1

Для начала вкратце напомним события, приведшие к знаменитому делу об ожерелье, которое Карлейль назвал «прелюдией революции».

15 августа 1785 г. в Версале готовились отпраздновать Успение Богородицы (у католиков – Вознесение Девы Марии). Со времен Людовика XIII этот праздник отмечался с особой пышностью, с крестным ходом, в котором участвовали король, принцы крови, высшее дворянство. А поскольку в этот же день праздновались именины Марии-Антуанетты, торжественная служба в версальской часовне должна была проходить при огромном стечении народа.

Выход короля задерживался. С десяти часов утра в комнате заседаний Королевского совета он совещался о чем-то с министром двора бароном Бретейлем и хранителем печатей Мироменилем. Там же находилась и королева. Придворные терпеливо ждали, полагая, что за плотно закрытыми дверями обсуждается что-то важное. Вряд ли, однако, кто-то мог предположить, что речь шла ни много ни мало как об аресте кардинала Луи де Рогана, князя-епископа Страсбургского и великого дародателя Франции.

В записке, поданной за три дня до этого, 12 августа, на имя министра королевского двора, придворные ювелиры Бёмер и Бассанж обвинили кардинала в отказе оплатить бриллиантовое ожерелье стоимостью 1 миллион 600 тысяч ливров, купленное им, как он уверял, для королевы и по ее поручению. Поскольку королева категорически отрицала какую-либо причастность к этой истории, выходило, что кардинал Роган, обремененный долгами, завладел ожерельем мошенническим образом. Бретейль, ненавидевший Рогана, требовал примерно наказать кардинала. Мария-Антуанетта поддержала министра королевского двора.

По совету Миромениля и Верженна, справедливо полагавших, что публичный арест представителя одной из древнейших фамилий Франции неуместен и даже опасен для престижа монархии, Роган был приглашен в комнату заседаний Королевского совета. Кардинала вызвали из королевской часовни, где он в полном облачении готовился служить торжественную мессу.

– Вы купили бриллианты у Бёмера? – спросил у него король.

– Да, Ваше Величество.

– Что Вы с ними сделали?

– Полагаю, что они были переданы королеве.

– Кто дал Вам это поручение?

– Дама по имени графиня де ля Мотт-Валуа, предъявившая мне письмо королевы. Мария-Антуанетта не смогла сдержать эмоций:

– Письмо от меня, не разговаривавшей с Вами со времени вашего возвращения из Вены, ни разу не удостоившей Вас аудиенции, которой Вы добивались с таким упорством?

– Ваше Величество приказали мне сделать это собственноручным письмом.

– Где это письмо? – спросил король.

– Сир, оно в Париже, в моем портфеле для бумаг.

– Это письмо – подделка[101], – вскричала королева.

Видя, что кардинал, явно не ожидавший такого поворота событий, едва владеет собой, Людовик XVI попросил его перейти в соседний кабинет, успокоиться и письменно изложить историю с приобретением ожерелья. Роган написал на листе бумаги несколько фраз – этот, как и ряд других важнейших документов по делу об ожерелье, впоследствии исчез.

Невнятное объяснение Рогана и слезы Марии-Антуанетты решили дело. Король отдал Бретейлю приказ задержать кардинала. Бретейль выполнил его с неуместной аффектацией.

– Арестуйте господина кардинала! – громко приказал он, выйдя вместе с Роганом в Зеркальную галерею, дежурному майору гвардии графу д'Агу.

Придворные, толпившиеся в ожидании королевского выхода, были поражены, словно ударом грома. Публичный арест князя-епископа Страсбургского, занимавшего один из высших постов во французской церковной иерархии, был, помимо прочего, прямым вызовом папе римскому и австрийскому императору. Кардинальская шапка давала Рогану не только право голоса в римской курии, но и освобождала его от юрисдикции светских властей. Земли епископства, лежавшие на правом, немецком берегу Рейна, обеспечивали ему привилегии владетельного князя Германской империи, находившегося под двойной юрисдикцией – французского короля и имперского собрания германских князей в Регенсбурге. И у придворных, оказавшихся в этот час в Зеркальной галерее, и у всей Франции, а потом и всей Европы, немедленно принявшихся обсуждать столь поразительную весть, не было сомнений, что арест Рогана вызван обвинением в тягчайшем государственном преступлении. Впрочем, существо предъявленных ему обвинений держалось в столь строгой тайне, что даже обычно очень хорошо информированный Мерси-Аржанто первые три дня не мог сообщить ничего внятного Иосифу II.

2

История приобретения алмазного ожерелья, приведшая Рогана в Бастилию, остается непроясненной во многих, порой ключевых аспектах. Началась она за пять лет до сцены в Зеркальной галерее, в 1781 г., когда графиня Буленвилье, жена префекта Парижа, представила Рогану в его эльзасском замке Соверн свою протеже графиню Жанну де Сент-Реми де ля Мотт-Валуа. Графиня де ля Мотт, вошедшая во французскую, да и в европейскую историю как одна из самых блестящих авантюристок XVIII века, действительно происходила по прямой линии от короля Генриха II из династии Валуа. Этот факт был подтвержден королевскими генеалогами, установившими, что Генрих II имел от своей любовницы Николь де Савиньи сына Анри де Сент-Реми, который был должным образом признан и легитимизирован[102]. С годами род Сент-Реми, обосновавшийся в замке Фонтет в пяти лье от городка Бар-сюр-Об в Шампани, обеднел. Отец Жанны барон де Люз де Валуа умер в 1762 г. в странноприимном доме в Париже. Через год умерла и мать, простая крестьянка.

Жанна и ее младшая сестра Мари-Анна остались сиротами. Детство их было трудным. «Я была, – вспоминала впоследствии Жанна, – прачкой, водоноской, кухаркой, домашней прислугой». Только в декабре 1776 г. сестры стараниями графини Буленвилье получили королевскую пенсию по 800 ливров каждая и весной 1778 г. были пристроены в пансион при аббатстве Лоншамп, где воспитывались девицы из благородных семей.

К этому времени Жанной, которой исполнился 21 год, безраздельно овладела идея вернуть семейный замок и привилегии отпрыска королевского рода. Осенью 1779 г. сестры де Сент-Реми-Валуа тайно бежали из монастыря и нашли приют в родном городе Бар-сюр-Об в доме жены местного прево мадам де Сюрмон. В июне 1780 г. Жанна, очаровавшая всю округу своим живым, веселым характером, вышла замуж за Николя де ля Мотта, жандарма, служившего в Люневиле. Новоиспеченной графине де ля Мотт-Валуа – так Жанна начала называть себя после замужества – было 24 года, ее муж был на два года старше. Он принадлежал к обедневшей ветви рода ля Мотт и не имел прав на графский титул. Тем не менее самозваные граф и графиня после недолгого пребывания в Люневиле отправились искать счастья в Париж.

Дорогу в Париж им открыла встреча в сентябре 1781 г. с кардиналом Луи де Роганом, князем-епископом Страсбургским. Встреча эта произошла, на первый взгляд, случайно: находясь в Люневиле, Жанна прослышала, что ее покровительница Буленвилье гостит в Соверне, эльзасском дворце Рогана, и устремилась туда. Впрочем, случай в судьбе Жанны играл всегда как бы второстепенную роль. Ко времени встречи с Роганом она уже вполне освоилась с положением обездоленной родственницы французских королей, приобрела манеры и вид великосветской дамы. Роган, тронутый рассказом о печальной судьбе потомка Генриха II, выхлопотал графу де ля Мотту бреве капитана в гвардии графа Прованского. Мадам де Буленвилье заплатила долги графа в Люневиле.

Однако амбиции молодых супругов шли значительно дальше. В конце 1781 г. они обосновались на улице Веррери в Париже, начав феерическую по интригам и авантюрным поворотам жизнь при версальском дворе. Граф и графиня сняли двухкомнатную квартиру в Версале, выписали старшего брата Жанны Жака и ее младшую сестру Мари-Анну. Жили в долг, но держали лакея, двух горничных, быстро обросли полезными знакомствами и влились в ту веселую беззаботную жизнь, которая шла на «заднем дворе» Версаля.

После смерти графини Буленвилье в декабре 1781 г. Роган остался единственным покровителем Жанны. Начиная с мая 1782 г. он регулярно оказывает ей финансовую помощь в три, четыре, пять луидоров. Время от времени поступают незначительные субсидии и из королевской казны. С удивительной энергией Жанна хлопочет о возвращении наследственных владений Валуа путем королевского секвестра[103]. Каждую неделю ее видят в приемных генерального контролера финансов Лефевра д'Ормессона, супруг Прованского и Артуа. В декабре 1783 г. Жанна имитирует голодный обморок на глазах у сестры Людовика XVI мадам Элизабет. «Графиня» настолько артистична, что Элизабет, тронутая рассказом о страданиях своей дальней родственницы, добивается увеличения ее пенсии с 800 до 1500 ливров. Однако второй обморок, случившийся с Жанной в приемной у графини Артуа, уже не приносит нужного эффекта. И Элизабет, и супруга Артуа подозревают в Жанне интриганку. Третий обморок 2 февраля 1784 г. в Зеркальной галерее при проходе королевы остается и вовсе незамеченным.

Мария-Антуанетта впоследствии утверждала, что она никогда не встречалась с самозваной графиней. Нет никаких оснований не доверять ее словам, хотя сама Жанна в ходе и судебного разбирательства, и последовавшего процесса утверждала обратное. В третьей, окончательной версии своих мемуаров, опубликованной в 1791 г., она говорит, что ее знакомство с королевой состоялось именно в связи со случившимся с ней обмороком: «Король нашел Ее Величество в крайнем волнении и поспешил поинтересоваться причиной. Королева ответила, что она только что стала свидетельницей весьма печальной сцены: она видела, как молодая женщина упала в ужасных конвульсиях. „Я спросила ее имя, – добавила королева, – и мне ответили, что это была мадемуазель де Валуа, супруга графа де ля Мотта. Несчастье, которое с ней приключилось, очень опечалило меня. Мне жаль этих молодых людей от всего сердца“»[104].

Большинство историков, занимавшихся делом об ожерелье, считают утверждения графини де ля Мотт о ее близости к Марии-Антуанетте в лучшем случае плодом фантазии, в худшем – злонамеренной клеветой, направленной на дискредитацию королевы. Не будем, однако, забывать, что в XVIII веке Версаль был проходным двором для прилично одетых авантюристов и авантюристок, имевших подлинный или поддельный дворянский патент. Один из парадоксов версальского протокола: для того, чтобы получить официальную аудиенцию у короля и королевы, претендент должен был представить доказательства дворянского происхождения с начала XV века. Доступ же в парадные помещения – но не во внутренние королевские покои – был открыт для всех, кто просто заявлял о своем благородном происхождении и был одет соответствующим образом. Послабления и вольности, внесенные в версальский этикет Марией-Антуанеттой, ее свободный образ жизни в Малом Трианоне, ночные прогулки в Версальском парке, появление на балах-маскарадах в Парижской опере, куда она порой приезжала в наемной городской карете, способствовали тому, что резиденция французских королей в конце царствования Людовика XVI превратилась в своего рода биржу, где проходимцы, фальшивые графы, друзья всемогущих министров торговали королевскими милостями.

Еще Ф. Функ-Брентано отметил, что в условиях, когда «воля какого-нибудь министра, фаворитки или даже самой королевы могла способствовать принятию – безо всякого контроля – самых важных решений», во дворце сформировалась процветающая индустрия недобросовестных посредников[105]. В 1777 г. некая мадам Кауэ де Вилье сумела выманить 200 тысяч ливров у генерального откупщика Луазо-Беранже, пользуясь расписками с поддельной подписью Марии-Антуанетты. Авантюристка попала в Бастилию, но, что характерно, роль в этом деле Марии-Антуанетты и принцессы Ламбаль осталась до конца не проясненной. Кауэ де Вилье, разумеется, утверждала, что она действовала по поручению королевы, расходы и карточные проигрыши которой всегда намного превышали ее доходы. В 1778 г. та же Ламбаль, ставшая уже суперинтенданткой двора королевы, представила ей очаровательную молодую женщину, супругу инспектора полиции Гупиля. Мария-Антуанетта приняла ее к себе на службу. Вскоре месье Гупиль предложил королеве свои услуги по скупке и уничтожению порочащих ее честь памфлетов, наводнивших Париж. Только после того, как в карманы супругов Гупиль перетекли немалые суммы, лейтенант полиции Ленуар выяснил, что они сами изготовляли уничтожавшиеся ими памфлеты.

Однако, пожалуй, самую загадочную роль в ближнем окружении Марии-Антуанетты сыграла некая Мария-Жозефа-Франсуаза Вальцбург-Фроберг. Еще совсем юной девушкой она встретилась на пути дофины в эльзасском городке Фрейденштадте во время ее путешествия из Вены в Версаль. Одной короткой случайной встречи этой авантюристке, называвшей себя баронессой Дюпон де ля Мотт (муж ее был однофамильцем, но не родственником мужа Жанны де ля Мотт) было достаточно для того, чтобы приобрести репутацию влиятельной придворной дамы, при посредстве которой приобретались королевские милости.

Баронесса Дюпон де ля Мотт, по какой-то странной случайности жившая в том же доме, что и графиня де ля Мотт, занималась своим малопочтенным ремеслом в течение почти десяти лет, пока в середине февраля 1782 г. не очутилась в Бастилии. При аресте у нее были обнаружены письма влиятельных министров и придворных – Верженна, Бретейля, герцога и герцогини Полиньяк, председателя парижского парламента Жоли де Флёри и целого ряда других[106]. Разумеется, со столь влиятельными знакомыми баронесса не осталась долго в Бастилии. При загадочных обстоятельствах она бежала в Брюссель, затем в Германию, а оттуда вновь вернулась в Париж, чтобы через несколько лет оказаться замешанной – правда, в эпизодической роли – в деле об ожерелье.

Нетрудно убедиться, что в этих, как и во множестве других подобных махинаций, немало общего. По существу, речь идет о настолько схожих случаях банального мошенничества и плутовства, что естественно встает вопрос, как такое могло происходить при версальском дворе. Отвечая на него, Л. Астье, а вслед за ним и Э. Лёве с полным основанием указывают на дурную службу, которую сослужило Марии-Антуанетте ее крайне легкомысленное отношение к традициям версальского протокола. Мария-Антуанетта, уверявшая впоследствии, что в глаза не видела Жанну де ля Мотт, признавалась в письме к сестре Марии-Кристине, супруге правителя Австрийских Нидерландов, что графиня – «несомненная интриганка самого низкого пошиба, хотя и не без некоторой привлекательности, в общем – вполне неординарное создание. Мне говорили, что ее не раз видели на секретной лестнице, ведущей в мои личные апартаменты, – очевидно, с помощью подобной стратегемы (не новой и для других интриганок) ей удавалось внушать легковерным людям, что она была вхожа в мой ближний круг»[107].

Это главное. Своим неосторожным поведением, особенно усилившимся во время «кризиса 30-летнего возраста», пришедшегося как раз на начало дела об ожерелье, королева, разумеется, давала слишком много пищи для спекуляций. И тем не менее ее репутация вряд ли серьезно пострадала бы, если бы внутренняя логика мошенничеств, происходивших на «заднем дворе» Версаля, не повторяла в точности алгоритм большого версальского двора, в котором охота за королевскими милостями составляла смысл существования его обитателей. Скандалы и мистификации, происходившие на «заднем дворе», лишь отражали, правда как в кривом зеркале, то, что было нормой в парадных покоях.

По сути, все дело об ожерелье собрано из эпизодов, неоднократно случавшихся на «заднем дворе». Мы имеем дело со вполне заурядной версальской историей, одной из многих, имевшей, однако, совершенно несоразмерные, судьбоносные последствия как для всех организаторов, так и для жертв этой махинации века.

3

В Версале Жанна де ля Мотт быстро обзавелась полезными знакомствами. Впоследствии было установлено, что в 1782 г. она обедала у жены версальского хирурга-акушера королевы, которым был родной брат аббата Вермона[108]. Надо полагать, немало полезной информации получила графиня и в беседах с неким Декло, музыкантом в камерном оркестре Марии-Антуанетты.

Постепенно Жанна влилась в процветавшую при дворе индустрию торговли королевскими милостями. При аресте в ее бумагах были обнаружены свидетельства того, что уже в 1782–1783 гг. она успешно пополняла семейный бюджет, без труда находя являвшихся в Версаль просителей, преимущественно из провинции, которые охотно верили, что имеют дело с дамой из ближнего круга королевы. Однако ее амбиции, причем не только финансовые, простирались значительно дальше. Ранней весной 1784 г. она наталкивается на золотую жилу. После третьего по счету голодного обморока 2 февраля 1784 г. что-то происходит в ее отношениях с кардиналом Роганом. Во всяком случае, именно в это время возникает тема посредничества графини в налаживании отношений князя-епископа Страсбургского с Марией-Антуанеттой. Дело в том, что королева, имевшая, как мы увидим далее, веские причины, чтобы подозревать Рогана, бывшего в 1772–1774 гг. французским послом в Вене, в предвзятом отношении как к ее матери, так и к австрийскому дому в целом, в течение добрых десяти лет – после возвращения князя из Вены – демонстрировала к нему подчеркнутую неприязнь.

Между тем князь-епископ был честолюбив, мечтал о кресле первого министра. Летом 1784 г. он диктовал своему секретарю барону де Планта проекты реформ в духе кардиналов Мазарини, Дюбуа и Флери, которые намеревался осуществить, возглавив французское правительство[109]. Располагая поддержкой архиепископа Парижского, мощного семейного клана Роганов, князь видел наиболее существенное, если не единственное, препятствие реализации своих планов в неприязненном отношении к себе Марии-Антуанетты. Каким-то образом – обстоятельства так и остались невыясненными – Жанне де ля Мотт удалось убедить Рогана в том, что она была принята в интимном окружении Марии-Антуанетты в Малом Трианоне и в Версале и располагала реальными возможностями способствовать восстановлению доверия королевы к опальному кардиналу. Графиня показывает Рогану собственную переписку с Марией-Антуанеттой, подделанную при помощи некоего Рето де Виллетта, служившего ее секретарем. Виллетт, молодой повеса, не отягощенный особым образованием или воспитанием, но обладавший удивительной способностью к имитации, подделывал под диктовку Жанны вымышленные письма к ней Марии-Антуанетты, в которых время от времени встречалось имя Рогана[110].

С марта 1784 г. завязывается переписка между Роганом и Марией-Антуанеттой, шедшая, разумеется, через Жанну. Письма королевы сочинялись в будуаре графини и клались на бумагу рукой Рето де Виллетта. Сразу же после своего ареста кардинал ухитрился сжечь их (по свидетельству аббата Жоржеля, сохранилось лишь три – четыре письма). Подлинные письма кардинала, хранившиеся у Жанны, также были преданы огню накануне ее бегства из Парижа в начале августа. С этими письмами – всего их было около двухсот – возникла, впрочем, некоторая путаница. Отец Лот, которого графиня представляла своим секретарем, свидетельствовал в суде, что он присутствовал при сожжении секретной корреспонденции кардинала и королевы в парижском доме графини. Аналогичное впечатление осталось у адвоката Беньо, помогавшего ей бросать в камин 17 августа 1785 г. в Бар-сюр-Об связки писем, которые, судя по всему, представляли собой оставшуюся часть корреспонденции самой Жанны с Роганом. И наконец, муж Жанны, бежавший в Париж с частью бриллиантов и, как он намекал, сенсационными документами, которые не были сожжены, также утверждал, что располагает уцелевшими письмами кардинала и королевы.

32 письма Рогана и Марии-Антуанетты за период с 21 марта 1784 г. по 19 июля 1785 г. (32-е письмо датировано 12 февраля 1786 г., но, очевидно, ошибочно) были опубликованы Жанной де ля Мотт в вышедших в Лондоне в 1791 г. мемуарах. В 2004 г. они были перепечатаны и прокомментированы французской исследовательницей Э. Лёве[111]. Большинство из них – явные фальшивки, но кое-какую пищу для размышлений о тайных мотивах этой и других мистификаций Жанны де ля Мотт они дают. Мы вернемся к этому вопросу позже.

Сейчас для нас важно то обстоятельство, что сама логика переписки, завязавшейся между кардиналом и королевой, поставила к лету 1784 г. вопрос об аудиенции кардинала у королевы. Рогану не нужно было объяснять, что по логике борьбы придворных партий прием королевой придворного, так долго находившегося в немилости, должен быть тщательно подготовлен. Однако нетерпение князя-епископа, уверенного в том, что недоразумение в отношениях между ним и королевой преодолено, было столь велико, что графиня была вынуждена пообещать ему от имени королевы тайное свидание в Версальском парке.

Оговоримся сразу: существует несколько версий свидания в боскете Венеры, этого ключевого эпизода в афере с ожерельем королевы. В соответствии с официальной, изложенной на процессе адвокатами кардинала и принятой магистратами парижского парламента, свидание произошло в августе 1784 г. Незадолго до этого в садах Пале-Рояля, всегда заполнявшихся парижскими щеголями и дамами полусвета, Рето нашел некую Мари-Николь Леге, поразительно похожую лицом и фигурой на Марию-Антуанетту. После нескольких визитов графа де ля Мотт и Виллетта в скромной квартирке Николь появилась и сама графиня, без обиняков предложившая ей выполнить деликатное поручение королевы в обмен на 15 тысяч ливров – сумму весьма значительную и для людей более состоятельных, чем Николь Леге.

Вечером 10 августа 1784 г. граф вместе с Виллеттом отвезли Николь в дом, который снимала графиня в Версале. На следующий день, 11 августа, Жанна помогла Николь облачиться в придворное белое платье с розовой подкладкой, одновременно сообщив под страшным секретом, что ей предстояло принять участие в «фарсе, который предполагали сыграть над очень важным человеком»[112]. Для пущего эффекта графиня сказала Николь, что представит ее королеве как баронессу д'Олива (анаграмма от Валуа), а затем ей предстоит короткий разговор с объектом розыгрыша, которому она должна будет передать письмо и розу.

Кардинал, предупрежденный графиней, что королева удостоит его короткого разговора, в полночь прибыл в Версальский парк в сопровождении барона де Планта. Жанна предупредила Рогана, что в знак того, что прошлое забыто, Мария-Антуанетта передаст ему небольшую шкатулку и розу. А может быть, и удостоит его нескольких слов.

Как и другим придворным, кардиналу было хорошо известно, что боскет Венеры являлся излюбленным местом вечерних прогулок Марии-Антуанетты, и он повел себя как граф Альмавива в последней сцене «Женитьбы Фигаро»: Альмавива принял свою жену за служанку, Роган – «уличную девку», как впоследствии назвала Мария-Антуанетта Николь в письме к своему брату, за королеву Франции. Одним словом, если сценарий свидания в боскете Венеры был действительно придуман Жанной, ее гений в искусстве интриги оказался равным гению Бомарше.

Исполнена эта мистификация была так же безупречно, как и задумана. Около полуночи графиня привела Николь в боскет Венеры и оставила ее около статуи богини любви, вручив ей розу, которую та должна была передать кардиналу, сопроводив фразой: «Вы знаете, что это означает». Королеве завсегдатайка Пале-Рояля представлена не была, но, уходя, Жанна шепнула ей на ушко, что та будет наблюдать за ее свиданием с кардиналом.

Кардиналу, запахнутому в испанский плащ, с широкополой шляпой на голове, Жанна сказала: «Я только что от королевы. К своей досаде, Ее Величество не сможет поговорить с Вами так долго, как желала бы. Супруги графов Прованского и Артуа ждут ее на прогулку, поэтому ступайте быстро в боскет, у нее еще есть немного времени, и она сможет дать Вам доказательства своей благожелательности»[113]. Роган немедля поспешил в боскет Венеры, где – ночь была темной, луна закрыта облаками – преклонил колено перед Николь, которую, судя по всему, совершенно искренне принял за королеву. «Вы можете надеяться на то, что прошлое забыто», – прошептала Николь, едва владевшая собой, и передала ему розу. В этот момент режиссер этой сцены, лично прибыв на место событий, взволнованно объявила, что к боскету Венеры направляются жены графов Прованского и Артуа. Кардинал немедленно ретировался в сопровождении графини, Николь занялись граф де ля Мотт и Виллетт[114].

На следующий день Жанна показала баронессе д'Олива (разумеется, из своих рук) письмо королевы, в котором выражалось полное удовлетворение сценой в боскете Венеры. С баронессой расплатились, правда не полностью. Вечером вся троица плюс баронесса отбыли в Париж, как впоследствии утверждала Николь, в дворцовой карете. Этот факт до сих пор воспринимается рядом историков как свидетельство того, что сцена в боскете Венеры была организована графиней де ля Мотт во взаимодействии с кем-то из окружения королевы. Есть и сторонники точки зрения, что Мария-Антуанетта каким-то образом была участницей этой мистификации.

В своих мемуарах Жанна утверждала, что автором идеи свидания в Версальском парке была сама королева. Неуверенная в искренности раскаяния Рогана, она якобы хотела посмотреть со стороны, как тот поведет себя во время свидания с ней. Графиня писала даже, что Мария-Антуанетта сама предложила ей кандидатуру своей придворной дамы, которая была похожа на нее и могла сыграть ту роль, которую исполнила Николь Леге. Жанна, однако, не желавшая делить лавры ни с кем из окружения королевы, пошла своим путем, но, как утверждает, подробно информировала Марию-Антуанетту о подготовке свидания в Версальском парке, советуясь с ней по малейшим деталям[115].

Эта версия не выдерживает критики. Если Мария-Антуанетта и была каким-то образом причастна к мистификации в боскете Венеры (а полностью такой возможности исключать нельзя), то ни в коем случае не при посредничестве Жанны, безусловно не имевшей к ней прямого доступа. Она скорее выглядит делом рук группы придворных, возможно из «общества» Полиньяк, Артуа, словом, тех, кто участвовал в постановке «Женитьбы Фигаро» на сцене театра в Малом Трианоне в августе 1785 г. Ряд историков допускают, что королева, игравшая в этом спектакле Розину, наблюдала за свиданием Рогана и Николь Леге из укромного места.

Подробнее о механизме этой интриги мы поговорим позже. Сейчас же хочется обратить внимание на два обстоятельства, не вполне, как представляется, оцененных, но важных для понимания скрытых смыслов происходивших событий. Исследователи аферы с ожерельем давно подметили, что Николь Леге была одета Жанной для свидания в боскете Венеры как Мария-Антуанетта на известном портрете кисти Виже-Лебрен, выставлявшемся на салоне 1783 г. Портрет, как известно, был снят из экспозиции по требованию публики, нашедшей его неприличным, поскольку королева была изображена на нем в полупрозрачном муслиновом платье, напоминавшем ночную рубашку.

Существенно при этом другое. На этом портрете, как и на 25 других, написанных Виже-Лебреном между 1779 и 1793 гг., Мария-Антуанетта держит в руках розу. Деталь, похоже, неслучайная. Хотя бы потому, что, по свидетельству ряда мемуаристов, в том числе такого надежного, как Беньо, Николь, изображавшая королеву, должна была передать Рогану вместе с розой шкатулку с портретом Марии-Антуанетты, также с розой в руках. Беньо сам видел эту шкатулку и подробно описал ее, обратив особое внимание на розу, символика которой в представлении людей века Просвещения носила достаточно сложный характер. Красная роза символизировала любовь, и наличие ее на женском портрете могло интерпретироваться как желание прельстить смотрящего земными радостями. Цветок с розовым оттенком свидетельствовал о счастливой семейной жизни изображенной на портрете женщины, для которой муж являлся первым и последним возлюбленным. Белая роза – непорочность и смерть. Нетрудно представить себе, какие необозримые возможности открылись перед памфлетистами, – только ленивый не отметился парой строк на тему тайного любовного свидания кардинала и королевы.

Дело, однако, не только в этом. Символика розы не ограничивалась оттенками земных страстей. В античной традиции, перешедшей впоследствии в практику различного рода эзотерических обществ, роза символизировала тайну и молчание. В этом контексте роза, переданная на тайном свидании королевой кардиналу, невольно наводит на мысль об эмблеме розенкрейцеров: роза и крест. О том, что подобные аналогии не лишены определенных оснований, говорит, в частности, принадлежность к розенкрейцерству Калиостро и, возможно, самого Рогана. Не будем забывать, что одной из задач основанного Калиостро в Лионе «египетского ритуала» масонства было сближение тайного ордена с католической церковью. Если допустить, что это и являлось основой казавшейся современникам необъяснимой близости кардинала и Великого копта, то розенкрейцерская эмблематика могла быть элементом розыгрыша со стороны тех придворных кругов, которые не питали симпатий ни к масонам, ни к клерикалам. Упомянутые нами «общество» Полиньяк и Артуа с Калонном в принципе неплохо подходят для этой роли, хотя, разумеется, предположение это чисто гипотетическое.

Второе обстоятельство связано со временем, когда произошло свидание в боскете Венеры. Согласно официальной версии, видимо сфабрикованной в ходе следствия и судебного разбирательства, оно случилось в июле 1784 г., то есть до кражи ожерелья. Если же верить показаниям Жоржеля и Беньо, свидетелей серьезных и объективных, оно имело место в июле следующего, 1785 г., за две-три недели до наступления срока первого платежа. В этом случае существенно меняется трактовка и логика событий и мотивация действий их участников.

4

Блестяще срежиссированная и удачно исполненная мистификация в Версальском парке имела как минимум два положительных следствия, касающихся планов графини де ля Мотт. Во-первых, кардинал, который и после ареста какое-то время оставался уверенным, что в боскете Венеры беседовал с королевой, преисполнился к ней неограниченным доверием. Во-вторых, уже осенью 1784 г. Жанне удалось увеличить свой семейный бюджет на 120 тысяч ливров. Деньги были выплачены Роганом в два приема: в первом случае через еврейского банкира Серф-Беера, во втором – непосредственно из церковных фондов, разумеется, якобы по просьбе королевы и, конечно же, на благотворительные цели. Суммы, полученные графиней от кардинала, были настолько значительны, что позволили ей купить дом в Бар-сюр-Об, меблировать его, одновременно прилично обставив парижскую квартиру на улице Нёф-Сен-Жиль. Среди завсегдатаев салона, устроенного ею в этой квартире, были граф д'Эстен, маркиз Сессеваль, аббат Саббатье де Кабр, дипломат, служивший в Петербурге, а затем ставший депутатом парижского парламента, Баррас, будущий член Директории, видные финансисты и банкиры[116].

Сюда, на улицу Нёф-Сен-Жиль, 29 декабря 1784 г. ювелиры Бёмер и Бассанж принесли свое знаменитое бриллиантовое ожерелье. Это, может быть, самое знаменитое женское украшение из когда-либо существовавших, состояло из 644 бриллиантов чистой воды общим весом в 2842 карата[117]. Создавший это громоздкое (как он сам говорил, в «стиле рабыни») украшение Шарль-Огюст Бёмер, саксонский еврей, был ювелиром французского королевского двора (а с марта 1785 г. стал и личным ювелиром Марии-Антуанетты). Человек тщеславный, он вложил в ожерелье все свое состояние, погряз в долгах, но в течение десяти лет не мог его продать. Оцененное в середине 1770-х годов независимой ювелирной фирмой в 1 миллион 600 тысяч ливров, сегодня оно стоило бы около десяти миллионов долларов. Понятно, что продать ювелирное украшение такой стоимости было непросто.

Первоначально Бёмер и его партнер Бассанж предназначали свой шедевр мадам Дюбарри, но смерть Людовика XV изменила их планы. Они несколько раз предлагали ожерелье Людовику XVI и Марии-Антуанетте, в последний раз при рождении дофины. Король одно время склонялся к его приобретению, но королева твердо отказалась – судя по всему, несмотря на любовь к бриллиантам, ожерелье ей не нравилось. В 1777 г. Мария-Антуанетта сама сказала об этом Бёмеру, посоветовав ему разобрать ожерелье и продать бриллианты по отдельности[118].

После десяти лет безуспешных попыток продать ожерелье Бёмер и Бассанж и сами были готовы на все, чтобы от него избавиться. Ювелиры неоднократно обращались с просьбой о посредничестве в продаже ожерелья к разным людям, обещая солидные комиссионные. С Жанной ювелиров свел парижский адвокат Лапорт, зять видного юриста Луи-Франсуа Ашетта, тесно связанного с ювелирами. Первый контакт Жанны де ля Мотт с ювелирами прошел продуктивно. Она обещала при случае замолвить за них словечко в разговоре с королевой. Бёмер и Бассанж, однако, предпочли бы иметь дело непосредственно с Людовиком XVI: они считали, что после приобретения Сен-Клу королева не располагает достаточными финансовыми возможностями. Кроме того, для ювелиров, как и для всего двора, не было секретом, что Мария-Антуанетта очень боялась предстоявших ей в марте 1785 г. родов. Не исключая худшего, ювелиры предупредили Жанну, что в случае прямой сделки с королевой они будут вынуждены просить гарантий у генерального контролера финансов Калонна[119].

В этот момент Жанна принимается за дело. В Соверн Рогану, находившемуся в Эльзасе, отправляется очередное письмо королевы: «Поспешите приехать. Вам нужно провести тайные переговоры, которые интересуют меня лично и которые я хочу поручить Вам. Графиня де ля Мотт расскажет Вам от моего имени, в чем секрет»[120]. Роган, слепо верящий в свою судьбу после свидания в боскете Венеры, с энтузиазмом ввязывается в игру. Уже 5 января 1785 г. в его парижском дворце на улице Вьей-дю-Тампль Жанна вводит кардинала в курс дела: Мария-Антуанетта решила купить ожерелье, но не может сделать это официальным путем, поскольку казначейство не согласится на столь крупные расходы в период финансового кризиса. Поэтому она поручает провести переговоры о покупке кардиналу. Имелось в виду, что королева была готова приобрести ожерелье в рассрочку из своих личных средств.

24 января в семь часов утра граф и графиня появились в ювелирном магазине Бёмера на Вандомской площади. Жанна предупредила Бассанжа, что его посетит «известное лицо», которое проведет переговоры о покупке ожерелья от имени королевы. Переговоры следовало сохранять в глубокой тайне, причем графиня обратила внимание ювелиров на важность четкого согласования дат платежей. От предложенного ей Бассанжем комиссионного вознаграждения она отказалась.

В тот же день Роган побывал у ювелиров. Те, по его просьбе показав ожерелье, не без лицемерия посетовали, что Людовик XVI отказался приобрести его, и сообщили, что намереваются продать ожерелье в Мадрид принцессе Астурийской. Выслушав их, кардинал сказал, что, возможно, сам купит это уникальное украшение по поручению лица, имя которого он назвать не уполномочен[121].

29 января Роган приглашает ювелиров к себе во дворец и передает им написанный его рукой контракт с условиями приобретения ожерелья. Сумма в 1 миллион 600 тысяч ливров должна быть выплачена четырьмя взносами, каждый с интервалом в полгода; срок первого взноса – 1 августа 1785 г. Ювелиры подписали контракт. После этого кардинал передает его Жанне де ля Мотт. Та возвращает документ кардиналу на следующий день, заверив, что королева одобрила его условия. Кардинал тем не менее просит Жанну передать королеве его просьбу заверить своей подписью каждую статью контракта и сделку в целом.

31 января Жанна передает ему контракт, подписанный «Мария-Антуанетта Французская», с пометами «Одобрено» напротив каждой статьи. В ходе следствия будет установлено, что подпись и пометы были сделаны не королевой, а «частным секретарем» Жанны Рето де Виллеттом, причем его собственным почерком, без попытки подделать королевский. Более того, сфальсифицированность контракта бросалась в глаза: королева никогда не подписывала свои письма – ни официальные, ни личные – «Мария-Антуанетта Французская» – имени было достаточно. Никогда не употребляла королева и слова Approuvé при одобрении своих финансовых счетов, лаконичное Bon (хорошо) было безальтернативным в традиции версальского двора.

Впоследствии в ходе судебного разбирательства Рето будет утверждать, что он совершил все эти несообразности намеренно, чтобы избежать обвинения в оскорблении Величества, которое, будучи доказанным, могло стоить ему жизни. Жанна, начавшая давать показания в самом конце процесса, пыталась представить подписи под контрактом как шутку, невинный розыгрыш доверчивого кардинала, к которому тот почему-то отнесся серьезно. С неуместным и труднообъяснимым доверием отнеслись к якобы утвержденному королевой контракту и ювелиры. 1 февраля они передали колье кардиналу, будучи уверенными или сделав вид, что уверены в продаже его королеве под гарантии дома Роганов. Кардинал, чтобы закрепить успех, показал ювелирам абзац из адресованного ему письма королевы (разумеется, поддельного), в котором говорилось: «Я не имею обыкновения вести таким образом дела с моими ювелирами; оставьте эту бумагу (контракт. – П. С.) и организуйте остальное так, как сочтете удобным». Оригинал контракта он на глазах у ювелиров запечатал в конверт, на котором написал, что в случае его смерти он должен быть передан Бёмеру. И в довершение всего Роган не отказывает себе в удовольствии покрасоваться перед ювелирами, заметив, что пытался отговорить королеву от столь дорогостоящего приобретения, но «желание обладать этим колье взяло верх над всеми остальными соображениями»[122].

Эпизод с передачей Бёмером и Бассанжем ожерелье кардиналу, несомненно, является ключевым во всей этой истории. От оценки мотивов поведения его участников зависит вся система дальнейших рассуждений и выводов. На сугубую важность этого эпизода указывает, на наш взгляд, и то обстоятельство, что вскоре после окончания процесса об ожерелье оригинал контракта, приобщенный к следственному делу с пометкой «хранить вечно», исчез вместе с рядом других важнейших документов, включая объяснение, написанное Роганом при аресте в комнате заседаний Королевского совета, и письменные ответы, данные Марией-Антуанеттой на вопросы, адресованные ей парламентскими судьями.

Жанна де ля Мотт в своих «Мемуарах», прямо обвинив королеву в присвоении колье, мастерски выстраивает психологическую картину событий. Кардиналу, как она дает понять, было ясно, что Мария-Антуанетта ни при каких условиях не подпишет условия приобретения колье, притом что он, по-видимому, не сомневался, что королева их видела и одобрила. Нельзя исключать, что такой же настрой он мог предполагать у ювелиров, с одной стороны, хорошо знавших капризы и слабости королевы, а с другой – стремившихся любой ценой и как можно быстрее избавиться от ожерелья. Иными словами, у всех участников этой мистификации были собственные резоны не замечать очевидной подделки.

В тот же вечер, 1 февраля, Роган в сопровождении слуги появился в доме Жанны де ля Мотт на площади Дофина в Версале. Ожерелье в сафьяновом футляре кардинал передал Жанне, не потребовав взамен даже расписки. Бледное, худое лицо «посланца королевы», явившегося забрать ожерелье, показалось ему знакомым. И неудивительно – это был не кто иной, как Рето де Виллетт. По его позднейшим показаниям, ожерелье они расчленили в тот же вечер, после ухода кардинала. Ювелиры в Париже и Лондоне, которым была продана большая часть бриллиантов, сожалели, что многие камни были повреждены – супруги де ля Мотт и Рето выковыривали их из оправы кухонным ножом.

Как удалось графине в течение шести с половиной месяцев – c начала февраля до середины августа – поддерживать в Рогане надежду, что его тайная переписка и услуги, оказанные королеве, вот-вот увенчаются назначением его главой французского правительства? Конечно, расчеты кардинала занять кресло главного министра не были такими уж безосновательными. После смерти Морепа в правительстве остро ощущалась потребность в министре-координаторе. Разочарование в Калонне приняло всеобщий характер, вспоминали, что в трудные для Франции времена проявлялись административные способности духовенства – появление в роли главного министра князя-епископа Страсбурга как бы продолжало традиции кардиналов Ришелье, Мазарини, Дюбуа, Флёри. При дворе и в городе было широко известно, что королева протежировала епископу Тулузскому Ломени де Бриенну, и он давно бы уже возглавил правительство, если бы не сомнения, остававшиеся у короля (и у Верженна).

Однако главную роль сыграли выдающиеся способности Жанны де ля Мотт к интриге. Она легко и безошибочно просчитывала многоходовые комбинации, уверенно манипулировала самыми разными персонажами – от прислуги до людей, занимавших видное положение при дворе, включая графиню Ламбаль и ее тестя герцога Пентиевра. Ей, прекрасно вошедшей в роль обездоленного потомка угасшей династии Валуа, удавались даже рискованные приемы, казалось бы навсегда скомпрометированные предшественницами. Так, сразу же после передачи ожерелья, 3 февраля, Жанна аранжировала сцену мнимого подтверждения Марией-Антуанеттой того, что колье находится у нее, повторив уловку, примененную за несколько лет до этого Кауэ де Вилье. Она предупредила Рогана: проходя через Зеркальную галерею Версаля, королева кивнет ему, подавая знак, что все в порядке. Странно, но кардинал, поставленный Жанной в том же месте Зеркальной галереи, возле знаменитого Бычьего глаза, где Кауэ де Вилье провела генерального откупщика Луазо-Беранже, легко попался на вполне примитивный оптический обман, пополнив список тех, кто был одурачен до него и будет – после[123].

В такое легковерие могущественного правителя Эльзаса, епископа римско-католической церкви и члена Французской академии верится с трудом. Говорили, что великий Фридрих, прусский король, большой знаток человеческой психологии, сказал сразу же после того, как узнал об аресте Рогана: «Ему придется сильно постараться, чтобы представить себя одураченным». Забегая вперед, скажем, что эта непростая задача оказалась по плечу и кардиналу, и его многочисленной родне.

5

Жанна де ля Мотт сразу же после ареста и заключения в Бастилию обвинила в краже колье Калиостро. Этот странный персонаж появился в Страсбурге летом 1780 г. и быстро приобрел неограниченное влияние на Рогана. Странствующий врач, якобы владевший секретом эликсира молодости, он в пять дней поставил на ноги родственника кардинала маршала Субиза, которого версальские врачи признали безнадежным, диагностировав у него злокачественную скарлатину. Калиостро стал частым гостем в Соверне, где проводил долгие часы в алхимической лаборатории во дворце Рогана, занимаясь поисками философского камня, увеличивая в весе золото, наращивая бриллианты.

Не это, однако, главное. Уроженец Неаполя Жозеф Бальзамо, приобретший европейскую известность под именем графа Калиостро, был, повторим, реформатором масонства, стремившимся примирить его с католической церковью. Долгое время он жил на Мальте, где пользовался покровительством великих магистров ордена иоаннитов Пинто и Эммануила де Рогана-Полдю, дальнего родственника князя-епископа. Появление Калиостро в Страсбурге в 1780 г. совпало с окончанием целой эпохи в жизни Центральной Европы – кончиной императрицы Марии-Терезии (Калиостро первым, за пять дней до официального объявления, оповестил об этом Рогана) и вступлением в права главы габсбургского дома императора Иосифа II. Цепь этих событий вряд ли могла быть случайной. Логично предположить, что в этот переломный момент в сложной, внутренне неоднородной структуре европейского масонства усилился интерес к Эльзасу и князю-епископу Рогану, и этот интерес, похоже, был связан с новой германской политикой Иосифа II. Показательно, что основные события дела об ожерелье королевы проходили на фоне европейского кризиса, вызванного австрийскими планами обмена Баварии на Австрийские Нидерланды и австроголландским конфликтом вокруг судоходства по Шельде.

Оснований для однозначного вывода о том, соответствовало ли интересам Калиостро и стоявших за ним кругов продвижение Рогана в кресло главного министра, нет. Несомненно, однако, что Калиостро, особенно на начальном этапе, всемерно поощрял надежды Рогана вернуть себе фавор королевы при посредничестве графини де ля Мотт. 30 января 1785 г., накануне передачи колье Жанне, Роган обращался за советом к магу, только что вернувшемуся в Париж из Лиона, куда отлучался по масонским делам. Калиостро провел сеанс ясновидения во дворце Роганов (в роли медиума выступала племянница графа де ля Мотт) и объявил, что «предстоящая негоциация достойна князя, она увенчается полным успехом и принесет ему милость королевы. Грядет счастливый день, когда редкие таланты кардинала проявятся на счастье Франции и всего человечества»[124]. Даже если сделать скидку на предвзятость знаменитого недоброжелателя Калиостро иезуита аббата Жоржеля, из «Мемуаров» которого нам стала известна эта сентенция, нельзя не видеть, что в решающие моменты, когда кардиналом овладевали сомнения, маг ненавязчиво, но убедительно направлял его в нужную сторону. Впрочем, внешне отношения Калиостро с Жанной были взаимно неприязненными. Он утверждал, что долго не знал о приобретении колье, а когда узнал – в начале августа, – то посоветовал Рогану чистосердечно рассказать все королю и молить его о прощении.

И еще одна любопытная деталь. Дж. Казанова, познакомившийся с Калиостро в 1766 г., утверждал, что тот был прекрасным рисовальщиком и копиистом. Он так искусно подделал письмо Казановы авиньонскому банкиру Одифре, что тот не мог отличить копии от оригинала[125]. Странно, что в контексте процесса об ожерелье даже не упоминалось об этом таланте Великого копта.

Впрочем, странностей в этом деле остается достаточно. Бриллианты из похищенного ожерелья сообщники «графини» продавали вполне открыто. Более того, уже 15 февраля Рето, начавший по поручению Жанны реализовывать камни, был арестован парижской полицией, назвал ее имя как их владелицы, но был отпущен, поскольку сообщений о крупных кражах драгоценностей на тот момент не поступало. Полиция, кстати, уже вела наблюдение за Жанной, была прекрасно осведомлена как о ее связях в Версале и в окружении кардинала Рогана, так и об образе жизни, который она вела[126]. Получаемая таким образом информация компрометирующего характера скапливалась у лейтенанта парижской полиции.

И здесь мы подходим к еще одному не вполне ясному, но важному, как нам кажется, моменту. Генерал-лейтенантом парижской полиции весной 1785 г. стал Тиру де Кросн, более близкий к Верженну, чем к своему начальнику Бретейлю, – руководители полиции находились в формальном подчинении у министров двора. Оказавшись по ходу следствия как бы меж двух огней – между Верженном, тайно симпатизировавшим Рогану, и Бретейлем, человеком королевы, – он, несомненно, был вынужден проявлять крайнюю осмотрительность в отношении имевшихся у него сведений о подозрительных связях, делах и планах основных героев дела об ожерелье. Иначе невозможно объяснить бездействие полиции после появления в Париже, а затем и в Лондоне большого количества первоклассных бриллиантов. Рето, а затем граф де ля Мотт, командированный в апреле за Ла-Манш, продали французским и английским ювелирам (Роберту Грею с Бонд-стрит и Натаниелю Джеффри с Пикадилли), разумеется по заниженным ценам, бриллиантов на сумму около 600 тысяч ливров.

На эти деньги графиня с вызывающей роскошью обставила свой дом в Бар-сюр-Об. По свидетельству Беньо, она сорила деньгами направо и налево так широко и неосторожно, что земляки, помнившие ее бедное детство, только диву давались. В чудесной метаморфозе, происшедшей с супругами де ля Мотт, они видели еще одно свидетельство коррумпированности Версаля, где правили бал интриганы и интриганки самого непритязательного пошиба. Среди могущественных покровителей Жанны называли кардинала Рогана, но гораздо чаще – королеву. И сама Жанна, и граф де ля Мотт постоянно и вполне недвусмысленно давали понять, что графиня вхожа в ближний круг королевы[127]. Это, разумеется, могло дезориентировать полицию, но не до полной же утраты бдительности, тем более в отношении чисто уголовных деяний супругов де ля Мотт.

Вопрос о степени информированности полиции о предыстории дела об ожерелье принципиально важен для понимания существа происходивших событий. Есть достаточно косвенных данных, свидетельствующих о том, что лейтенанты парижской полиции Ленуар, а затем Тиру де Кросн (а следовательно, и Бретейль) уже весной – летом 1785 г., а возможно и раньше, с лета 1784 г., внимательно отслеживали развитие отношений между Роганом и Жанной де ля Мотт. Это в корне противоречит официальной версии, в соответствии с которой полиция, а следовательно, и Бретейль узнали об интриге с ожерельем Бёмера и Бассанжа 9 августа, когда ювелиры рассказали Марии-Антуанетте о приобретении Роганом ожерелья. В тот же день королева поручила Вермону и Бретейлю разобраться в этой загадочной истории.

В том, что дело обстояло таким образом, сомневались многие исследователи, в частности Л. Астье[128], допускавший – под очевидным влиянием Жоржеля, – что министр королевского двора уже в июле располагал обширной информацией и ожидал лишь наступления срока первого платежа – 31 июля, чтобы получить неопровержимые доказательства совершенного преступления и отрезать Рогану все пути к отступлению. Видимо к схожим выводам склоняется и Э. Лёве, хотя она подчеркивает объективность своей позиции и воздерживается от обвинений кого бы то ни было (за исключением, пожалуй, королевы, в отношении которой занимает позицию, буквально совпадающую с оценками, высказанными Л. Астье).

Странно, что события весны – лета 1785 г., наиболее близкие по времени к началу парламентского расследования, оказались и наиболее сложными в плане установления истины. Логика их понятна далеко не всегда. Вполне очевидны, к примеру, мотивы, побудившие графиню отправить в феврале Рогана в Соверн: тратить деньги, вырученные от продажи бриллиантов, было, разумеется, удобнее в его отсутствие. Менее понятна доверчивость кардинала, безропотно удалившегося в Эльзас в ожидании, пока Жанна устроит ему вызов в Версаль. И уж совсем загадочен эпизод появления графини в Соверне в конце мая инкогнито, в мужском платье, с известием о том, что королева наконец-то решилась дать кардиналу публичную аудиенцию.

Роган немедленно устремляется в Париж, но (мы излагаем официальную версию) никакой аудиенцией, конечно, и не пахнет. Более того, кардинал не может понять, почему королева ни разу не появилась с ожерельем на публике. Жанна и здесь находит объяснение: Мария-Антуанетта начнет носить ожерелье только после того, как хотя бы частично расплатится с ювелирами. Логично, но ресурс доверия исчерпан. В первых числах июля графиня вводит Рогана в недоумение информацией о том, что королева требует снижения цены ожерелья на 200 тысяч ливров. Ювелиры рыдают, но соглашаются, и кардинал сам диктует им благодарственное письмо королеве, которое Бёмер передает Марии-Антуанетте 12 июля через ее камеристку мадам Кампан. Реакция королевы необычна даже с учетом ее известной взбалмошности. Не поняв, за что ее благодарят, она отмахивается от Бёмера, а письмо, которое могло бы стать весомым доказательством того, что Роган был жертвой интриги, а не обманщиком, сжигает на глазах у мадам Кампан.

Этот эпизод, впрочем, как и другие события июля – августа 1785 г., не перестает интриговать исследователей своей очевидной бессмысленностью. Действительно, поведение Марии-Антуанетты, собственноручно сжигающей самое убедительное доказательство своей непричастности к афере с ожерельем, поддается логическому объяснению, только если допустить, что Бёмер явился к ней через три дня после свидания в боскете Венеры. А оно, соответственно, имело место в 1785, а не 1784 г. Получив письмо о приобретении ожерелья сразу же после шутки, сыгранной над кардиналом в парке Версаля, Мария-Антуанетта вполне могла счесть его частью розыгрыша. При таком повороте сюжета появляется смысл и в неожиданном появлении Жанны в конце июня в Соверне с сообщением о том, что королева готова наконец-то дать аудиенцию кардиналу.

Впрочем, в том, что касается дальнейших событий, остается еще немало загадочного.

6

27 июля Жанна переживает – или инсценирует – серьезный кризис. «Что означал, – спросит позже, во время процесса, Жанну адвокат Рогана мэтр Тарже, – этот шум в вашем доме, вся эта суета, происходившая 27 июля, ваши неоднократные отлучки? Вы не вернулись ни на обед, ни на ужин. Где Вы провели ночь этого дня?»[129] Внятного ответа на этот, как и на ряд других вопросов не последует, хотя известно, что именно в этот безумный день Жанна возьмет у нотариуса Мэнге 35 тысяч ливров под залог великолепных бриллиантов. 31 июля эти деньги вместе с письмом королевы будут переданы ею кардиналу в качестве процентов за перенос срока платежа на два месяца – до 1 октября. Можно представить себе разочарование и отчаяние ювелиров, надеявшихся, что предстоящий платеж позволит им рассчитаться с огромными долгами. Одному только парижскому банкиру Сент-Джемсу, на деньги которого была приобретена большая часть бриллиантов, они были должны 800 тысяч ливров.

Немедленного скандала удалось избежать только обещанием (разумеется, от имени королевы) заплатить 1 октября сразу 700 тысяч ливров – половину стоимости ожерелья. Тем не менее с наступлением августа развязка основных узлов этой сложнейшей интриги стала неизбежной. Ювелиров, почуявших неладное, Роган смог успокоить, только обещав им лично договориться с Сент-Джемсом об отсрочке их долга. В разговоре с банкиром, однако, да и с ювелирами, набравшимися наконец смелости прямо предупредить Рогана, что он стал жертвой обмана, и посоветовавших ему повнимательнее присмотреться к графине де ля Мотт, кардинал, возможно вдохновленный свиданием в парке Версаля, сказал, что вел переговоры о покупке ожерелья напрямую с королевой. Более того, он упомянул, что видел в руках королевы векселя на 700 тысяч ливров. Это уже было crime de lèse-majesté[130].

Ход дальнейших событий предопределила, в общем-то, случайность: Сент-Джемс, помня, очевидно, о скандале с Луазо-Беранже, прежде чем погасить первый платеж, решил убедиться в том, что ожерелье действительно приобретено для королевы. Он пошел посоветоваться к Вермону, тот поднял по тревоге Бретейля – и колесо расследования закрутилось, похоже, с новой силой. Письменные показания Сент-Джемса были использованы Бретейлем как важнейший пункт обвинения князя-епископа Страсбурга в мошенничестве, бросавшем тень на репутацию Марии-Антуанетты.

Впрочем, к началу августа пришли в движение и другие пружины начинавшегося скандала. 3 августа Жанна посылает за Бассанжем своего секретаря, монаха ордена минимов отца Лота, которому было суждено стать одним из героев дела об ожерелье. Бассанжу, заставшему в ее квартире на улице Нёв-Сен-Жиль подготовку к спешному переезду (графиня в предчувствии скандала отправляла мебель в Бар-сюр-Об), Жанна без обиняков сказала, что против кардинала составлен заговор, подпись королевы на контракте о продаже ожерелья подделана, но он богат и вполне способен сам оплатить стоимость колье. Бассанж бросается к Рогану, но, не найдя в себе сил сказать ему о демарше Жанны, только мямлит что-то относительно того, что выбранная кардиналом посредница, кажется, ненадежна. Роган, стремясь если не предотвратить, то хотя бы оттянуть неминуемое, вновь заявляет, что он договаривался о покупке ожерелья напрямую с королевой, и предлагает отдать ювелиру контракт с подписью «Мария-Антуанетта Французская». Осторожный Бассанж, однако, отвечает отказом. Он понимает, что контракт сохраняет большую убедительность как едва ли не единственное документальное оправдание поведения ювелиров, пока находится в руках кардинала.

Поведение кардинала, и без того труднообъяснимое, становится в эти дни совершенно парадоксальным. 3 августа – так он заявит в ходе процесса – Роган, сравнив официальный образец почерка Марии-Антуанетты с подписью под контрактом, убедился, что и подпись, и пометы «Одобрено» подделаны. В ночь с 3 на 4 августа в его доме в слезах появляется графиня и сообщает, что все пропало: королева, напуганная оглаской, которую приобретало дело, решила отрицать свою причастность к приобретению колье. Неизвестно, каким образом Жанна объяснила кардиналу различие почерков, но на эту ночь и на весь день 4 августа он дает убежище в своем парижском дворце супругам де ля Мотт, которым, по словам графини, грозит опасность от агентов королевы. На следующий день супруги отбывают в Бар-сюр-Об. Париж им помогают покинуть люди Рогана.

Этот неожиданный ход ловкой авантюристки исследователи дела об ожерелье считают заключительной точкой в организованной ею цепи мистификаций, имевших целью окончательно скомпрометировать кардинала, не оставив ему другого выхода, кроме дискретной, без огласки оплаты ожерелья. Роган впоследствии и сам признавал, что, если бы не арест, последовавший 15 августа, ему не оставалось бы ничего, кроме как оплатить ожерелье.

Не все, однако, так просто. Полученный Роганом образец почерка Марии-Антуанетты выявил не только подделку контракта, но и подтвердил «подлинность» тайной корреспонденции, которую кардинал вел с Марией-Антуанеттой при посредничестве графини, поскольку почерк Рето де Виллетта, как показало следствие, оказался очень похож на почерк королевы. В этом смысле ход Жанны, зародившей у кардинала подозрения в искренности королевы и таким образом позиционировавшей себя вместе с ним в качестве жертв «австриячки», был рассчитан безошибочно. Министры, входившие в состав следственной комиссии, и дознаватели парламента были на первых порах основательно дезориентированы.

Относительно дальнейших событий существуют две версии. Согласно воспоминаниям мадам Кампан (которые стали объектом критики со времени их публикации в 1823 г. и тем не менее сыграли огромную роль в формировании восприятия дела об ожерелье историками и обществом), 4 августа Бёмер наконец-то лично встречается с ней и на этот раз рассказывает во всех подробностях об афере с ожерельем. Камеристка королевы приходит в ужас и твердо говорит ювелиру, что о покупке ожерелья при посредничестве кардинала Рогана не могло быть и речи. Мария-Антуанетта последние десять лет не просто не общалась с Роганом – она считала его своим личным врагом и открыто третировала. 5 августа мадам Кампан пересказывает свой разговор с Бёмером Марии-Антуанетте, но та принимает ювелира в Трианоне только 9 августа. 12 августа ювелиры представляют королеве объяснительную записку, которая вместе с показаниями Сент-Джемса и ложится в основу предъявленных Рогану обвинений.

Альтернативная версия событий, предшествовавших аресту кардинала, изложена в мемуарах аббата Жоржеля. Согласно им, Бёмер и Бассанж проинформировали королеву о приобретении Роганом от ее имени знаменитого ожерелья намного раньше, чем об этом говорит мадам Кампан. По просьбе присутствовавшего на встрече аббата Вермона ювелиры передали ему копию контракта со всеми условиями сделки, что позволило Бретейлю не просто начать расследование, но и повлиять на появление в показаниях ювелиров и Сент-Джемса, а впоследствии и Жанны де ля Мотт акцентов, усугублявших положение Рогана.

В итоге вина кардинала накануне ареста не вызывала сомнений у тех, кто знакомился с этим делом.