Черный поезд на магнитной подушке, украшенный красной звездой на головном вагоне, на всех парах несся по бескрайней марсианской пустыне. За окнами стремительно проносились ржавого цвета холмы, сливающиеся в один сплошной кровавый вихрь.

Беглецы из лагеря расположились в головном вагоне. Громов-старший молчаливо стоял за пультом управления и задумчиво смотрел вдаль. Юля сидела за столом и уже четверть часа вела расчеты, исписав целый лист непонятными математическими формулами, на все вопросы она лишь недовольно цыкала и гневно просила не отвлекать ее, то и дело задумываясь и засовывая кончик карандаша в рот. Анастасия и Кики расположились на диване. Кицунэ достала аудиоплеер и любезно поделилась с царевной одним наушником. И лишь Игорек был бодр и весел. Разжившись где-то запасом тушенки, он сейчас поглощал одну банку за другой, тщательно выскребая содержимое алюминиевой ложкой.

Денис же стоял у окна и, казалось, даже не замечал мельтешащих за стеклом ржавых барханов, полностью погруженный в мысли. Но думал он отнюдь не о предстоящем взятии Черной башни, научно-исследовательской станции, куда направлялся их магнитоплан и где, по предположению Юли, как раз и находился злосчастный источник искажения времени, а думал он о том, что осталось позади.

«Да воцарится анархия!» – как сказала ёжик напоследок. И анархия действительно воцарилась. Мысли Дениса то и дело возвращались к лагерю и обезумевшей толпе каторжников, в которых словно бес вселился. Громов-младший помнил, как они с товарищами с трудом прорывались к поезду, а вокруг разгоралась самая настоящая бойня. Надзиратели с ППШ и плазменными карабинами палили во все стороны, но заключенные, не щадя себя, перли грудью. Где-то что-то горело, где-то уже что-то взрывалось, со всех сторон доносились крики, брань, стоны умирающих. Зеки тоже обзавелись оружие, и ни о каком подавлении бунта лагерным властям теперь и мечтать не приходилось, все переросло в самый настоящий вооруженный конфликт. А они с друзьями все прорывались и прорывались сквозь обезумевшую, крушащую все вокруг толпу, и их, конечно, тоже пытались остановить, причем те и другие, ведь их странная группа по внешнему виду не походила ни на одну из враждующих сторон.

Денис помнил, как Игорек палил из отобранного им ППШ в пытавшихся преградить им путь надзирателей, получая от этого особое удовольствие, и в своих недавних товарищей зеков, ни на минуту не испытывая при этом какого-либо угрызения совести. Отец будто очерствел после убийства молодого охранника и, словно солдат на войне, не отставал от богатыря. Хотя, во всяком случае, Денису просто хотелось в это верить, он лишь защищал себя и товарищей. И катана Кики блестела во тьме, наотмашь разя дерзнувших напасть; отрубленные части тела летели в стороны, и кровь из артерий била фонтаном, забрызгивая белые блузки девчонок. Анастасия, впрочем, никого не убивала, а лишь покорно бежала за подругой, и в ее глазах Денис не видел ни грамма страха. «Да, привыкла царевна к подобным братоубийственным сражениям еще в начале прошлого века, – подумал он, – очерствело сердечко, закалилась душа в кровавом горне гражданской войны. Вон сидит себе спокойно, чуть ли не в обнимку с японской лисичкой, слушает рок, а недавно белая рубаха вся алая от пятен».

Денис сглотнул тяжелый комок, подступивший к горлу. Взглянул на собственные руки, которые сегодня тоже отняли не одну жизнь, и лбом прислонился к холодному стеклу окна. Ржавые марсианские барханы, словно волны кровавого океана, плескались за бортом поезда. «Может, все так и надо? – подумал он. – Ведь все ради спасения мира! Ведь мы все исправим, повернем время вспять, и этого уже никогда не будет. И не будет этих смертей. Ведь так?» Но обычно так любившая порычать и вгрызться в душу совесть сегодня отчего-то свернулась клубком и дремала.

– Эврика! – вдруг воскликнула Юля, и Денис даже вздохнул от облегчения, наконец-то можно выбраться из склепа тягостных дум и послушать успокаивающую речь ёжика, которая точно знает, что делать.

«Поскольку, если уж она в чем-то ошиблась, то лучше сразу пустить себе пулю в лоб, после всего того, что пришлось вытворить, – вдруг зевнула совесть, – ведь ты с таким камнем на сердце жить не сможешь».

– Что там у тебя, Гончарова? – развернул голову вполоборота Громов-старший.

– Что, что, – передразнила ёжик. – Расчеты закончила. И согласно им, за двадцать восемь минут нам надо будет пересесть в пассажирский вагон и отцепиться.

– Это еще зачем? – отставив опустевшую банку тушенки в сторону, спросил Игорек. – А не проще ли к этой самой Черной башне на поезде подъехать, а уже там…

– А уже там нас с вышек изрешетят, голова твоя садовая! – фыркнула Юля. – Поэтому не проще.

Игорек насупился, словно бык, выдохнул воздух из широких ноздрей, но вступать в перепалку с обнаглевшей бабой не стал, а демонстративно взял новую банку тушенки и, не применяя никакой открывашки, просто разорвал железную оболочку голыми руками, отчего половина содержимого плюхнулась на стол.

– Вот я и говорю: сила есть – ума не надо, – ничуть не смутилась «наглая баба». – Поэтому, если мы не хотим превратиться в тушенку, будем делать так, как говорю я!

– Да будем, будем, – заверил Громов-старший. – Ты только не тяни кота, сама знаешь за что, поскольку на перепалки у нас времени нет. Из выделенных тобой двадцати восьми минут у нас есть тридцать пять.

– Ну тогда не перебивайте, а слушайте, – пробурчала Юля и принялась излагать план.

* * *

Черная башня тонкой агатовой иглой вырывалась из кровавой плоти Марса. То была рукотворная постройка пришельцев с планеты Земля. Впрочем, Земли уже не существовало, она погибла в результате временной рассинхронизации, а по ее орбите сейчас расползся пояс астероидов, так же как некогда такой же пояс образовался на орбите почившей Цереры. По меркам Вселенной это выглядело красиво, поскольку Марс оказался опоясан с обеих сторон и отгорожен от остальных планет Солнечной системы блуждающими булыжными стенами, медленно дрейфующими в ледяном космическом пространстве.

А Черная башня все так и стояла посреди ржавых песков, стояла и функционировала, как самая передовая из научно-исследовательских станций в системе звезды по имени Солнце. Впрочем, сравнивать ее все равно уже было не с чем, если только листать страницы истории назад и вглядываться в прошлое. И по злой иронии слепой судьбы Черная башня как раз и могла это сделать, только вот даже ее обитатели не догадывались обо всех возможностях этого места. Они просто работали, изучали Марс, подгоняли его под пригодную для человеческих организмов среду обитания, выводили новые животные виды, способные выжить в этой суровой среде, немного озеленяли и совсем чуть-чуть, лишь самую малость, ускоряли время. И все это оказалось возможным благодаря открытию известного лишь в узких кругах ученого Максима Эдуардовича Лыкова.

«Да, все это благодаря мне, – мысленно вздохнул седой старик, глядя из окна лаборатории тринадцатого этажа Черной башни на ржавые безжизненные пески Марса. – Впрочем, почему безжизненные? – тут же поправил он себя. – Зерно жизни уже посеяно на этом удивительном красном шарике, более того, оно уже пробило почву и дало первые всходы. Генномодифицированные, устойчивые к заморозкам деревья, травы, цветы, сельскохозяйственные культуры обильно засеваются. Насекомые и животные, пусть с большим трудом, но все же учатся выживать. Ну а то, что выживает лишь тридцать два процента, то это ничего, это тоже уже прогресс. А в будущем жизнь найдет способ сделать этот процент выше. Все же это теперь наш новый дом. Новый ковчег для всего живого… того, что осталось от родины…»

По щеке старика пробежала слеза. Он дотронулся ладонями до толстого стекла, отделяющего его от марсианского пространства, затем прижался к нему лбом и тихо, чтобы никто не видел, заплакал.

«Да, все это только благодаря мне, – вновь подумал он. – Верно говорил мне когда-то отец: „Если кто-то и уничтожит жизнь на Земле, то это будут не правители или войны, нет – это будете вы – ученые. Блестящие умы, считающие себя равными Создателю и жаждущие прикоснуться к его тайнам”. Да, отец, ты был полностью прав!.. Гребаные z-частицы! Если бы я верил в черта, то наверняка решил, что это именно он помог мне в моем открытии… Но это не сказочный гоголевский бес, это все я, Максим Эдуардович Лыков – старый самовлюбленный дурак, решивший, что временем можно управлять».

Профессор повернул голову к лаборатории. В центре помещения находился огромный аппарат с различными датчиками и мониторами, со всех сторон к нему тянулись десятки кабелей, поддерживающих и питающих ядро. Само ядро – сердце аппарата, состояло из одной сплошной энергии, полученной в результате сталкивания z-частиц на сверхзвуковой скорости. Сияющий шар плазматической энергии всем своим видом напоминал само Солнце, только сиреневое и в миниатюре. Стабильностью ядро тоже не отличалось, и возле него постоянно дежурили десятки ученых, в любой момент готовых к встрече с сопротивлением упрямой материи, не желающей покориться человеческой воле. Одна ошибка, и конец всему. И пример последствий оказался очень жесток – гибель родной планеты.

«Эх, если бы мы сразу поняли, что большую часть z-частиц нужно расщеплять, то этого бы не случилось, – с горечью на сердце подумал профессор, – но мы решили использовать их для ускорения временных потоков. И это оказалось фатальной ошибкой».

Он оглядел коллег в белых халатах, с тревогой следящих за стабильностью ядра и молящихся, чтобы нового коллапса не последовало. Но коллапс был неизбежен, это был лишь вопрос времени, и профессор Лыков знал это.

«Нужно уничтожить эту дьявольскую машину, – в который раз подумал профессор Лыков. – Уничтожить, пока она не натворила бед или, того хуже, не попала в чужие руки тех неизвестных, что устроили бунт в лагере и которые, как утверждает этот чекист Бахчисараев, скоро будут здесь. Только вот кто они? И откуда знают об аппарате?»

Старший майор госбезопасности Кир Игоревич Бахчисараев утверждал, что их руководительница якобы из будущего. Это не противоречило теории профессора, поскольку он верил, что z-частицы способны открывать временные кротовые норы, только вот как перенаправить аппарат на это, профессор еще не знал. Возможно, в будущем, лет эдак через двадцать, умные головы и пришли бы к решению задачи, но… Теперь профессор сильно в этом сомневался, как и в том, что это будущее вообще существует. И, следовательно, эта загадочная рыжая кто-то иная. Кто? В принципе, это не имело никакого значения, поскольку аппарат, управляющий ядром, не должен был попасть в ее руки, впрочем, как и во все другие загребущие лапки, что жаждали им управлять.

Лыков оглядел кагэбэшников, вооруженных до зубов и крутящихся возле ученых. Их руководитель, старший майор госбезопасности, прибывший с Земли, поймал взгляд профессора и усмехнулся, отлично зная о его намерениях. Еще по прибытию после коллапса профессор постарался втолковать Бахчисараеву о неизбежной опасности, но примитивный разум комитетчика, способного лишь выполнять приказы свыше, несмотря на полную гибель этой самой «свыше», не смог постичь всего ужаса и, словно школьный калькулятор с одной-единственной функцией, отверг доводы передового компьютера, к которому Лыков причислял себя. Бахчисараев приставил к профессору конвой и объявил, что его машина – это наследие всего человечества и их единственный шанс построить новый мир.

– Не коситесь вы на меня так, уважаемый профессор, – бросил Бахчисараев. – Когда все закончится, мы с вами построим новый мир.

Холодные глаза гэбиста вдруг недобро блеснули, и рука ушла под пиджак. Лыков тут же напрягся и выругался про себя, помянув недобрым словом инстинкт самосохранения, хотя уже сам для себя решил, что машину необходимо уничтожить любой ценой, даже не оглядываясь на собственную жизнь. Но вместо чего-то устрашающего Бахчисараев достал из внутреннего кармана пиджака обыкновенную фляжку, откупорил ее, и профессор тут же уловил тонкий аромат водки.

– Столичная, – объявил старший майор госбезопасности. – Не желаете?

– Премного благодарен, – пробурчал профессор, – но вынужден воздержаться.

– Как знаете, – пожал плечами Бахчисараев. – А я, с вашего позволения, вздрогну.

Он прильнул к горлышку, и кадык заходил вверх-вниз.

«Добрых пять глотков, – сосчитал про себя Лыков. – И даже не поморщился. Видать их в КГБ не только допрашивать с пристрастием учат».

Закрыв фляжку, старший майор госбезопасности улыбнулся и неожиданно затянул «Интернационал»:

«Чертов новый мир, – с досадой подумал Лыков. – Эти идейные идиоты только и говорят о строительстве нового справедливого мира, а по сути лишь разрушают старый, не размениваясь на человеческие жизни. А затем вновь из раза в раз повторяют при своем строительстве былые ошибки мира разрушенного».

– Что, товарищ Лыков, боитесь нового мира? – будто прочтя мысли профессора, спросил Бахчисараев.

– Если быть откровенным, то я боюсь таких строителей, как вы, – не выдержав, позволил себе дерзость профессор. – Чекисты никогда не умели ничего строить, они умели лишь разрушать, запугивать и убивать. Мне кажется, строитель из вас выйдет никудышный. Неужели вы возомнили себя новым Лениным или Троцким?

Бахчисараев вздохнул и покачал головой:

– Ох уж мне эти интеллигенты, вы только о морали и печетесь. Но чтобы построить дом, нужно сначала срубить дерево, а вы этого не понимаете. Ради нового что-то старое всегда должно гибнуть, таков закон жизни, таков закон прогресса. Неужели вы, как ученый, этого не понимаете?

– Прекрасно понимаю, – нахохлился профессор, скрестив руки на груди. – Только боюсь, что при строительстве своего нового мира вы повторите абсолютно те же ошибки, что и ваши предшественники. Потому что вы абсолютно такой же, как они, вы лишь прикрываетесь высокими идеалами свободы, справедливости, равенства и братства, а на самом деле жаждете лишь власти. И тут вдруг такой шанс: Земля уничтожена, лагерь со всеми начальниками в осаде бунтовщиков, и вы, старший майор госбезопасности, неожиданно стали самой высокой птичкой в этой маленькой красной клетке. Возможно, вы даже считаете это чем-то вроде провидения свыше.

Бахчисараев вновь покачал головой:

– Эх, профессор, профессор. Во-первых, я не верю в Бога или еще в какие-то нелепые высшие силы. Если бы они существовали, с нашей Землей никогда бы не произошло ничего подобного. А во-вторых, профессор, внешность обманчива.

Комитетчик шагнул вперед, и внутри старого профессора опять все сжалось, но Бахчисараев отчего-то прошел мимо и, остановившись возле окна, тянущегося от потолка до пола, взглянул вдаль. А затем, так и не развернувшись к Лыкову, заложил руки за спину и вновь заговорил:

– Вы, профессор, считаете меня прямо истинным исчадием ада. Думаете, я такой же озлобленный чекист, как и мои предшественники, что забирали людей по ночам из их квартир, лупасили до полусмерти и выбивали нелепые признания, а затем либо расстреливали у стеночки, либо ссылали в ГУЛаг? Нет, профессор, вы ошибаетесь, я не такой. Я всегда считал себя справедливым и даже жалостливым и сочувствующим человеком. Многие деяния строителей Советского Союза мне кажутся аморальными, хотя я и отдаю себе отчет, что многое было необходимо: и расстрелы, и раскулачивания, и ГУЛаг. Я часто думал, доведись мне жить в те далекие времена, когда наши предки строили этот новый мир, кем бы я был? Неужели я так же, без зазрения совести, молча и безропотно прессовал бы ни в чем неповинных советских граждан, на которых завистливый сосед написал донос? И я отвечал себе – нет, я бы не смог. Хотя то были суровые времена, и люди были жестче, а я вырос в сытом, окрепшем и обретшем справедливость Советском Союзе, совсем не в том, который когда-то зарождался в эпоху Троцкого и Блюмкина, поэтому не мне их судить. Но все же, как человеку современному, мне противны их методы…

– Будто бы вы, будучи чекистом нового сытого Союза, как вы выразились, никогда и никого не допрашивали, как это у вас принято говорить, с пристрастием! – почти взвизгнул профессор, не веря словам Бахчисараева ни на грош.

– Приходилось, – ничуть не смутился комитетчик. – И все эти случаи были мне глубоко отвратительны. Я сам ненавидел себя в эти минуты. Но во всех этих случаях того требовала высшая цель, да и исполнял я ее не по собственной воле, а по приказу. Как и в последний раз.

Бахчисараев вдруг обернулся, и его глаза блеснули ненавистью, отчего профессор даже вздрогнул и попятился назад.

– Не вы ли, дорогой товарищ, отдали мне приказ любой ценой добиться от назвавшейся Юлией Карловной Гончаровой признания, кто она и откуда? А мне пришлось делать с ней ужасные вещи, я ведь даже изуродовал ее, хотя и постарался, чтобы это уродство оказалось наименее заметно, чтобы она потом смогла, как это принято говорить у вас, ученых, нормально функционировать.

– Я… но… я, – замямлил Лыков. – Я ведь не знал, к каким методам вы прибегните…

– Вранье! – отрезал Бахчисараев. – Все вы отлично понимали. Любой ценой – это любой ценой!

– Но я ведь ради высшей цели… – постарался оправдаться профессор и тут же понял, как это глупо звучит из его собственных уст. – К ней ведь привел след из z-частиц, к ней и этому самому Громову-младшему. Я предполагал, что они могут оказаться из другого времени. И ведь, как выяснилось, так оно в итоге и…

– Да, да, – уже с улыбкой, за которой все же крылся оскал зверя, закивал Бахчисараев. – Так оно в итоге и оказалось, только потом вы заявили, что они никак не могут быть из будущего, что, возможно, это очередной сбой вашей чудо-машинки.

– Но Громова-младшего отпустили вы сами! – поднял палец кверху профессор. – Вы сами решили поиграть с ним в шпионов и посмотреть на его действия, и в итоге…

– Вот и итог, – усмехнулся комитетчик, разворачиваясь к окну. – Поэтому ничем мы с вами не различаемся, мой дорогой профессор, и еще неизвестно, кто из нас хуже. Оба сражаемся ради высшей цели, а итог один: Земли нет, а по наши души уже идут. Поэтому бояться вам стоит не меня, а их, – с этими словами старший майор госбезопасности поднял палец к окну, указывая на приближающийся вдалеке поезд.

Профессор прильнул к стеклу, а комитетчик, напротив, вытащил из кармана рацию и произнес:

– Так, все по местам, наши гости приближаются. Надеюсь, мы покончим с ними на подступе, а если нет…

– Так точно, товарищ майор, – донеслось из динамика рации. – Все уже внизу, даже если враги чудом прорвутся, проскочить к вам им не удастся.

Бахчисараев опустил рацию и вновь вгляделся в приближающийся на всех парах черный магнитоплан с красной звездой на головном вагоне.

– А я считал ее умнее, – усмехнулся старший майор госбезопасности. – Похоже, наша рыженькая хочет въехать прямо в парадную, рассчитывая не встретить сопротивления, или же полагает, что здесь всего с десяток охранников, как прописано по инструкции. Дуреха, мне ее даже жалко, вот же она удивится. Эх, а я даже этого не увижу.

Профессор лишь фыркнул.

– Да, я всего лишь человек, – пожал плечами Бахчисараев. – И во мне тоже преобладают простые инстинкты, такие, как желание видеть лицо врага в момент его поражения. Но риск слишком велик, недооценивать врага тоже глупо, тем более ее. Поэтому я готов поступиться собственным желанием легкого триумфа.

Лыков закатил глаза и покачал головой. Поезд был уже близко, но скорости отчего-то не снижал, как отметил про себя профессор. И это выглядело странно, в голове тут же замелькали цифры: примерная скорость, расстояние до башни, тормозной путь…

– Огонь из всех орудий! – поднеся рацию к губам, отдал приказ Бахчисараев.

Тыр-тар-тыр-тырррр… Зазвучали пулеметные очереди из окон первого, второго, третьего этажей башни. Тут же замелькали пули, словно рой взбесившихся насекомых, устремившихся вперед с одной-единственной целью – совершить последний полет камикадзе. Обшивка поезда засверкала искрами, стекла повыбивало, но сам магнитоплан продолжил свой последний рейс.

– Они не собираются останавливаться! – в ужасе воскликнул профессор. Цифры в голове сложились в абсолютно точное математическое решение.

Тыр-тар-тырррр… Звучала с улицы пулеметная песня сотни духовых, издающих смертоносныезвуки.

Поезд, наконец, загорелся. И, уже охваченный пламенем, на полном ходу продолжил путь.

– Вы слышите меня! – взревел Лыков и схватил Бахчисараева за рукав. – Они не собираются останавливаться. Они хотят…

– Что вы вопите, профессор?! – презрительно одернул руку старший майор госбезопасности. – Они уже мертвы, а поезд сейчас остановится.

Но объятый пламенем магнитоплан и не думал останавливаться и, словно адская колесница, все ближе и ближе приближался к основанию башни.

– Вы болван! – закричал Лыков и постарался выхватить у комитетчика рацию, но Бахчисараев лишь вытянул руку вверх, и профессор запрыгал на месте, не в силах дотянуться до заветного переговорника.

– Да вы что, профессор, белены объелись?

– Идиот!!! Срочно отзывайте своих солдат! Поезд несется на нас без тормозов! Это отвлекающий маневр! Он сейчас врежется в основание башни и взорвется, а там… там… топливо, химикаты и…

Взгляд комитетчика разом помрачнел, он развернулся к окну и, притянув рацию к губам, выдохнул:

– Все срочно… поздно…

Адская колесница достигла территории башни и исчезла из видимости. Бахчисараев моргнул и в самую последнюю секунду увидел вдалеке на путях медленно приближающийся пассажирский вагон. Он успел лишь иронично усмехнуться, перед тем как внизу прозвучал мощный взрыв. Башня содрогнулась, стены заходили ходуном, пол закачался, голова Кира почему-то закружилась, то ли от вибраций, то ли от взрывной волны. Люди в панике заметались по лаборатории, с потолка что-то посыпалось, несколько компьютеров разом взорвались. Лыкова кто-то сбил с ног, Бахчисараев было протянул к нему руку, когда услышал, что вверху что-то заскрежетало… Он поднял голову и вдруг – бац! В глазах померкло.

Пробуждение, словно после затяжной пьянки, и адское похмелье, будто после нескольких бутылок самого дешевого самогона.

– Во-ды, – прошептали губы. Вернее, попытались прошептать, поскольку кто-то на втором слоге зажал ему рот грязной, потной ладонью.

Кир Бахчисараев разжал непослушные веки и тут же увидел перед собой смутно знакомое лицо.

«Так и есть, он из службы безопасности Черной башни, – припомнил Кир. – В глазах тревога, палец возле губ, просит молчать, а почему?.. Да, твою же дивизию… расстреляй меня, товарищ Блюмкин!»

Воспоминания окатили, словно холодной водой из ведра.

– Товарищ Лыков, какая встреча, – раздался где-то позади женский голосок. – Кто бы сомневался, что все это ваших рук дело.

Кир напрягся. Голос принадлежал явно Гончаровой.

«Так, значит, они уже в лаборатории», – словно серпом по яйцам резанула горькая мысль. – Но почему я тогда еще жив?»

Голова перемотана на скорую руку, по виску сочится кровь, рубашка тоже вся мокрая и липкая от алой влаги. Он сам в полусидячем положении привален к перевернутому столу в дальнем углу лаборатории. Этот перевернутый стол, похоже, и являлся укрытием, наспех организованным сообразительным охранником, который все так же продолжал держать указательный палец перед собственными губами, дабы комитетчик не выдал себя. Но Кир уже и сам все понял, он кивнул, и охранник опустил палец.

– Я вас не знаю, девушка, и совсем не понимаю, о чем вы, – раздался ответ профессора.

«Старик держится, молодец, – отметил про себя Бахчисараев. – Но долго отнекиваться он не сможет, рыжая заставит его говорить. В этом нет сомнений. Так, надо что-то делать!»

– Нет, профессор, – вновь заговорила Гончарова, – вы меня знаете, причем очень хорошо. Когда-то вы даже называли меня своей лучшей ученицей.

– Не порите чушь! – взвизгнул Лыков. – Я вас впервые вижу!

– Вы правы, профессор. Вы этой реальности видите меня впервые, но, тем не менее, мы с вами очень хорошо знакомы.

– Морковка, кончай лясы точить, – вдруг, словно медвежий рык, взревел сильный мужской голос. – Дай мне минутку с ним потолковать, и он сделает все, что тебе нужно.

«Богатырев, – определил Кир. – И этот с ней. Наверняка и оба Громовых».

– Сколько их? – шепнул комитетчик охраннику.

Охранник не ответил, но поднял руки вверх и показал шесть пальцев.

«Интересно, кто еще двое?»

Захотелось выглянуть из укрытия, но это было весьма опасно. Даже шевелиться и то было весьма опасно, любой лишний шорох мог привлечь внимание террористов и тогда все – конец!

«Нет, надо выждать! Удобный момент обязательно подвернется».

– Нет, Игорек, – тем временем продолжила рыжая. – Профессора мы трогать не будем, он человек высокой морали и помогать нам по принуждению не станет, только по доброй воле.

– Тогда вы точно от меня ничего не добьетесь.

Кир покачал головой, он сильно сомневался, что профессор, коль его подвергнут пыткам, и дальше станет артачиться. Но у хитрой рыжей террористки, похоже, имелся какой-то свой собственный план, поскольку она вдруг заявила:

– Профессор, в принципе, я могу сделать все сама, но это займет много времени, поэтому я была бы очень рада, если бы вы мне помогли.

– Не дождешься! – фыркнул Лыков.

– Я все же попытаюсь. Когда я сказала, что мы знакомы и, более того, я была вашей ученицей, я ничуть не лукавила. Вы, Максим Эдуардович Лыков, родились в Ленинграде в 1948 году. У вас есть родимое пятно на правом запястье, похожее на полумесяц. Вы просто обожаете финики. Когда вы над чем-то упорно работаете и не можете прийти к решению, вы подолгу сидите молча, уставившись в одну точку, и не обращаете внимания ни на что вокруг, будто в трансе, отстранившись от всего мира. Как же это бесило меня когда-то. А еще вы любите классическую музыку, причем, когда слушаете ее, то пытаетесь разложить мелодию на математические составляющие. Нота-цифра так, кажется, вы называете это?

– Откуда вы это знаете? – изумленным голосом пролепетал профессор. – Я никому и никогда не рассказывал о нота-цифрах!

– Вы рассказали мне, – ласково сказала рыжая, и Кир был готов поклясться, что в этот момент она открыто улыбнулась, – однажды, когда мы допоздна засиделись с вами в лаборатории после очередного трудного дела.

– Но я не понимаю? – залепетал профессор. – Как это возможно? Если только…

– Если только кто-то однажды не попал в прошлое и не переписал всю историю, – усмехнулась Гончарова, – это вы хотели сказать, профессор?

Молчание. Но, похоже, Лыков кивнул, поскольку рыжая продолжила:

– Да, профессор, так и есть. Мы с Денисом облажались, и весь этот мир, что вы знаете, лишь парадокс нашей с ним ошибки в прошлом.

«Что за срань она несет? – поразился Кир. – Неужели в такое можно поверить?»

Но профессор, похоже, был иного мнения:

– Подробности, я хочу слышать подробности, – залепетал он.

– Хорошо, тогда слушайте. – И Юля начала рассказывать.

Она поведала профессору о якобы ином мире, в котором он также открыл z-частицы, но нашел им совершенно иное применение, а именно – открывать врата в прошлое. По ее словам, этот их «выдуманный мир», как его определил для себя Кир, был подвержен разрыву межпространственной материи, и в эти разрывы отчего-то часто проваливались простые обыватели, что, конечно же, было весьма опасно и чревато. Опасно и чревато как для самих обывателей (рыжая применяла к ним нелепый термин – попаданцы, от грубости этого слова Кир даже поморщился), так и для самой истории. И чтобы не случилось непоправимого, был создан некий отдел «Защиты истинности истории и граждан, попавших в петлю времени». Кир попытался представить аббревиатуры этого отдела, и чуть было не прыснул: «ОЗИИИГПВПВ – ну что за идиотизм!» И руководил этим отделом не кто иной, как майор милиции Громов, правда, в том мире майор был вовсе не майором, а бывшим тайным агентом. А в сам особый отряд, спасающий этих самых горе-попаданцев вкупе с историей, входили: сын Громова, уголовник Богатырев и она, пришибленная рыжая террористка. «Это не отряд, а самый настоящий зоопарк какой-то», – отметил про себя Кир, считая, что этакая четверка не способна к командной деятельности и тут же провалила бы любое, даже самое плевое задание. Ну и в итоге все так и произошло, и очередное задание в доме Ипатьевых в момент казни царской семьи кровавых Романовых оказалось с треском провалено, вместо расстрела всей династии, добить удалось не всех – уцелела Анастасия, дочь тирана Николая. «Да она и так уцелела, – чуть было не прыснул Кир. – Это любому школьнику известно, как кровавая Настька вела рати белых к новому царствию и как доблестным красноармейцам удалось остановить ее в самый последний момент у стен Зимнего». Но, по словам пришибленной рыжей, все было совсем иначе, и возле стен Зимнего в 1920 году остановили ее вовсе не красноармейцы, а они с Денисом Громовым-младшим, и, что самое удивительное, они не прикончили кровавую царевну, а благородно даровали ей жизнь и взяли с собой в настоящее. И теперь она здесь, с ними. Профессор Лыков даже охнул в этот момент и произнес то, отчего у Кира чуть было челюсть не отвисла: «Бедное дитя, сколько же вам довелось пережить». Больших усилий сдержанному комитетчику стоило, чтобы не выглянуть из укрытия и не взглянуть на эту самую псевдо-Анастасию. Но раньше времени заявлять о своем присутствии не стоило.

– Но вернулись мы, профессор, уже не в наш мир, а в этот измененный, – тем временем продолжала вешать Лыкову лапшу на раскидистые, словно оленьи рога, уши Гончарова.

– И поверьте, Максим Эдуардович, – вдруг заговорил Громов-младший, – лично меня этот новый мир вполне устраивал. Мне казалось, он более честный и справедливый… – Денис вдруг замялся, а затем, казалось, высказал то, что уже давно бередило его совесть: – Хотя, если быть откровенным до конца, устраивал он меня лишь по сугубо личным причинам. Поскольку я понял, что, несмотря на все достижения общества, справедливости в этом мире ничуть не больше, чем в любом другом, и все это лишь видимость. Об этом можно даже поспорить…

– Но сейчас на это нет времени, Денис… – вновь взяла инициативу в свои руки Гончарова. – Я бы даже, возможно, согласилась с первоначальным мнением моего напарника о многих достоинствах вашей реальности, профессор, но извините, с самого начала я знала, что этот мир обречен, и предотвратить грядущую катастрофу невозможно.

– Откуда вы это знали? – спросил Лыков.

«Да, хороший вопрос, – согласился Кир. – Откуда ты это знала, рыжая?»

– Для ученого, как я, которая долгие годы жизни отдала исследованию межвременной материи, ее структуры и формирования, это было не сложно. Z-частицы… они причина всего, они – это структура самого времени, связующее звено между прошлым и будущим, они – словно цемент настоящего. Миллионы лет они были недоступны для осязания человека, пока однажды кто-то не нарушил их вечный покой, и в неосязаемой кирпичной стене времени образовалась брешь. В нашей реальности эта брешь проявилась в виде межвременных разрывов, в которые стали проваливаться простые люди, именно их спасением и занимался наш отдел. Разрывы материи и действия попаданцев в прошлом влияли на, как мы это называли, колебание p-волн. Обычно показания были небольшие, в пределах от нуля до трех процентов. Но, по вашей же теории, если колебания p-волн превысят шестьдесят процентов, то это неизбежно приведет к временной ресинхронизации.

– И каков процент колебания этих самых p-волн был после того, как вы оказались в нашем мире? – задал самый разумный вопрос Лыков.

– Пятьдесят восемь процентов, – ответила Гончарова. – Но с каждым днем этот процент увеличивался. Пусть на небольшую долю, от 0,01 до, скажем, 0,3, но он рос с каждым днем. Поначалу я решила, что всему виной межвременные дыры и действия попаданцев, но потом обнаружила, что в вашем мире материя не разрывается, а, напротив, затягивается.

– Чего-чего? – наконец не выдержал Игорек. – У меня сейчас голова лопнет от всей этой вашей белиберды.

– Да, Гончарова, я тоже кое-что не могу понять, – вступил в разговор новый голос, и Кир тут же понял, что это бывший майор милиции Константин Громов. – Если в вашей реальности проблема состояла в разрыве этой самой материи, а в нашем она, напротив, затягивается, то почему Земля-то погибла?

«Вот ты и прокололась Гончарова, – злорадно усмехнулся Кир. – Даже твои сторонники сомневаются».

– Эх, – вздохнула рыжая. – Это сложно объяснить…

– Позвольте мне, Юлия, – неожиданно вступился за Гончарову сам Лыков. – Ваш пример с кирпичной стеной и z-частицами в виде цемента был очень нагляден. Так вот, в нашем мире брешь в стене удалось заделать, мы залили ее цементом, но связующий материал литься не прекратил, и теперь вся стена обильно поливается им, и уже не видно самой стены, а лишь один сплошной цемент, который и поглотил Землю.

– Так еще непонятней, – пробурчал Игорек, но его бурчание вполне отчетливо донеслось до цепкого слуха Бахчисараева.

– Не заморачивайся, – подал голос Денис.

«Вот именно, не заморачивайся, – хмыкнул Кир. – Вот и вся суть углубления в эту псевдотеорию. Ну как в такое можно поверить?» – поразился комитетчик, но профессор, похоже, оказался совершенно иного мнения.

– Предположим, я вам поверил, Юлия, – вдруг заявил Лыков. – И, как я понимаю, вы здесь, чтобы все исправить?

– Да, – вместо Гончаровой заявил Громов-младший и пафосно добавил: – Поскольку мы Стражи времени, и мы в ответе за этот мир!

– Хм-м, – задумчиво протянул профессор. – И что требуется от меня?

«Ты старый дурак! – чуть было не взвыл Кир. – Неужели ты им поверил? Да они просто развели тебя, как мальчишку».

– Ваш аппарат по ускорению времени, профессор, – заявила Гончарова. – Коды доступа к нему и ваша помощь. Вместе мы перенаправим его воздействие на z-частицы с учетом колебания p-волн так, чтобы разорвать материю на сто лет в прошлое.

– Это, в самом деле, возможно? – удивился Лыков. – Моя машина была изначально предназначена для другого.

– Это возможно, профессор, я вам покажу. Ведите.

По лаборатории зашуршали шаги. Похоже, глупец Лыков повел навешавшую ему лапши на уши Гончарову к АПУВП, или, иными словами, аппарату по ускорению временного процесса, самому секретному устройству во всей Солнечной системе.

«Вот дурень», – покачал головой Кир и взглянул на своего единственного союзника – главу службы безопасности Черной башни. Тот с надеждой смотрел на Бахчисараева, похоже, он тоже не поверил ни единому слову хитрой террористки.

– Что будем делать? – шепотом спросил охранник.

– Выжидать, – так же шепотом ответил Кир, а затем, собравшись с силами и пользуясь тем, что террористы удалились к АПУВП, осторожно выглянул из укрытия.

Так и есть: Лыков, Гончарова и оба Громовых у аппарата. Профессор что-то вводит, рыжая командует, тычет пальцем в кожаной перчатке в мониторы, что-то требует, а Громовы просто пялятся в экраны, как два идиота. Кир осторожно повернул голову: уголовник Богатырев, подняв с усыпанного трупами и обломками пола стул, присел отдохнуть, но ППШ из рук не выпустил – это плохо. Рядом с громилой трутся две девчонки в форме пионерок, одна с васильковыми глазами без оружия, наверное, именно ее Гончарова обозначила как царевну Анастасию Романову. А вот вторая – азиатка в куртке-косухе, вооружена японской катана.

«Ну, катана – это не опасно, – презрительно фыркнул Кир. – Все равно так близко ей ко мне не подобраться. Поэтому девчонок в расчет не берем, они не бойцы, а вот бугай, да и Громовы с рыжей… Нет, тут надо все как следует взвесить. В любом случае, первоочередная задача – это не дать террористам воспользоваться АПУВП, а затем будь что будет».

Кир вновь спрятался за стол и взглянул на товарища. У пояса охранника висел небольшой и удобный пистолет-пулемет «Кедр», отечественный аналог так любимого на западе «Uzi», – уже неплохо. Ладонь легла на рукоять собственного модифицированного пистолета Стечкина, или по-простому АПС, а затем пальцы извлекли обойму. «Простых патронов будет недостаточно, но на этот случай…» Запасная обойма со специальными взрывными патронами встала на место обычной. «Все готово, теперь осталось только выждать момент».

– Все готово, – также возвестил и Лыков. – Все согласно вашим данным. Теперь осталось только ввести дату и координаты. Хотя я сильно сомневаюсь, что моя машина способна разорвать межвременное пространство.

– А вы не сомневайтесь, профессор, – отозвалась Гончарова. – С таким избытком z-частиц мы сможем разорвать время даже на глубину целого тысячелетия. Хотя нам это и не требуется.

– Тогда какое время вводить?

– Дата: 16 июля 1918 года, место – Екатеринбург, – отчего-то после долгой паузы заявила рыжая.

– Что?

– Что?

Разом воскликнули два голоса. Один принадлежал Денису Громову, другой – женский.

– Прости, Настя, – выдохнула Гончарова, и от четкого слуха Кира не утаились нотки дрожи в ее голосе. – Прости, дорогая. Но все это началось с тебя, весь временной парадокс начался из-за того, что ты выжила в тот роковой день. – Она вновь замялась. – Прости, прошу, и пойми. Пойми, но мы должны восстановить баланс…

– То есть вы должны дать этим ублюдками расстрелять меня вместе с моей семьей? – произнесла Анастасия. И Кир даже поразился ее выдержке – ни страха, ни дрожи в голосе, одна лишь обреченность и печаль. «Если бы эта девочка действительно принадлежала к царской семье, Романовы могли бы ей гордиться».

– Это бесчестно, Юля! – вдруг с возмущением заявил другой женский голос, судя по всему, он принадлежал молодой азиатке с катаной. – Я считала тебя настоящим самураем, а ты оказалась подлым акунином[5].

– Признаться честно, Юля, я тоже не ожидал от тебя подобного, – вставил свои пять копеек и Громов-младший. – Настя наш друг, она доверилась нам, а ты все это время держала ее при себе, как какое-то животное, ведомое на бойню!

– Какие же вы все, сука, правильные! – вдруг вскричала Гончарова. – Какое значение может иметь честь и мораль по сравнению с судьбой всего человечества! Вы думаете, мне ее не жалко? Жалко! Скажу больше, у меня сердце кровью обливается! – Пауза, а затем вновь дрожащим голосом: – Как я не хотела привязываться к ней, не вышло. И мне самой очень жаль, что так приходится поступить, но поймите, иного способа нет. Парадокс нужно устранить!

– Нет, нет, нет! – запричитал Громов-младший. – Мы что-нибудь придумаем! Ведь безвыходных ситуаций не бывает! Ведь так?

– Не надо, Денис, не стоит, – наконец заговорила царевна. – Юля права!

– Что? – похоже, Громов-младший не поверил собственным ушам.

– Юля права, – повторила Анастасия. – Все началось с меня, и на мне все и должно закончиться…

«Какая мужественная девочка, – поразился Кир. – Неужели она действительно искренне верит, что она царевна? Похоже, Гончарова отлично промыла ей мозги. Но верить, что ты царевна, это одно, а вот пожертвовать собой ради других способны лишь единицы…»

Киру захотелось еще раз взглянуть на это обреченное, но такое мужественное и самоотверженное существо, и он все же рискнул выглянуть из укрытия.

Девочка в пионерском костюмчике выглядела гордо, как истинная царевна, но в ее глазах цвета глубокого синего моря читалась бесконечная грусть.

– Настя, ты не обязана, – вновь заговорил Громов-младший и сделал несколько шагов по направлению к псевдоцаревне.

Краем глаза Кир уловил, как Гончарова что-то зашептала профессору Лыкову, и тот, кивнув, забарабанил пальцами по клавиатуре компьютера. Сердце машины АПУВП, в этот момент состоящее из одних сплошных z-частиц, вдруг запульсировало, и сиреневое начало наливаться алым. К этому времени у аппарата уже оказался и Богатырев.

«Больше медлить нельзя», – наконец решил Кир и, притянув к себе охранника, зашептал тому на ухо план.

* * *

– Прости, Денис, я должна, – покачала головой Анастасия. – Моя жизнь ничего не значит по сравнению с судьбой всего мира. Эх, лучше бы вы оставили меня в разрушенных стенах Зимнего и не брали с собой, это бы было самое лучшее решение. Именно там должен был окончиться мой путь, было бы не так грустно. А теперь, после всего увиденного, после того, как я… – ее голос дрогнул, а глаза наполнились влагой, – полюбила…

Денис подскочил к ней и обнял. Девушка уткнулась в его плечо лицом, но не разрыдалась, а лишь обняла крепко-крепко, как любимого перед долгим прощанием.

– Видит Бог, Настя, я этого не хотел, – гладя ее по волосам, зашептал Денис.

– Если бы все было иначе… но, видно, такова моя судьба…

Денис почувствовал, как глаза наполняются влагой, и отчего-то очень захотелось поцеловать Настю. Он уже было потянулся к ее губам, как вдруг резкий шорох позади отвлек его. Кто-то черной тенью вскочил из-за перевернутого стола в дальнем конце лаборатории. По виду один из недобитых охранников. Он вздернул руку и там блеснул Uzi, или что-то очень на него похожее.

– Нет! – воскликнул Денис, хотя ствол Uzi и не был направлен в его сторону. Нет, смертельное дуло кромешной тьмой взглянуло на отца, Юлю, Игорька и профессора, и тут же этот одинокий, несущий разрушение, глаз вспыхнул.

Тыр-тыр-тыр-тыррр!

– Не-ет! – выпуская Настю из рук и отталкивая ее от себя в надежде, что она спрячется, вскричал Денис и потянулся за пистолетом.

Первым, весь изрешеченный пулями, упал профессор. Юля юркнула вниз. Денис не видел, попали ли в нее, но, похоже, ёжик жива, поскольку склонилась над Лыковым и, казалось, что-то шептала ему или, напротив, слушала. Зато он четко увидел, как еще несколько пуль угодили в грудь Игорька и одна отцу в голову.

Пистолет Дениса уже вздернулся вверх, но выстрел опередила стремительная Кики. Восьмихвостой лисицей она метнулась вперед и нанесла один точный удар. Катана отсекла стрелку голову, и та, словно мячик, взмыла ввысь, а из разрубленного горла фонтаном брызнула кровь, окатывая кицунэ с ног до головы. Но Кики даже не поморщилась, а перекувырнулась через голову и в ошеломительном прыжке ушла назад, к Анастасии.

И тут вторая фигура поднялась в другом углу, дальнем от всех, даже от стремительного прыжка кицунэ.

– Ты! – взревела Юля, словно увидев злейшего врага. Ее левая рука вздернулась вверх, черная перчатка слетела, и Денис увидел пугающую, обожженную ладонь и пальцы. – Ты дорого заплатишь мне за это, ублюдок!

– Только не в этом мире! – надменно усмехнулся Бахчисараев и спустил курок.

Словно в замедленной съемке Денис увидел, как из АПС комитетчика вылетела странного вида пуля. Она миновала Анастасию и Кики, прошла мимо Дениса, устремилась вперед, не задела даже полную ярости Юлю, а вошла в самое сердце аппарата профессора Лыкова, в мерцающую красками субстанцию, полностью состоящую из z-частиц.

Взрыв!

Стены закружились юлой, цвета сделались ярче, одни тона смешались с другими, словно взбесившийся художник выплеснул на полотно все краски разом. И Дениса накрыло. Накрыло старым, добрым, но уже подзабытым межвременным трипом.