное, что он сейчас видел перед своими глазами, свидетельствовало именно об этом.

Когда-то давно, будучи еще пацаном, у которого толком и молоко на губах не обсохло, правда, уже в чине младшего лейтенанта КГБ, Кир Бахчисараев читал одну запрещенную в Советском Союзе книжку оксфордского профессора. Книжка эта была сущей сказкой о выдуманном мире, в котором жили самые разнообразные существа, являющиеся лишь пародией на человека. Книжонка эта, вообще, казалась Киру весьма пародийной и довольно примитивной по своей идеологии, поскольку зло и добро имело в ней четкие разграничения, чего в настоящем мире быть никак не могло. Поскольку в сердце каждого из нас имеются задатки и того и другого, а еще есть весы, которые склоняются то в одну, то в другую сторону, отчего иногда даже самые отпетые негодяи совершают добрые поступки.

Таких примеров за свою карьеру кагэбэшник имел с избытком, иногда разбойники и душегубы, чья душа казалась чернее ночи, жертвовали собой ради кого-то из людей, дорогих их бандитскому сердцу, иногда они просто жертвовали крупные суммы на приюты или в благотворительные государственные фонды, а иногда их замучивала совесть, и они просто сдавались. Такие случаи, конечно, были исключениями, зато гораздо чаще добрые и порядочные граждане, которые и мухи в своей жизни не обидели, срывались и либо убивали жен и мужей в порыве ревности, либо, что встречалось еще чаще, соблазнялись большими деньгами и шли ради них на преступления. За примером последнего даже ходить далече не нужно – Константин Громов, бывалый и опытный советский опер с примерным послужным списком на шестом десятке жизни, которому будто вожжа под хвост попала, пошел на подлог ради молодой юбки и денег. Хотя, тут же остановил себя Кир, исходя из последних событий, возможно, все в этой истории было совсем иначе. Что, впрочем, не противоречило его теории весов, склоняющих человека то к добру, то к худу. Но в книжке незабвенного оксфордского профессора зло являлось стопроцентным злом, а добро добром, поэтому вся эта история была лишь сказкой и аллюзией на привычный мир. Но нужно было отдать должное автору, фантазия его была и в самом деле богата: от живых деревьев до башни с огненно-красным оком на ее вершине. Вот именно эта последняя фантазия сейчас и вспомнилась Киру Бахчисараеву, взирающему на остатки Черной башни с энергетическим полем, исходящим из ее вершины.

Да, действительно, энергия, излучаемая аппаратом профессора Лыкова, очень сильно напоминала то самое огненное око, только вместо огненной радужной оболочки над башней разливался фиолетово-сиреневый туман, опутывающий зрачок, но не тонкий змеиный, а круглый, словно провал в бездну. Кир присмотрелся, в самом деле, так оно и было – зрачок являлся дырой, черной дырой в пространстве, которая, казалось, затягивала в свое лоно и частички фиолетово-сиреневого тумана, и воздух, и даже саму материю мира.

«Опасно ли там, на вершине? – подумал Кир. – И не затянет ли меня в эту самую дыру, окажись я там? Недаром ведь местные боятся этого самого места, считая его обителью джиннов?! Да какая к черту разница! Кто не рискует, тот не пьет шампанского! И самое главное сейчас, что башня со всеми ее научными сокровищами здесь, и я добрался до нее первым!»

Кир Бахчисараев хищно улыбнулся. В этот момент ему показалось, что он слегка опьянел, какое-то странное и новое чувство величия и силы нахлынуло на него. Бороться с этим чувством казалось выше его сил и даже грешно, поэтому он еще раз улыбнулся, повернулся к Аленке, взирающей на Фиолетовое око с раболепным страхом, а затем схватил ее за руку, притянул к себе и крепко поцеловал в алые и такие манящие уста.