Первое, что бросалось в глаза – обстановка. Она была скудной, я б даже сказал – убогой. Абсолютно голые стены, словно в больничке: ни обоев, ни фотографий, ни украшений.

Мебель тоже не впечатляла. Два старых табурета с облупившейся краской, рассохшийся комод, над которым висело мутное зеркало. Кровать, а вернее – металлическая койка, которая словно перекочевала в квартиру из армейской казармы, и колченогий шкаф с дверцами, висевшими на одном честном слове. На этом меблировка в комнате и заканчивалась.

Маломальский уют создавали разве что весёленькие ситцевые занавески на давно немытом и засиженном мухами окне. В остальном всё было очень грустно, да и наличие в комнате трупа не добавляло в этот «натюрморт» веселья.

Я не эксперт и потому мог определить время навскидку с точностью плюс-минус несколько часов. Могу сказать точно – покойная была мертва примерно сутки.

Её не били, над ней не надругались. Кто-то, кого она знала и потому спокойно подпустила к себе, воспользовался этим и задушил.

Это требовало определённого хладнокровия и… нехилого авантюризма – убивать человека, зная, что вокруг куча соседей, которые слышат каждый твой шорох и вздох. А потом ещё долго лежать возле мёртвого тела, выжидая удобный момент, чтобы покинуть комнату.

Я проверил окно – оно было заперто изнутри. Убийца вышел точно так же, как и вошёл: через дверь. То есть его могли видеть и запомнить… Но он всё-таки рискнул и совершил убийство. Почему? Не боялся, что его опознают? Или настолько бедовый, что ему море по колено и горы по плечу?

Интересное сочетание хладнокровия и рискованности. Хотя я могу ошибаться, и в действительности всё было продумано до мелочей.

Я вновь вернулся к трупу.

Когда-то женщина была весьма привлекательной, но смерть исказила черты её лица, а вывалившийся изо рта опухший язык мог вызвать у неискушённого человека приступ тошноты.

За время службы в органах я успел насмотреться много всякого, однако даже у меня, опытного и искушённого в подобных вопросах человека, возникло острое чувство жалости: ведь она могла бы ещё жить и жить, быть может, нашла бы настоящую любовь, стала бы матерью…

И какая-то сволочь в один миг всё перечеркнула, затянув на шее тугой узел.

Если мне почему-то дали ещё один шанс, пусть в другом теле и другом времени, почему-то мне кажется, что Маше Будько повезло гораздо меньше.

Я с грустью посмотрел на неё.

– Прости, что опоздал. Всё, чем я могу тебе сейчас помочь – только найти того, кто это сделал. Я найду, Маша…

Я уже знал ответ на вопрос, почему её убили. Волей или неволей она навела бандитов на квартиру Акопяна, а после ограбления стала опасной. Машу задушили, зачищая хвосты.

Беглый обыск в комнате не принёс особых результатов. Несчастная жила скромно, ценных вещей я не обнаружил, да и были ли они – эти ценные вещи?

Лишь одна находка привлекла к себе моё внимание: почти измазанная палитра с театральным гримом. Вряд ли Мария использовала его как косметику…

Не желая раньше времени подымать панику, я снова вышел в коридор, тщательно притворив дверь за собой. Никто не должен увидеть мёртвое тело, пока я этого не решу.

Женщина с папироской развешивала на верёвке следующий тазик с постиранными вещами. Вот только пацана поблизости не наблюдалось. Оно и к лучшему.

Я привлёк её внимание деликатным покашливанием.

– Скажите, а Мария увлекалась самодеятельностью? Ну, там играла в театре, танцевала в кружке, пела?

Женщина фыркнула.

– Скажете тоже! Наша Маша – прошмандовка, а не артистка. По мужикам она скачет, а не по сцене.

Грим действительно смотрелся в её комнате инородным предметом. Можно предположить, что он принадлежит кому-то другому… Например, убийце, который случайно его забыл.

А зачем ему мог понадобиться театральный грим? Для ответа на этот вопрос не надо команды игроков из «Что? Где? Когда?» и минуты на размышление. Даю ответ досрочно: убийца умеет менять внешность.

– То есть вы хотите сказать, что у Марии много любовников? – спросил я.

Соседка флегматично пожала плечами.

– Это вы лучше у неё спросите, со сколькими мужиками она путается…

– Обязательно, но пока что мне хотелось бы выяснить у вас: кого из кавалеров Марии вы знаете?

– Господи, – раздражённо выпалила женщина, – ну чего вы ко мне причепились?! Думаете, раз из уголовки, так можно к законопослушным гражданам с вопросами приставать? Неужто на нашей Машке свет клином сошёлся?

– Вы, наверное, очень хотите съездить к нам на допрос, – поведение этой дамочки начинало меня порядком раздражать. – Что ж, могу это организовать.

– Ой, товарищ сыщик, ну не надо всё так буквально воспринимать! – спохватилась она. – Вас Машкины ухажёры интересуют? Не вижу пранблем. Есть у неё вроде как постоянный хахаль, солидный такой дядечка, я так понимаю – начальник её с работы.

– Армянин?

– Да-да, армянин. Баграт, кажется.

– А непостоянные?

– Из непостоянных чаще всего у неё бывал Диня.

– Кто-кто?

– Диня… Денис то есть. Инвалид. Ему во время Гражданской правую ногу оттяпали, так он хоть и на костылях прыгает, а всё одно – мужик бойкий! Машке спуску не даёт!

– Так, а вчера ближе к вечеру кто у неё был?

Женщина задумалась.

– Диня был, потом, правда ускакал на своих деревяшках. Дела у него какие-то образовались. Потом, часов так в восемь, приходил Баграт, только почему-то долго не задержался. Почти сразу убежал. Взволнованный весь такой, чуть мальца моего с ног в коридоре не сбил…

– Взволнованный, говорите…

– Ну да. Глаза навыкате, губки трясутся – тьфу, смотреть противно! И что Машка в нём нашла?!

Я решил, что настал момент «вскрываться».

– Как вас зовут, гражданочка?

– Матрёной кличут. То есть Матрёной Ивановной… А что такое? Я ж всё рассказала, что надо, – испугалась женщина.

– Дело в том, что вам, Матрёна Ивановна, придётся повторить ваши показания под протокол.

– Час от часу не легче… Чего такого Машка хоть натворила, что про неё протоколы сочиняют?

– Убили её.

– Где? – обмерла Матрёна Ивановна.

– У себя в комнате.

Она мелко закрестилась.

– Свят! Свят! Свят! А я-то дура всё голову ломала: чего она с постели всё не вылазит… Хоть бы до ветру выскочила… А оно – вона как! И что ж теперь будет?

– Теперь сюда приедет следственная бригада. До их приезда в комнату Марии Будько заходить нельзя. Вы меня поняли?

– Конечно, поняла! Да и на кой ляд мне в комнату-то её заходить?! Я ведь покойников до смерти боюсь.

– Вот и держитесь на расстоянии…

Вместе с бригадой прибыл и мой непосредственный шеф Кабанов. Правда, зачем – я так и не понял. Он лишь вошёл в комнату, взглянул на тело и тут же убыл восвояси, не дав мне никаких «цэ-у».

Зато я впервые увидел эксперта-криминалиста: низкорослого и пузатого, чем-то похожего на сказочного Колобка.

– Витя, – протянул руку для знакомства он.

– Гриша.

– Гриша, скажи честно – натоптал?

– Натоптал.

Он печально вздохнул, открыл свой походный чемоданчик и принялся «колдовать».

Я передал ему палитру.

– Витя, поработай с этой хреновиной на предмет пальчиков. Есть подозрение, что она принадлежит убийце.

– Трогал?

– Было дело, но я аккуратно…

– Все так говорят, а потом выясняется, что там места живого нет…

– Вить, честное слово – я старался.

– Ладно, верю. Всё равно придётся и твои пальчики откатать.

– Ну это само собой… Прямо сейчас?

– А чего тянуть? – удивился он.

Взяв с меня отпечатки пальцев, он продолжил осматривать место преступления, а я, убедившись, что процесс благополучно завертелся и может обойтись без меня, отправился в гости к гражданину Акопяну, вопросы к которому нарастали в геометрической прогрессии.

И самым основным из них был: не он ли вчера задушил свою любовницу чулками, когда догадался, что она навела на финдиректора государственной заготконторы банду налётчиков?

С Багратом Самвеловичем мы едва не столкнулись на пороге его подъезда. Он выскочил из него, согнувшись под тяжестью двух чемоданов, и практически сразу меня увидел.

– Гражданин Акопян, – с натянутой улыбкой поприветствовал его я. – Какая удача! Я как раз к вам собирался.

– Мне… Мне некогда, я спешу! – взвизгнул он, бросил чемоданы и помчался от меня прочь как наскипидаренный.

– Твою мать! – выдохнул я сквозь зубы.

Раз сматывается от меня, значит, чувствует вину.

– А ну стоять! – заорал я, бросаясь за ним вдогонку.

Эх, жаль револьвера мне так и не выдали, а то бы с огромным удовольствием пальнул для острастки.

Баграт Самвелович был далеко не молод, вдобавок страдал от лишнего веса и давно не занимался физкультурой и спортом, так что догнать его не составляло для меня больших проблем. Так бы и произошло, если бы не одно но: дорогу мне преградили двое крепких ребят с перебитыми носами.

На обычную шпану эти граждане не самой культурной наружности походили мало, я сразу распознал в них «конкретных пацанов» – может, не блещущих умом, но это был как раз такой случай, про который говорят: сила есть – ума не надо.

До последней секунды я ещё надеялся, что мы разойдёмся краями и ничего криминального не произойдёт. Как выяснилось – зря.

Ребята оказались весьма агрессивными.

Самый ближний схватил меня за лацкан пальто, дёрнул к себе:

– Куда разогнался, легавый?! Это наша улица!

Я с досадой посмотрел на скрывающегося за углом финдиректора. Ещё секунда – и он пропадёт из виду и затеряется где-то во дворах.

Играться в бирюльки с попутавшими берега пацанами было некогда. Я двинул коленом в пах того, что вцепился мне в пальто, когда он с воем скрючился, схватил его и, оторвав от земли, с разворота бросил тяжёлую тушу во второго урку.

Тот не сумел выстоять и, обняв приятеля, завалился.

На какое-то время угроза миновала. Я побежал к углу, за которым пропал Акопян, и встал как вкопанный.

Баграт Самвелович словно под землю провалился.

Кровь во мне закипела, я с ненавистью поглядел на барахтающихся на земле урок, а затем, стиснув зубы, двинулся в их сторону.

– Григорий Олегович, – окликнул меня прохаживавшийся неподалёку солидный мужчина в дорогом пальто и котелке.

Я замер.

– Мы знакомы?

Он улыбнулся.

– Ещё нет, но, как мне кажется, пришла пора познакомиться. Лосев рассказывал о вас массу любопытных вещей… Признаюсь, я был весьма и весьма заинтригован и, как выяснилось, не зря!