Похоже, что именно понимание крайней уязвимости своего положения, серьезности нависших над ним обвинений в оскорблении Величества побудило Рогана предпочесть разбирательство своего дела в парламентском суде королевскому правосудию[131]. Могущественный клан Роганов имел основания опасаться того, что в случае закрытого рассмотрения дела на слабохарактерного Людовика XVI могло быть оказано давление врагами, давно вынашивавшими планы погубить великого дародателя Франции.
7 сентября король поручил генеральному прокурору Жоли де Флёри и обеим палатам парижского парламента провести расследование обстоятельств приобретения ожерелья. Ссылки на объяснительные записки Бёмера, Бассанжа и Сент-Джемса автоматически выводили на роль главного обвиняемого кардинала Рогана, в качестве сообщников которого фигурировали арестованные и заключенные в Бастилию графиня де ля Мотт (18 августа, в Бар-сюр-Об), супруги Калиостро (23 августа) и секретарь Рогана барон Планта. В силу необъяснимых просчетов полиции сообщники Жанны оказались за границей: муж – в Лондоне, Рето де Виллетт – в Швейцарии, Николь Леге-Олива – в Бельгии, причем, по странной случайности, под девичьей фамилией мадам Кампан – Жене. Если вспомнить, что в развивавшемся параллельно деле Бетт Этьенвилль вездесущий Рето представлялся Ожаром, интендантом знатной дамы, имя которой он отказывался назвать, то невольно появляется ощущение, что сценарии этих мистификаций писались рукой опытного и циничного насмешника, игравшего подобно Бомарше, сложную и опасную игру на руинах Старого порядка. Интересно, что такой знаток дела об ожерелье, как Л. Астье, пытаясь разобраться, кажется, в главном противоречии этой истории – удивительном легковерии одного из 40 «бессмертных» и провизора Сорбонны, цитировал Фигаро: «Как глупы наши властители умов!»[132]
И при дворе, и в Европе, с затаенным дыханием следившей за тем, как разворачивались события, мало кто понимал смысл происходившего. В чисто уголовной, если судить по обвинению, интриге усматривали скрытые политические мотивы – как иначе прикажете понимать арест одного из высших иерархов французской церкви в полном кардинальском облачении в Версале, да еще в престольный праздник королевы? «Чем больше я узнаю об этом деле, тем меньше что-либо понимаю в нем», – писал в эти дни Верженн французскому послу в Вене графу Ноайлю. И далее: «Трудно поверить, что человек такого интеллекта может быть так примитивно одурачен»[133].
Верженну пришлось потрудиться, чтобы удержать от резких движений папу Пия VI, справедливо возмутившегося тем, что кардинал римской курии предпочел светский суд церковному. Только после личного письма Людовика XVI, в котором король заверил главу Ватикана, что речь не идет об уголовном преследовании Рогана, в Риме на время успокоились. С Веной (Роган был и князем Германской империи) проблем не возникло, поскольку и Мария-Антуанетта, и – по крайней мере на первых порах – Мерси считали, что вопрос осуждения Рогана, которого оба они искренне и, как мы увидим, вполне обоснованно ненавидели, – дело времени.
Недальновидность понятная, но непростительная. Уже в начале осени внимательные наблюдатели отмечали, что если в городе все осуждают кардинала, то при дворе – королеву. Арест кардинала, так вызывающе аранжированный Бретейлем, всколыхнул и сплотил клан Роганов и их бесчисленных родственников – Субизов, Марсанов, Брионнов, других отпрысков лотарингского дома. Среди сочувствовавших Рогану были и принцы крови: Конде, жена которого была урожденной Роган, братья короля, никогда не упускавшие возможности пофрондировать. За ними – оппозиционеры всех мастей и калибров: солидаризировавшееся с попавшим в беду кардиналом духовенство, включая архиепископа Камбре, также носившего фамилию Роган, парламенты, соперничавшие с королевской властью, Сорбонна. Из трех членов сформированной по его делу правительственной комиссии двое (Верженн и Кастри) симпатизировали Рогану. Его близким приятелем был хранитель печатей Миромениль. С уважением относились к Роганам бывший до весны 1785 г. генерал-лейтенантом полиции Ленуар и сменивший его на этом посту Тиру де Кросн и даже ряд членов кружка Полиньяка, в частности Калонн, отношения Марии-Антуанетты с которым останутся испорченными до ее смерти.
Несколько иначе обстояло дело с генеральным прокурором и председателем парижского парламента. Оба они – Жоли де Флёри и маркиз Алигр – имели репутацию деятелей, близких к королю и королеве. Что же касается назначенных прокурором дознавателей – Титона де Виллотрона и Дюпюи де Марсе, по прозвищу Евангелист, а также большинства магистратов, то грубая напористость Бретейля, беззастенчиво обрабатывавшего обвиняемых и свидетелей в антирогановском духе, настраивала их в пользу кардинала. Роган же, по общему признанию, вел себя с достоинством и удивительным присутствием духа, несмотря на то что расследование начиналось для него исключительно неблагоприятно. В истории с приобретением ожерелья благодаря ловушкам, расставленным Жанной, он выглядел главным злодеем. Затрагивать же в свое оправдание сюжеты, связанные, скажем, с секретной перепиской или свиданием в боскете Венеры, было невозможно без риска быть обвиненным в оскорблении Величества.
Именно в этот момент на сцене появляется Жан-Франсуа Жоржель, бывший иезуит, добрый гений Рогана. Блестяще образованный ученый, в течение 18 лет преподававший гуманитарные предметы и математику в иезуитских колледжах Дижона, затем Страсбурга, Жоржель проявил себя, написав в 1770 г. по поручению маршала Субиза мемуар в защиту феодальных привилегий домов Лотарингии, Роганов и Бульонов, оспаривавшихся герцогами и принцами крови. Жоржель сопровождал принца Луи во время его посольства в Вену (об этом интереснейшем эпизоде мы поговорим более подробно чуть позже), а затем последовательно получал назначения главным викарием Страсбургского епископства и великого дародателя Франции, членом административного совета знаменитого парижского госпиталя Трехсот, основанного св. Людовиком, приором аббатства Сегюр в Оверне. Во многом благодаря оборотистости и связям Жоржеля Роган получил кардинальскую шапку, прибыльное аббатство Сент-Вааст, стал провизором Сорбонны. В 1782–1783 гг. в отношениях кардинала с бывшим иезуитом наступило, однако, временное охлаждение, – как пишет Жоржель в своих воспоминаниях, из-за того, что он не одобрял связей Рогана с Калиостро, супругами ля Мотт и другими подобными интриганами[134].
Существенный для дальнейшего хода событий момент состоит в констатации взаимной неприязни Жоржеля с одной стороны и Калиостро и графини де ля Мотт – с другой. Вопросов в этой связи остается, правда, больше, чем ответов. Трудно, в частности, понять, почему Жоржель, продемонстрировавший чудеса эффективности в ходе процесса об ожерелье, не вмешался в ситуацию вокруг князя-епископа своевременно, на этапе, когда все еще можно было предотвратить. Впрочем, если посмотреть на вещи в контексте одного из скрытых конфликтов века Просвещения – между иезуитами и масонами, католической церковью и сторонниками новых идей, – объяснения появляются, хотя речь идет скорее о предположениях. Поэтому без особой нужды углубляться в эти дела нет смысла, постараемся просто держать в уме фактор тайного противоборства масонов и иезуитов как некую реальность, незримо воздействовавшую на причудливые коллизии дела об ожерелье.
Привлечь Жоржеля – совместно с известным адвокатом, членом Французской академии мэтром Тарже – к организации защиты кардинала на семейном совете Роганов было решено сразу же после предъявления обвинения. Однако доверенность Жоржелю на управление всеми, включая финансовые, делами Страсбургского епископства Роган выдал еще за две с половиной недели до ареста, 27 июля, в тот день, когда Жанну охватила необъяснимая паника. Это, по-видимому, дало отставному иезуиту значительный гандикап, позволив своевременно избавиться от компрометирующих документов, продумать и, возможно, заранее согласовать стратегию защиты. Во всяком случае, ни в парижском дворце Рогана, ни в его версальском кабинете не было найдено ничего, что оказалось бы полезным следствию. Растиражированная впоследствии Жоржелем история об удивительной ловкости Рогана, незаметно отправившего записку иезуиту, находившемуся в Париже, представляется явной выдумкой. Скорее всего, Жоржель действовал по заранее согласованной с кардиналом схеме, перепрятав красный портфель и уничтожив улики заблаговременно.
Уже первые шаги Жоржеля показали, что у барона Бретейля появился достойный соперник. Жоржель быстро и без видимых усилий добыл копии записки ювелиров и меморандума Сент-Джемса, хотя они уже были приобщены к делу в качестве конфиденциальных и передаче для ознакомления адвокатам не подлежали. Затем он успокоил ювелиров (более того, заинтересовал их в сотрудничестве с кардиналом), взяв на себя обязательство выплатить им стоимость ожерелья и получив от короля гарантии непрерывности погашения его доходами от аббатства Сент-Вааст (300 тысяч ливров годовых) вне зависимости от возможного перехода аббатства к другому владельцу. Но главное – Жоржель начал собственное расследование, оказавшееся настолько результативным, что в итоге именно ему принадлежит заслуга разрушения планов, которые вынашивали Бретейль и Вермон. Справедливости ради отметим, что вряд ли он смог бы действовать столь эффективно без молчаливого покровительства со стороны Верженна и Миромениля. После того, как с подачи отца Лота в Лондоне удалось обнаружить аббата Мак-Дермота, помогавшего супругу Жанны реализовать бриллианты, следствие уже располагало крепкой, достоверной версией, в которой роль главного злодея переходила от Рогана к Жанне, а кардинал занял единственную спасительную для себя позицию жертвы коварного обмана.
Арест (при активном содействии Верженна) 20 октября Николь Леге-Олива в Брюсселе, а затем, в середине марта, Рето де Виллетта в Швейцарии стал окончательным поворотом в ходе следствия, прояснив подробности самого, пожалуй, неприятного для репутации королевы эпизода – свидания в боскете Венеры. Кстати, когда Жанна в ходе очной ставки в апреле поняла, что Рето был готов дать показания по этому вопросу, она упала в обморок. Очень нервничала в связи с показаниями Рето де Виллетта и Мария-Антуанетта. 19 мая 1786 г., ознакомившись с проектом приговора, королева, напомним, предупредила Мерси о том, что «барон (Бретейль. – П. С.) расскажет Вам о моих идеях, прежде всего – не упоминать ни о рандеву, ни о террасе»[135].
Смысл этих слов и эпизода в целом разные исследователи трактуют по-разному. Л. Астье и Э. Лёве вслед за классиками – Луи Бланом и Мишле – видят в них доказательство причастности королевы к свиданию в боскете Венеры. Еще Мишле находил вполне вероятным, что сцена в боскете Венеры, как бы списанная с «Севильского цирюльника», была задумана и осуществлена с ведома, а возможно, и с участием Марии-Антуанетты с двойной целью: развлечь скучавшую королеву и выставить в смешном свете кардинала. «Этот фарс был вполне в известных вкусах королевы, но в остальном королева была не виновата»[136].
Вывод логичный и крайне важный для понимания скрытых подтекстов расследования. Дело в том, что вплоть до 15 декабря 1785 г., пока Роган свободно общался с адвокатами, пользуясь привилегией своего положения «узника короля», он настойчиво утверждал, что не мог ошибиться: в боскете Венеры он говорил с самой королевой. В сфальсифицированность своей переписки с Марией-Антуанеттой кардинал поверил только после того, как его ознакомили с результатами организованной Жоржелем почерковедческой экспертизы, показавшей удивительное сходство почерков Марии-Антуанетты и Рето де Виллетта.
Похоже, что здесь может крыться намек на некие не преданные огласке обстоятельства – не на договоренности ли о дискретности по эпизоду с участием королевы? Если это так, то понятнее становится ожесточенное сопротивление королевы экстрадиции графа де ля Мотт из Лондона в апреле – мае 1786 г.[137] Как установил Л. Астье, послу в Лондоне Адемару, члену «общества» Полиньяк, был пожалован портрет Марии-Антуанетты – надо думать, за сообразительность в выполнении двойственных указаний, поступавших ему от Верженна и Бретейля[138].
Как мы уже отмечали, в мемуарах не только Жоржеля, но и Беньо свидание в боскете Венеры отнесено к июлю 1785 г.[139] Подробно описав, как Тиру де Кросн и Бретейль уговаривали его взять на себя защиту графини (он отказался), Беньо не скрывает уверенности, что лейтенант полиции и министр королевского двора хотели заручиться его содействием, чтобы скрыть или преуменьшить значение свидания в Версальском парке, бросавшего тень на репутацию королевы. «Под неприличными и смешными деталями хотели скрыть преступление, которое не могли ни преследовать, ни наказать»[140], – констатирует он.
Командам Жоржеля – Верженна и королевы – Бретейля было что скрывать и о чем договариваться. Об этом свидетельствуют предварительные итоги расследования, доложенные президенту парламента Алигру 31 октября 1785 г. Они оказались настолько тяжелыми для кардинала, что 15 декабря он 50 голосами магистратов против 8 был – наравне с графиней и Калиостро – лишен прав гражданского состояния. В начавшейся с конца ноября «войне мемуаров», памятных записок, издававшихся и распространявшихся адвокатами участников процесса, верх на первых порах одерживала Жанна. «Графиня не виновна ни в чем, но и кардинал не обязательно виновен во всем», – такую формулировку мог позволить себе осенью 1785 г. адвокат Жанны мэтр Дуалло, и она вполне сочувственно воспринималась общественным мнением.
Следствие – оно продолжалось полных девять месяцев – сопровождалось жесткой борьбой между Роганами и Бретейлем. В декабре маршал Субиз, открыто возмутившийся ужесточением содержания кардинала в Бастилии, был выведен из состава Королевского совета. Углублялся раскол в правительстве: Верженну в его обострявшейся конфронтации с Бретейлем сочувствовали: открыто – Кастри и Сегюр, завуалированно, но твердо – Миромениль. Калонн афишировал свою поддержку кардиналу. Считали, что генеральный контролер финансов, признанный мастер политической публицистики, имел отношение к наводнившим Париж памфлетам, погубившим репутацию королевы. Интриги, происходившие в Версале, аукались в парламенте. Все большее число магистратов считали Рогана жертвой королевского произвола. В декабре парламент отказал правительству в регистрации очередного займа за рубежом, с которым Калонн связывал надежды на переход к системным реформам финансов королевства.
В январе 1786 г. началась новая фаза расследования. Допрос кардинала продолжался девять дней, графини – пять, и его итоги можно оценить как чистую победу Жанны. «Она имела ответы на все вопросы, раскрывала удивительные детали, и ее рассказ был подан так умело, что казался правдивым. Потомку Валуа было нетрудно утверждать, что она никогда не встречалась с королевой. Ее рассказам было нечего противопоставить… Показания Бёмера и Бассанжа подтверждали только то, что она была замешана в приобретении колье, но они вовсе не доказывали, что она была причастна к его похищению»[141].
К 10 марта, когда начались очные ставки, положение кардинала оставалось крайне тяжелым. Тем более что в тот же день Жоржель, сравнивший в пасхальном приветствии к прихожанам страсбургской епархии Рогана с закованным в цепи апостолом Павлом, был выслан из Парижа. Впрочем, и из провинции иезуит ухитрялся продолжать не только следить за ходом процесса, но и направлять его. Письма кардиналу, написанные тайнописью, передавались через доктора Портала, которому в связи с ухудшавшимся состоянием здоровья Рогана был разрешен доступ в Бастилию.
Перелом в ходе расследования наступил неожиданно. 12 апреля на очной ставке с Жанной Рето, скорее всего случайно, проговорился о ее роли в свидании в боскете Венеры. Однако на следующий день, когда к ним присоединилась Николь Леге, а затем отец Лот и барон Планта, подтвердившие показания де Виллетта, Жанна не выдержала. «Я прекрасно вижу, что против меня сформирован заговор, но, прежде чем погибнуть, я раскрою кое-какие тайны, которые выведут на поверхность больших людей, все еще скрывающихся за кулисами», – пригрозила она.
Начиная с 5 мая Виллетт, которому приходилось думать о том, как избежать виселицы, – эксперты установили, что контракт на приобретение ожерелья был подписан его рукой, – перешел к признаниям, окончательно установившим главную роль Жанны и давшим адвокатам кардинала дополнительные ресурсы. 18 мая мэтр Тарже опубликовал свой мемуар в защиту Рогана, прочитанный в Академии и встреченный там аплодисментами. Оцененный как шедевр в своем жанре, мемуар Тарже был убийственен для репутации Марии-Антуанетты, хотя имя королевы называлось в нем с неизменным уважением. Вряд ли стоит сомневаться, что Рето давал показания, которые легли в основу мемуара Тарже, понимая, что только полное сотрудничество со следствием давало ему шанс смягчить наказание. Судя по тому, что так и произошло, на заключительном этапе следствия сторонники кардинала владели ситуацией более уверенно, чем Бретейль и его люди. В этом смысле заявление Жанны о заговоре, похоже, имело под собой определенные основания.
31 мая парламент 26 голосами против 23 (голосовавших за прекращение в отношении Рогана судебного преследования) оправдал кардинала от предъявленных ему обвинений. После оглашения приговора один из магистратов заявил, что голосовал против предложенного прокурором порицания Рогану и лишения его поста великого дародателя Франции потому, что от зачитанного Жоли де Флёри текста «за версту пахло придворной интригой». Возмущенный приговором, который он справедливо воспринял как вызов монархии и оскорбление его жены, Людовик XVI на следующий день снял Рогана с поста великого дародателя, лишил его орденов и сослал в отдаленное аббатство Шэз-Дьё. Приказ о ссылке привез ему в Париж барон Бретейль. В кардинальский дворец барона, которому в этот день нездоровилось, внесли в портшезе: он не мог отказать себе в удовольствии лично поставить последнюю, как он полагал, точку в этом деле.
Полностью оправдан был и Калиостро (его жену выпустили из Бастилии еще в марте). Вскоре после триумфального, среди толп ликующего народа возвращения домой маг получил приказ покинуть королевство и уехал в Лондон, а оттуда в Рим. После революции он был арестован Ватиканом и умер в замке Святого Ангела.
Рето де Виллетт был выслан за пределы Франции с запретом на возвращение, но вернулся в Париж после революции.
Николь Леге-Олива, родившая в Бастилии дочь, была освобождена из тюрьмы в связи с прекращением в отношении нее судебного преследования.
Граф де ля Мотт заочно был навечно отправлен на галеры с предварительным клеймением.
Жанна де ля Мотт оказалась единственной участницей аферы, приговор в отношении которой был приведен в исполнение. Вынесенный единогласно, он был исключительно жестоким: 19 июня Жанне, силой поставленной на колени во внутреннем дворе парижского Дворца правосудия, прочли его текст. Как ни сопротивлялась графиня, как ни посылала она проклятия королю, королеве, Бретейлю, парламенту, ее выпороли, заклеймили буквой «В» (воровка) и отправили навечно в женскую тюрьму Сальпетриер.
На этом, однако, история дела об ожерелье не закончилось.
Напротив, отныне события приобретают еще более странный оборот. 5 июня 1787 г., через год после осуждения, Жанна, переодетая в мужское платье, с поразительной легкостью бежит из хорошо охранявшейся тюрьмы. С подругой, также узницей Сальпетриера, она пересекает всю Францию – беглянок никто не преследует, – попадает через Мец в Люксембург и 4 августа оказывается у мужа в Лондоне.
В ходе расследования обстоятельств побега выяснилось, что за три недели до него графа де ля Мотт в Лондоне посетила герцогиня Полиньяк, появившаяся на берегах туманного Альбиона под предлогом лечения на водах. До этого она или принцесса Ламбаль – это окончательно не установлено – пытались посетить Жанну в Сальпетриере, но она встречаться отказалась. С помощью французского посла Адемара Полиньяк провела с графом де ля Мотт переговоры о возвращении имевшихся у него бумаг по делу об ожерелье, которые тот угрожал опубликовать. Как утверждал граф, это были сохранившиеся копии писем королевы к его жене. Судя по всему, герцогине удалось заполучить опасные письма, возможно, в обмен на организацию побега Жанны. Во всяком случае, Мария-Антуанетта в знак признательности отремонтировала к ее приезду комнаты, которые Полиньяк занимала в Версале[142]. Хорошо информированный парижский корреспондент польского короля Станислава Понятовского в сообщении от 27 июня 1787 г. писал, что побег Жанны из Сальпетриера «был согласован с правительством. Это результат поездки герцогини Полиньяк и графа Водрейля на воды в Бат»[143].
В Лондоне графиня, вращавшаяся в тех же кругах, что и другие беглецы из Франции, включая Калиостро, близко сошлась с Калонном, жившим в эмиграции после краха Ассамблеи нотаблей. Существенно, что Калонн имел какое-то отношение к «объяснительным мемуарам» и «жизнеописаниям», выходившим из-под пера Жанны в 1788–1791 гг. Вполне достоверно установлено, что он правил первый, сокращенный вариант ее воспоминаний, посвященных делу об ожерелье, мадам Кампан видела их позже у Марии-Антуанетты. Биограф Калонна Р. Лакур-Гайе считает, что Калонн сам послал рукопись королеве, предложив помощь в предотвращении ее публикации.
Есть и другая точка зрения, согласно которой Калонн, открыто конфликтовавший с Марией-Антуанеттой во время следствия, тайно поощрял графиню, кстати говоря, бывшую его любовницей, к разоблачениям самого непристойного, порой порнографического характера[144]. Вторая версия выглядит более достоверной: если бы Калонн был искренен, то, спрашивается, что мешало ему сразу же выкупить у Жанны опасный манускрипт? Судя по всему, Мария-Антуанетта была такого же мнения. На переговоры с Жанной в Лондон на этот раз она командировала аббата Вермона в сопровождении принцессы Ламбаль. В этой связи стоит вспомнить, что герцог Пентиевр, тесть Ламбаль, принял Жанну накануне ареста в его замке Шатовиллен с королевскими почестями – знак солидарности бастарда Бурбонов с незаконнорожденной Валуа?
Поездка Ламбаль оказалась столь же безрезультатной, как и переговоры Полиньяк. Первый «оправдательный мемуар графини де ля Мотт-Валуа» появился в Лондоне в октябре 1788 г. В нем Жанна развернуто изложила свою версию дела об ожерелье, связав его кражу с тайной перепиской между кардиналом и королевой, в которой она якобы была посредницей. В приложении был опубликован ряд писем из этой переписки, которую подавляющее большинство исследователей считает апокрифической, сфальсифицированной. Скажем сразу, что подвергать сомнению данную точку зрения нет достаточных оснований, хотя, как мы постараемся показать ниже, на кое-какие мысли эта переписка наводит.
Для нашего исследования важнее другое. Граф де ля Мотт, вернувшийся в Париж сразу же после революции, в августе 1789 г., в течение двух лет, до смерти Жанны в августе 1791 г., пытался добиться пересмотра приговоров, вынесенных ему и его супруге. Существенно, что осенью 1790 г., когда в королевской семье начали серьезно задумываться о побеге, министры, близкие к Лафайету, обсуждали в своем кругу перспективы использования дела об ожерелье для развода Людовика XVI с «австриячкой». По их мнению, Мария-Антуанетта дискредитировала монархию. «Пересмотр процесса, который еще более усугубил бы ее положение, облегчил бы развод королевской четы, который входил в их планы. Эти люди мечтали о популярном и уважаемом государе, способном установить конституционную монархию. Избавленный от своей жены, Людовик XVI, как им казалось, мог стать таким монархом»[145]. Осенью 1790 г. считаться с опасностью нового процесса по делу об ожерелье рекомендовал в тайной переписке с Версалем и Мирабо.
Обстоятельства, однако, сложились таким образом, что Жанне де ля Мотт было суждено погубить репутацию Марии-Антуанетты, но и, по-видимому, погибнуть самой. В июне 1791 г., за несколько дней до бегства королевской семьи в Варенн (странное совпадение!), Жанна выбросилась из окна своей лондонской квартиры. 23 августа она скончалась и была похоронена на кладбище Сент-Мери-де-Ламбет.
Впрочем, о конце ее беспокойной жизни имеются и другие версии, к одной из которых мы еще вернемся.