1

О деле об ожерелье написано не меньше, чем о бегстве в Варенн. Перечень только специальных исследований аферы века составляет несколько десятков названий и постоянно пополняется[146].

Причин тому много. Главная, однако, заключается, на наш взгляд, в том, что официальная версия, в соответствии с которой кража ожерелья была сведена к мошенничеству ловкой авантюристки, явно не прошла испытание временем. Пожалуй, только Э. Кампардон, автор первой солидно документированной монографии по делу об ожерелье, не ставил ее под сомнение. Последующие историки и романисты (среди последних – В. Гёте, А. Дюма, С. Цвейг) высказывали различные точки зрения, не выходя, однако, за рамки чисто детективного сюжета махинации века. Классик французской историографии Ф. Функ-Брентано, к сожалению, с таким напором сосредоточился на доказательствах невиновности кардинала Рогана, что невольно способствовал еще большему распространению критического отношения к вынесенному парижским парламентом приговору. Его ученик Л. Астье пошел дальше, выяснив, к понятному неудовольствию историков-роялистов, что королева, скорее всего, имела какое-то отношение к свиданию в боскете Венеры и почти наверняка была знакома с Жанной де ля Мотт-Валуа. Крайне негативный для судьбы французской монархии оборот этого дела он не в последнюю очередь связывал с дурной репутацией «мадам Дефицит» в глазах французского общества.

Последовали предсказуемые возражения, подводя предварительные итоги которых современная французская исследовательница Э. Лёве констатирует: «Ни одна из этих версий не является полностью удовлетворительной. Если принимать во внимание все обстоятельства, то в этом деле остается еще немало тайн. Вся правда, несомненно, никогда не будет обнаружена»[147]. В пандан мнению лучшего, по-видимому, на сегодняшний день знатока дела об ожерелье звучит и мнение правнука ювелира Бассанжа, отвечавшего тем, кто обращался к нему с просьбой о доступе в семейные архивы: «Терпение! Архивы не будут открыты ни сегодня, ни завтра»[148].

Если это так, то неплохо было бы уточнить, что же все-таки нас интересует в связи с делом об ожерелье. Э. Лёве права, замечая, что «историк – не детектив, обязанный развязать запутанный клубок интриг в конце драмы. Его задача заключается в том, чтобы собрать документы, прокомментировать их и, главное, правильно изложить их в исторической перспективе». Добавим к этому – и в ретроспективе, попытавшись выявить причинно-следственные связи, уяснить не столько что произошло, сколько почему это произошло.

Ну что же, присмотримся внимательнее к главным героям нашей истории – кардиналу Рогану, барону Бретейлю, аббату Жоржелю. Их конфликты, амбиции, убеждения, отразившие острейшие интеллектуальные и политические коллизии и конфликты века Просвещения, во многом предопределили и непростые перипетии дела об ожерелье.

Начнем с Рогана. Его политическую судьбу определило назначение в 1771 г. послом в Вену. На престижном зарубежном посту Роган оказался стараниями партии антишуазелистов, группировавшихся вокруг мадам Дюбарри. Одно это сразу же противопоставило его Марии-Антуанетте, в то время дофине, и вовлекло в сложнейшие конъюнктуры борьбы приверженцев и противников австрийского союза. Вдобавок он нажил себе серьезного врага в лице барона Бретейля. Барон, которого Шуазель давно прочил на венское посольство, еще в 1770 г. в качестве будущего посла участвовал в подписании брачного контракта Марии-Антуанетты и уже направил в австрийскую столицу свои кареты и мебель.

Роган – в 1771 г. ему было 37 лет – в Вену не рвался. Роганы, родня Бурбонов через Генриха IV, вели свое происхождение из старинного дома бретонских герцогов. Клан Роганов и их ближайших родственников – Субизов, Гемене, Марсанов, Брионнов – был чрезвычайно разветвлен. С 1704 г. Роганы удерживали в семье должность князя-епископа Страсбурга, дававшую им место в римской курии и голос в имперском собрании германских князей (часть их эльзасских владений находилась на правом берегу Рейна). Дядя Луи де Рогана Арман-Жюв, напомним, был архиепископом Реймским. Эммануил Роган-Полдю, дальний родственник, – великим магистром Мальтийского ордена. Исключительно сильными позициями располагали Роганы и при дворе – на торжественных церемониях они шли впереди принцев крови и герцогов, что, разумеется, нравилось далеко не всем. У Роганов, укрепивших свои позиции при дворе Короля-Солнца (Луиза де Роган-Субиз была фавориткой Людовика XIV), всегда было много влиятельных недоброжелателей, и некоторые из них лелеяли еще обиды времен войн Контрреформации, когда один из Роганов, принц Анри, руководил защитой Ла-Рошели от осаждавшего крепость Ришелье[149].

Луи-Рене-Эдуард де Роган с 1760 г. был соправителем и наследником своего дяди Луи-Константина, князя-епископа Страсбурга. В ожидании интронизации (после смерти дяди) в качестве полусуверенного государя Эльзаса он вел в Париже рассеянную жизнь аббата-интеллектуала (кардинальская шапка была еще впереди), члена Французской академии, заслужившего, кстати, уважение Вольтера и «философской партии», завсегдатая салона мадам Жоффрен. Забегая вперед, скажем, что и в молодости, и в зрелые годы Роган никак не производил впечатления простачка, которого он так удачно сыграл в деле об ожерелье.

К предложению поехать послом в Вену, сделанному ему сменившим Шуазеля на посту министра иностранных дел д'Эгильоном и графиней Дюбарри, Роган сначала отнесся без энтузиазма: посольская должность казалась ему не соответствующей фамильному статусу. Понадобилось вмешательство мадам Марсан, гувернантки «детей Франции» и главы антишуазелистов в семейном клане Роганов (где, надо сказать, были и те и другие). И архиепископа парижского бомонда, обещавшего Рогану в случае его успеха в Вене протекцию в карьере, в частности чрезвычайно престижное место великого дародателя Франции. Запомним это обстоятельство – оно, как нам кажется, сыграло важную роль в дальнейших событиях.

Сборы Рогана в Вену поразили современников – к концу 1771 г. на экипировку посольства было потрачено около 100 тысяч ливров, но эта сумма не составляла еще и половины расходов[150]. Инструктировал нового посла Фавье, один из руководителей «Секрета короля», принципиальный и категоричный противник франко-австрийского союза. Он передал аббату Жоржелю, назначенному секретарем посольства, обстоятельную записку, составленную им по этому вопросу. «Размышления над ней, – вспоминал Жоржель, – не оставили ни у посла, ни у секретаря посольства сомнений относительно большой невыгоды, проистекавшей для Франции из австрийского союза. Крушение системы, так хорошо задуманной кардиналом Ришелье, усилило в пользу австрийского дома влияние, которым мы располагали на севере Европы и в Италии»[151].

Жан-Франсуа Жоржель, бывший иезуит, 18 лет преподававший гуманитарные предметы и математику в иезуитских коллежах в Страсбурге и Дижоне, появился в ближайшем окружении Рогана в 1763 г., за год до запрещения королем деятельности иезуитов во Франции. В Эльзасе, однако, Суверенный совет отказался регистрировать эдикт Людовика XV о запрете ордена, и они продолжали чувствовать себя так же вольготно, как и в соседней Лотарингии, где находились под защитой Станислава Лещинского[152]. Как ни парадоксально, но в Вене Жоржель был вынужден помогать Рогану выполнять не отмененные д'Эгильоном инструкции Шуазеля об обеспечении поддержки Марией-Терезией запрета иезуитов во всех странах – членах Семейного пакта. 21 июля 1773 г., когда под нажимом союзных дворов папа Климент XIV принял буллу о запрете иезуитов, они продолжали открыто действовать только в Пруссии и России.

Такой оборот событий вряд ли мог способствовать симпатиям Жоржеля к д'Эгильону или австрийской политике. Новый министр, писал он впоследствии, «был образованнее Шуазеля и так же умен, но он не имел смелости действовать невзирая на обстоятельства. Мелкие хитрости, мелкие средства, талант к мелким интригам – вот его характеристика»[153]. Он, однако, понимал, что, посылая Рогана в Вену, д'Эгильон руководствовался не только суетным желанием «облагородить свое министерство»[154], но и далеко идущими расчетами. В инструкциях, данных новому послу, ему предписывалось всячески укреплять франко-австрийский союз, хотя и сам министр, и его могущественная покровительница из корыстных видов не возражали, если бы «неприкасаемый» коадъютор помог избавиться от «наследия Шуазеля», бывшего «смертельным врагом клана Роганов»[155].

Судя по всему, Мерси-Аржанто, еще в июне 1771 г. сообщавший, что коадъютор «полностью посвящен в интригу»[156], был неплохо информирован об антишуазелевской подоплеке направления Рогана в Вену. С учетом дальнейших событий нельзя исключать, что в кругу Дюбарри, подозревавшей наличие секретной, шедшей помимо министра иностранных дел переписки Людовика XV с его заграничными представителями, Рогану дали понять, насколько важным было раскрытие этого секрета.

Впрочем, и в Париже, и в Вене Роган неизменно демонстрировал полную самостоятельность. Он не явился за получением инструкций к д'Эгильону, ограничившись беседой с Фавье, а на первой встрече с Марией-Терезией тепло отозвался о Шуазеле, что той чрезвычайно понравилось[157]. Жоржель утверждает, что Роган в Вене никогда не нарушал этого пункта инструкций. «Зная, что таково было желание короля, он никогда не позволял себе поступков, инсинуаций или интерпретаций, которые могли бы поставить под сомнение его приверженность австрийскому союзу»[158]. Подобные утверждения выглядят сомнительными: уже в августе 1772 г. Роган отмечал в письме д'Эгильону: «Если Франция хочет вернуть себе влияние, которым она некогда располагала в Германии, она должна вернуться к союзу с Пруссией»[159]. Позже, однако, после раскрытия закулисных контактов агентов «Секрета» в Берлине, в его переписке с Версалем утверждается мотив незыблемости австро-французского союза, но – предвосхищая Верженна – на равноправной основе.

Подробное описание посольства Рогана не входит в наши задачи. Скажем только, что даже спустя много лет после его отъезда венский высший свет помнил введенные им в моду soupers[160], продолжавшиеся ночи напролет, с танцами и излишествами в еде и питье. Мария-Терезия считала, что Роган развращает молодежь. Иосиф II и Кауниц, напротив, симпатизировали послу, бросившему вызов ханжескому пуританству Марии-Терезии.

Для нашего рассказа существенно другое. За два с половиной года в Вене Роган, этот наивный простачок процесса об ожерелье, совершил по крайней мере три вещи, которые по самым строгим профессиональным меркам можно назвать дипломатическими подвигами. Он первым из французских дипломатов получил достоверную информацию о том, что союзный Франции венский двор принял вместе с Россией и Пруссией (и втайне от Версаля) участие в первом разделе Польши. Затем документально подтвердил существование тайной династической дипломатии Людовика XV, нанеся смертельный удар по «Секрету короля» и его агентам во Франции и основных европейских странах. И наконец – перехватил секретные депеши венского кабинета, адресованные Мерси-Аржанто, вскрыв механизм австрийского влияния на французскую внешнюю политику через Марию-Антуанетту. Похоже, что именно это последнее обстоятельство, а не известный инцидент с прочитанным у Дюбарри письмом Рогана д'Эгильону, содержавшим крайне нелестную, обидную для Марии-Терезии характеристику ее поведения во время первого раздела Польши, Мария-Антуанетта не могла простить ему до конца жизни[161].

Невозможно допустить, что столь обширную и чувствительную информацию было под силу собрать одному человеку – будь то Роган или Жоржель. Вывод: здесь не обошлось, как говаривала в подобных случаях Екатерина Великая, без «моих милых плутов-иезуитов». Посмотрим на подвиги Рогана в Вене под этим углом. В австрийскую столицу новый посол прибыл в январе 1772 г., за месяц до подписания предварительных договоренностей между Россией и Пруссией по первому разделу Польши (17 февраля). А уже 2 марта, то есть менее чем через месяц после присоединения к ним Австрии[162], Роган – единственный из французских дипломатов за рубежом – проинформировал д'Эгильона о секретных тройственных переговорах между Россией, Пруссией и Австрией[163].

Добытая Роганом информация носила настолько закрытый характер, что министр-резидент в Вене Дюран-Дистроф, опытный дипломат, многолетний агент «Секрета», которому министр и король отводили роль политического наставника нового посла, был уверен, что Австрия не пойдет на нарушение европейского баланса за спиной у своей союзницы. В Версале согласились с мнением Дюрана, хотя еще в феврале были предупреждены о грядущем разделе Фридрихом II, который вел сложную антиавстрийскую игру. 14 марта д'Эгильон официально сообщил Рогану, что «выводы господина посла не соответствуют тем позитивным заверениям, которые даны нам венским двором и подтверждены графом Мерси, а также обещаниями, данными недавно канцлером Дюрану». Послу предписывалось «прекратить работу в этом направлении» и точно придерживаться имеющихся у него инструкций[164].

Другими словами, речь шла о том, чтобы не беспокоить венский двор по польским делам, ожидая, пока Кауниц сам откроется относительно австрийских планов. Объяснения – в конце лета, уже после подписания Петербургской конвенции о первом разделе – последовали от Марии-Терезии, обосновывавшей свои действия стремлением сохранить баланс сил в Европе. Донесения Рогана на время утратили остроту, но вскоре он снова активизировался, засыпав д'Эгильона советами, каким образом использовать двуличие и коварство австрийской политики. Отношения министра и посла окончательно испортились. Д'Эгильон начал подозревать, что Роган поддерживает тайную переписку с руководителем «Секрета короля» графом Брольи, который в это время сам питал надежду сесть в министерское кресло.

Дальше – больше. Осенью 1773 г. произошел самый загадочный эпизод в истории венского посольства Рогана. На Жоржеля вышел некто, судя по всему, сотрудник ведомства канцлера, и предложил за скромную плату[165] копии ценнейших дипломатических депеш, перехваченных и расшифрованных в австрийском «черном кабинете». Уже в первом пакете, переданном незнакомцем, оказались копии секретных донесений французских послов в Константинополе графа Верженна и в Берлине маркиза де Понса, инструкции прусского короля своим агентам в Вене и Париже, с которыми незнакомец общался лично. В ходе последующих встреч (они продолжались около года) в распоряжении Рогана оказалась конфиденциальная корреспонденция не только большинства французских послов в Европе, но и дипломатов более низкого ранга, секретарей посольств, которые, как выяснилось, порой вопреки всякой логике, имели право личной переписки с королем. Указания им в обход официальных путей поступали от графа Брольи и его помощников – чиновника МИД Фавье и его заместителя Дюмурье.

Депеши, полученные от незнакомца, были отправлены в Версаль с чрезвычайным курьером, которому было приказано не спать в дороге и не выпускать из рук двух доверенных ему пакетов. В первом, который надлежало вручить д'Эгильону, находились «копии перехваченных прусских депеш, а также частных писем австрийского министерства императорскому послу в Париже. В этих последних графу Мерси предписывались публичные или секретные действия, которые надлежало осуществлять в тех или иных обстоятельствах в отношении короля или дофины»[166]. Второй пакет, запечатанный в двойной конверт, предназначался родственнику посла маршалу Субизу, который должен был передать его королю, – «в нем содержались доказательства таинственной переписки графа Брольи, адресованной Его Величеству»[167].

За первыми пакетами последовало множество других. Незнакомец, чье лицо было скрыто под маской, встречался с Жоржелем, – разумеется, по ночам – дважды в неделю. Д'Эгильон проинформировал об открытиях Рогана в Вене Королевский совет «в самой энергичной и благоприятной для него манере, подчеркнув важность услуги, оказанной послом государству». Людовик XV, находившийся в последний год своей жизни в состоянии интеллектуальной летаргии, лаконично констатировал, что «Секрет» «раскрыт Роганом», и сухо оповестил о крахе своей политики Брольи и посвященных в «Секрет» дипломатов. В начале мая 1774 г. он умер.

О высоком профессионализме, с которым если не Роган, то Жоржель вели это дело, свидетельствует то, что осенью 1773 – весной 1774 г. российский посол в Вене князь Димитрий Михайлович Голицын, так же как Жоржель, получил возможность читать перлюстрированную австрийским «черным кабинетом» переписку Дюрана, ставшего к этому времени посланником Франции в Петербурге. Письма эти, обошедшиеся русской казне в 20 тысяч рублей, ясно доказывали, по мнению Голицына, «презрительную и мерзкую глупость легкомысленного посла и бесовскую злость его». Из них следовало, что французские офицеры отправлялись на помощь к бушевавшему тогда на Урале восстанию Пугачева «Черным морем, а потом пробирались в Грузию»[168].

Однако руководитель российской внешней политики граф Н. И. Панин не поверил в подлинность перехваченной Голицыным секретной корреспонденции французского посла. В шифрованной депеше Голицыну от 12 апреля 1774 г. Панин сообщает, что «многие шифрованные депеши как предместников Дюрана, так и его самого имею я уже разобранными, следовательно, известно мне содержание оных, система цифирных ключей французского кабинета, стиль Дюрановых депеш и образ его о вещах рассуждения». Перехваченные же депеши Дюрана, в отличие от его официальных реляций, были зашифрованы устаревшим, так называемым литерным ключом, их лексика отличалась от языка, которым были написаны донесения французского посла («стиль совсем не Дюранов. Ни оборот фразесов, ни экспрессии отнюдь на него не похожи»).

Для нашего рассказа существенно, что Н. И. Панин, один из лучших, опытнейших дипломатов Европы, не смог разобраться в создавшейся ситуации, понять, что он имеет дело с двумя разными типами дипломатической переписки: графу Брольи агенты «Секрета» докладывали реальные оценки обстановки, а д'Эгильону – подогнанные под то, что хотели видеть в Версале. О существовании «Секрета» в России, являвшейся одним из основных объектов его деятельности, узнали много позже.

Любопытно и то, каким образом в российском посольстве ухитрились получить перлюстрированные копии важнейших документов. Нет оснований не верить Д. М. Голицыну, проинформировавшему Петербург о том, что его людьми был завербован один из секретарей Рогана, – торговля шифрованными депешами была делом не таким уж редким в дипломатии XVIII века. Учитывая, однако, что из всего потока перехваченных депеш в Петербург пошел только тонкий ручеек депеш Дюрана, нельзя исключить, что речь шла о направленной компрометации теми клерикальными кругами, с которыми были связаны Роган и Жоржель, ключевых агентов «Секрета короля», возможно, тех из них, кто был наиболее близок к опальному Шуазелю.

2

Если это предположение верно, то принципиально иной характер приобретает и участие во всей этой истории барона Бретейля, сменившего в августе 1775 г. Рогана в Вене. Присмотримся повнимательнее к этому крайне любопытному персонажу – ему предстоит стать одним из основных героев бегства в Варенн.

Луи-Огюст ле Тоннелье барон де Бретейль был на год старше Рогана, он родился в 1733 г. в департаменте Энгр. Происходил из младшей, обедневшей ветви влиятельного клана Бретейлей. Образование в престижном лицее Людовика Великого получил по протекции дяди, известного аббата Бретейля, управляющего имениями герцога Орлеанского, участвовал в Семилетней войне. На дипломатическую службу поступил в 1758 г., был посланником в России, послом в Швеции, Голландии, Неаполе и, наконец, в Вене.

Политические взгляды, да и характер Бретейля сформировались под влиянием его принадлежности к тайной дипломатии Людовика XV. 30-летний дипломат был посвящен в «Секрет» в связи со своим назначением в Петербург в феврале 1760 г. И сразу оказался в исключительно сложном положении: официальные инструкции, полученные им от Шуазеля, находились в кричащем противоречии с тем, что требовал король через графа Брольи. Герцог Шуазель предписывал содействовать скорейшему окончанию неудачно складывавшейся для Франции Семилетней войны, не останавливаясь и перед принятием русского посредничества между Францией и Англией. По линии же «Секрета», опасавшегося усиления России в случае успешного посредничества в установлении мира, ему поступали указания противоположного характера[169]. Знаменитый шевалье д'Еон, служивший одновременно с Бретейлем во французском посольстве в Петербурге и наставлявший его в искусстве тайной дипломатии, впоследствии похвалялся своему другу Бомарше, что благодаря политике «Секрета короля» Семилетняя война продолжалась на три года дольше[170].

В принадлежности Бретейля к тайной дипломатии и заключается, как нам кажется, корень той, по выражению Екатерины II, «двойственности», склонности маскировать свои истинные цели, добиваться их неочевидными, часто далеко не самыми эффективными путями, ставшей со временем главной особенностью его профессиональной деятельности. В Петербурге (1760–1763) Бретейль непостижимым образом упустил возможность приобрести признательность Екатерины, обратившейся накануне переворота 28 июня 1762 г. к французскому посланнику с просьбой о финансовой помощи, – правда, англичане, профинансировавшие приход великой княгини к власти, также не извлекли из этого никакой пользы. Оказавшись после Петербурга в Стокгольме, он пропустил летом 1772 г. второй переворот, на этот раз совершенный шведским королем Густавом III. Явно неудачной была и его роль в деле об ожерелье. Катастрофой закончилось готовившееся им бегство в Варенн.

Граф Брольи в письме Бретейлю от 11 августа, а затем король в рескрипте от 10 сентября 1762 г. дали резко негативную оценку его поведению в Петербурге. Брольи, перечислив все провинности Бретейля, прямо, причем в довольно грубой форме, обвинил его в переходе на сторону Шуазеля. «Будьте уверены, господин барон, – писал он, – что фавор людей самых могущественных и преимущества, происходящие от этого, не стоят внутреннего удовлетворения, которое испытывает человек, пожертвовавший личными интересами ради выполнения своего долга и уверенный в том, что его государь знает, что он служит только ему»[171]. Интересно, что через 30 лет, во время разборок, последовавших за провалом бегства в Варенн, жена герцога Шуазеля, к тому времени покойного, обвинит Бретейля в противоположном грехе: утаивании от своего непосредственного начальника секретной корреспонденции с графом Брольи.

Личность Бретейля как дипломата и политического деятеля окутана неким флером таинственности. Всю жизнь он шел против течения, приобрел гораздо больше врагов, чем друзей, и все же в по-настоящему критические моменты оставался едва ли не последним ресурсом королевской семьи – и франко-австрийского союза. В ходе Тешенского мирного конгресса 1779 г. Бретейль, выступавший вместе с русским дипломатом Н. В. Репниным в роли посредника между Австрией и Пруссией, весьма эффективно содействовал прекращению войны за баварское наследство. В знак благодарности Мария-Терезия хотела сделать его князем Германской империи. Бретейль отказался, написав в ответном письме императрице: «Честь быть подданным великого короля и пользоваться его доверием позволяет мне желать и принимать только почести и отличия моей страны»[172].

Для разгадки «парадоксов Бретейля» важно учитывать, что, по мнению биографов, он, выдвиженец и протеже Шуазеля, вовсе не был поклонником «низвержения альянсов» 1756 г. В переписке Марии-Антуанетты и Иосифа II есть указания на то, что последний, став императором, предпочел бы на посту руководителя французской внешней политики Бретейлю Рогана. В отличие от матери, уважавшей и отличавшей Бретейля, Иосиф II и Кауниц относились к нему прохладно, особенно, кстати говоря, после Тешенского конгресса, когда тяжелое поражение потерпела проводившаяся ими экспансионистская политика. Мерси также недолюбливал Бретейля со времени совместной работы в России: тот без энтузиазма реагировал на попытки австрийского посла – по указанию из Вены – наладить взаимодействие союзных дворов в отношении Екатерины, сразу же после прихода к власти обозначившей стремление к самостоятельной, ориентированной на собственные интересы политике в Европе.

М. Прайс точно отметил: «Самая трудная задача Бретейля, несомненно, заключалась в том, чтобы соединить свою дружбу с Марией-Антуанеттой с глубоким неодобрением политики ее брата Иосифа II. Впрочем, в определенном смысле здесь не было противоречий: Мария-Антуанетта всегда была для него не сестрой австрийского императора, а супругой короля Франции»[173]. Королева питала к послу доверие и, кажется, даже симпатию. Во всяком случае, она называла его «папа Бретейль», сделала его в 1783 г., после возвращения из Вены, министром, обращалась за советами и содействием, в том числе в таких деликатных вопросах, как приобретение Сен-Клу. Похоже, что она имела для этого свои причины. В Швеции Бретейль установил близкие отношения с фельдмаршалом графом Ферзеном, сын которого Аксель, приехав в Париж, стал Акселя протеже барона. Одно время даже шли разговоры о браке Акселя с его дочерью, но дело расстроилось. Аксель Ферзен, возможно, бывший любовником Марии-Антуанетты, вместе с Бретейлем сыграл главную роль в подготовке и осуществлении бегства в Варенн.

В принципе, личной преданности «партии королевы» барону было не занимать. Однако у Бретейля были и другие достоинства. Один из его ближайших сотрудников Марк-Мария маркиз де Бомбель – мы подробнее поговорим о нем, когда речь пойдет о подготовке бегства, – отмечал ясность мысли посла, его организованность, прекрасное знание европейской политики. «Он не мог бы перечислить, как звали капитанов кораблей Александра Великого, но мог дать мгновенную и точную справку по самому запутанному вопросу европейской политики за последние тридцать лет»[174].

Яркую, но и объективную характеристику дал Бретейлю хорошо знавший его принц де Линь, возможно самый тонкий психолог среди мемуаристов XVIII века. «Копрольи (под таким псевдонимом Бретейль проходит в его воспоминаниях. – П. С.) так искренен, что. когда он не искренен (а это случается только тогда, когда как дипломат он не может себя вести прямо), он дурачит всех. Он откровенен до брутальности. Сует свой нос повсюду. Тиран по отношению к друзьям и даже просто знакомым, он всегда желает им только самого лучшего. Он знает, сколько у них денег, подсчитывает их траты, бранит их или хвалит. Он постоянен в дружбе. Помнит своих врагов так же хорошо, как и друзей. При весьма скудной образованности, проникшей в его плоскую голову, талант и знания ему заменяют собственные суждения. Резкие манеры, которые временами сходят за твердый характер, делают его хорошим товарищем. В целом, это оригинальное смешение деспотизма и доброты очень забавно»[175].

Де Линь считал, что как дипломат Бретейль мог действовать эффективно только в том случае, когда им руководил активный и талантливый министр. Ни Мария-Антуанетта, ни Людовик XVI для этой роли не подходили, что, на наш взгляд, во многом объясняет неблагоприятный для французской монархии оборот как процесса об ожерелье, так и бегства в Варенн. В эпоху глубокого кризиса вокруг трона остаются преданные, но недалекие исполнители.

Впрочем, в первые годы царствования Людовика XVI в Версале преобладали еще центростремительные, а не центробежные тенденции. И Бретейль, и Роган находились, если можно так выразиться, по одну сторону баррикады. Убежденные монархисты, оба они жили в Вене иллюзией возможности сохранить Старый порядок, не замечая, что сами поджигают фитили, подведенные с разных сторон под уже заложенную под него бочку с порохом.

3

Посольство Рогана закончилось в июле 1774 г., после того, как в конце марта Мерси – деликатно, через мадам Марсан – дал понять, что дальнейшее его пребывание в Вене было бы нежелательно для австрийского двора. Вернувшись в Париж уже после смерти Людовика XV, Роган долго дожидался аудиенции у нового короля. Тот пытался в это время разобраться в том, что же все-таки представляла собой тайная переписка, открытая Роганом в Вене, – частную лавочку графа Брольи, как убеждал его д'Эгильон, или личную дипломатию покойного короля. Королева его вообще после возвращения из Вены не видела ни разу вплоть до ареста 15 августа 1785 г.

Документы российских дипломатических архивов дают основания для уточнения причин отзыва Рогана из Вены. Дело в том, что отповедь Н. И. Панина Д. М. Голицыну от 12 апреля 1774 г. «разошлась», как это нередко случалось (курьер от Вены до Петербурга добирался не менее двух недель), с новой порцией депеш французского посольства, перехваченных русскими дипломатами. Среди них находилась и копия письма Рогана д'Эгильону от 6 марта 1774 г., в котором развивалась идея покушения – ни больше ни меньше – на «русскую амазонку» с помощью «польских патриотов» – некоего Жеребицкого и графа Потоцкого, собиравшихся в Петербург инкогнито и имевших, как они уверяли, влиятельных русских друзей, недовольных царствованием Екатерины II. Разумеется, необходимо, чтобы «Франция была готова рискнуть значительной суммой денег», которые потребуются для организации антиправительственного выступления в России, причем произвести его планировалось в ближайшее время, до возвращения в Петербург войск, задействованных в войне с Турцией, и в увязке с продолжавшейся, хотя и затихавшей пугачевщиной[176].

Судя по имеющемуся в деле ответу д'Эгильона от 19 марта 1774 г., инициатива Рогана повергла и министра, и короля в шок. «Король с удивлением ознакомился с предложениями поляков. Его Величество приказал мне написать буквально следующее: Вы, должно быть, совершенно оторвались от реальности, если могли взять на себя подобную комиссию». И далее: «Король оставляет на волю Господа наказание государей, угнетающих бедных поляков», он «никогда не запятнает себя участием в подобном ужасном предприятии, сама мысль о котором может лечь пятном на его славу»[177].

Любопытно, что в ответ на суровый реприманд, полученный через министра, Роган обращается 2 апреля уже непосредственно к королю, сообщая, что он «только что получил разрешение (столь желанное!) прибыть в Париж, где сможет легко оправдаться от ужасной клеветы», жертвой которой он стал. «Я знаю своих врагов и, если бы я только захотел, Ваше Величество наказал бы их из одного чувства справедливости. Но нет! Я никогда не забуду о том, какая кровь течет в моих венах»[178].

4 июля 1774 г. Роган представил королю подробный отчет о своих переговорах в Вене, к которому был приложен документ, озаглавленный «Мои открытия». В нем, приоткрывая завесу над секретной деятельностью посольства, Роган упомянул и о двух агентах Мерси-Аржанто в Париже. Один из них по прозвищу Аргус работал в МИД, а второй, Друг, «сообщал о содержании моих депеш из Вены, иногда цитируя их целыми фразами». Информация о французской агентурной сети в Вене носила еще более впечатляющий характер. По утверждению Рогана, он располагал шпионами во всех основных австрийских министерствах, а также секретариате канцлера Кауница, снабжавшего его исчерпывающей оперативной информацией по всем основным аспектам внешней политики венского кабинета, включая австро-прусское сближение на почве польского раздела, особенно беспокоившее Рогана[179]. Судя по объему и качеству полученной информации, в ее сборе участвовала разветвленная, прекрасно подготовленная и внедренная в высшие эшелоны власти агентурная сеть в различных странах Европы. Кто мог располагать такими возможностями, кроме иезуитов?

Это предположение подтверждает и склока между Жоржелем и новым послом, завершившая венское посольство Рогана. Суть дела заключалась в следующем. После отъезда Рогана Жоржель «из осторожности» прекратил направлять секретные депеши в Париж, хотя, как он уверял впоследствии, человек в маске продолжал регулярно выходить на встречи и то, что было в принесенных документах, «становилось день ото дня все любопытней»[180].

И действительно, «среди них были и такие, которые министр (д'Эгильон. – П. С.) в силу их содержания опасался сообщать королю. Для самого же министра некоторые из них были полезны, поскольку они касались королевы и императорского посла. Судите сами: человек в маске передал мне однажды копии двух секретных инструкций, направленных графу Мерси. Первая предназначалась для короля, но должна была быть передана через королеву, вторая – только для королевы. Эта последняя содержала инструкции относительно того, как можно было воспользоваться неопытностью короля и особенностями его характера, чтобы оказывать тайным образом влияние на французское правительство. Этот урок высокой политики был весьма искусно преподан Марии-Антуанетте как наилучший способ составить свое счастье, сделавшись любимой французами, и одновременно еще более укрепить связи правящих домов Австрии и Франции»[181].

Взрывоопасный характер поступавших от Жоржеля сообщений очевиден. Политические механизмы нового царствования только начинали складываться, роль и место в них королевы становились предметом острейшей борьбы. Характерным ее отголоском выглядит письмо, направленное Брольи Людовику XVI 30 мая 1774 г. В нем руководитель «Секрета», чувствуя, какие ветры начинают дуть в Версале, клянется, что никогда не использовал секретную корреспонденцию для ослабления франко-австрийского союза, и рассыпается в комплиментах королеве: для нее «нет интересов более дорогих, чем интересы короны, которую она, как и Ваше Величество, носит с такой славою»[182]. Через неделю король успокоил находившегося в ссылке Брольи, сообщив ему, что одобряет его участие в «Секрете» как полностью соответствовавшее распоряжениям его покойного деда.

Именно в этот критический момент Бретейль, прибыв в Вену, потребовал у Жоржеля открыть имя «честного преступника» и заявил, что будет работать с ним лично, предъявив на этот счет соответствующий рескрипт короля. Жоржель, однако, категорически отказался выполнить это вполне законное требование, сославшись на то, что незнакомец в черной маске с самого начала предупредил, что будет сотрудничать только с ним и ни с кем другим. Бретейль вспылил, принялся жаловаться в Версаль, но иезуит остался непреклонен. С его отъездом поток перлюстрированных депеш венского кабинета иссяк. Накануне отъезда Бретейль якобы бросил фразу, имевшую, как полагал Жоржель, непосредственное отношение к делу об ожерелье: «Я сумею отомстить. Когда-нибудь я стану министром, и вы почувствуете всю тяжесть моей власти»[183].

Интересный момент. Узнав в 1794 г., уже на покое, что Жоржель пишет воспоминания, Бретейль специально приехал в Швейцарию, чтобы предотвратить их публикацию. Барон передал швейцарским властям копию своей ноты австрийскому послу в Брюсселе, в которой обращал внимание венского двора на то, что Жоржель намерен предать огласке «тайны, которые лишили кардинала Рогана венского посольства». Бретейль требовал запретить Жоржелю продолжать работу, поскольку тот, несомненно, намерен «попытаться воздвигнуть памятник кардиналу Рогану за счет нашей несчастной королевы»[184]. Демарш барона не имел последствий – мемуары Жоржеля были опубликованы.

Бретейль, злой гений Бурбонов, вновь просчитался.

Кстати, Кауниц, не без удовольствия, надо думать, следивший за склокой во французском посольстве, при расставании с Жоржелем обронил фразу: «Ваш посол не в настроении. Похоже, что он хотел бы стать у нас маленьким Шуазелем. У него для этого есть отвага, но нет ума»[185].

4

Но мы, кажется, заболтались. Пора подводить итоги.

Копию знаменитого ожерелья Бёмера и Бассанжа, выполненную, разумеется, в стразах, можно увидеть сегодня в замке Бретейль под Парижем. Она заняла свое место среди реликвий рода Бретейлей в связи с отмечавшимся в 1986 г. 200-летием процесса об ожерелье. Рядом – Тешенский стол, подаренный барону Бретейлю саксонским курфюрстом за вклад в окончание войны за баварское наследство; оригинал знаменитых «полномочий», данных ему Людовиком XVI осенью 1790 г.; передвижное кресло на колесиках Людовика XVIII, посетившего замок в 1823 г.; восковые фигуры принца Уэльского, будущего короля Англии Эдуарда V II, президента французского парламента Гамбетта и маркиза Анри де Бретейля, тайно обсуждавших в замке идею англо-французского «Сердечного согласия», ставшего прообразом тройственной, с участием России, Антанты.

На стенах – портреты Бретейлей, род которых известен с XI века. Дипломаты, государственные деятели, аббаты, мальтийские рыцари. Луи де Бретейль, генеральный контролер финансов Людовика XIV, Франсуа-Виктор, второй маркиз де Бретейль, военный министр Людовика XV, Габриель-Эмилия Бретейль, маркиза де Шатле-Лоррен, знаменитая подруга Вольтера. В одном из флигелей замка Марсель Пруст, друг одного из его владельцев, сочинял «В поисках утраченного времени», в каретном сарае – Кот в сапогах, да и едва ли не в каждом зале – персонажи сказок Шарля Перро, бывшего, как выясняется, завсегдатаем замка.

Здесь, в окружении блестящих предков и не менее впечатляющих потомков, министр двора Людовика XVI предстает совсем в другом свете, чем в воспоминаниях современников. Этого странного человека не ценили при жизни и не поняли после смерти. Есть в Бретейле нечто демоническое: стремясь к добру, он вечно творил зло. Убежденный, принципиальный монархист, Бретейль стал одним из могильщиков французской монархии.

Целый ряд исследователей возлагают основную ответственность за колоссальный ущерб, нанесенный делом об ожерелье престижу королевской власти во Франции, на Бретейля, придавшего ему из личной неприязни к Рогану излишне публичный характер. Очевидно, в значительной мере это справедливо, хотя, попадая в замок Бретейль, начинаешь подозревать, что записных злодеев и вообще простых решений в этой истории не предвидится.

В парке замка есть лабиринт – довольно заурядное на первый взгляд произведение садово-парковой архитектуры XVIII века. Совсем небольшой по площади, невысокий – чуть выше человеческого роста, он выстроен по какой-то труднопостижимой логике. Побродив по его дорожкам, правда недолго, мы так и не обнаружили той, которая вела бы к выходу на противоположной стороне. Позже нам пришла в голову мысль, что его, возможно, нет совсем. Гулять по дорожкам можно, а вот пройти насквозь – нельзя.

Скандал с бриллиантовым ожерельем оставляет то же ощущение, что и лабиринт в замке Бретейль: в нем трудно нащупать сквозную логику. Он распадается на три отдельные части, три интриги, как бы вырастающие одна из другой, но необязательно взаимосвязанные по решавшимся в каждом случае задачам и кругу вовлеченных лиц: переписка кардинала и королевы при посредничестве Жанны де ля Мотт, афера с ожерельем и процесс.

У каждого из этих эпизодов своя фабула и собственный, самостоятельный политический контекст. Начнем с переписки. Стоит внимательнее присмотреться к содержанию 32 писем Рогана и Марии-Антуанетты, опубликованных Жанной де ля Мотт. Несмотря на очевидную и даже временами нарочитую сфальсифицированность большинства из них, в целом переписка может, на наш взгляд, дать определенную пищу для размышлений о механизме аферы с ожерельем. Дело в том, что значительная ее часть – письма кардинала – была подлинной, поскольку Роган был убежден, что ведет эпистолярный диалог с королевой. Далеко не факт, что все они были уничтожены: у Жанны имелись серьезные основания не предавать огню письма кардинала. Тот отлично понимал это и был, по свидетельству Жоржеля, крайне обеспокоен их возможной оглаской[186] (именно в силу подобного рода опасений Роган предпочел суд парламента Парижа суду королевскому). И наконец, как мы помним, публикацию каких-то документов, находившихся в руках супругов ля Мотт, упорно пыталась предотвратить королева, направляя в Лондон Полиньяк, Водрейля, Вермона и Ламбаль.

Обратимся к письмам. Предположение о том, что часть из них подлинные, подтверждает, на наш взгляд, письмо Рогана от 4 апреля 1784 г., в котором он подробно рассказывает, как в 1775–1776 гг. пытался добиться аудиенции у Марии-Антуанетты при посредничестве свояченицы, гувернантки «детей Франции» Луизы Роган-Гемене[187]. Логичными выглядят аргументы в пользу необходимости проявлять сугубую осторожность при подготовке первой публичной аудиенции Рогана у королевы, изложенные в письме от 9 августа 1784 г., хотя его текст, несомненно, подделан, причем довольно грубо[188]. Складывается впечатление, что это письмо, как и большинство других, пытались восстанавливать по памяти, возможно, компилировать из каких-то разговоров с людьми, хорошо понимавшими, почему придворные из ближнего круга Марии-Антуанетты – Полиньяк, Водрейль, Безанваль – отчаянно стремились предотвратить сближение королевы с кланом Роганов.

Но наиболее любопытны пять писем, которыми кардинал и королева обменялись с конца августа до начала октября 1784 г. Речь в них идет о поездке Рогана по поручению королевы в Эльзас для передачи некоего пакета[189]. Вокруг цели поездки кардинала напущен густой туман. В «объяснительной записке» 1789 г. Жанна утверждала, что о содержании пакета ей не было известно. Однако в «Истории жизни», опубликованной в 1791 г., той самой, что Людовик XVI пытался сжечь в печи Севрской мануфактуры, она выдвинула другую версию. Кардинал якобы должен был передать представителям Иосифа II в компенсацию расходов, понесенных им во время голландского кризиса, крупную сумму денег (6–7 миллионов ливров), но по каким-то причинам не сделал этого, вызвав гнев королевы, которой пришлось самой подключаться к рискованной операции.

Далее. В ходе судебного разбирательства Жанна как бы пунктиром наметила тему какой-то политической интриги, в которой она якобы участвовала вместе с Роганом. В ответ, апеллируя напрямую к королю, Роган категорически отрицал, что «в 1785 или любом другом году г-н де Карбоньер просил даму де ля Мотт поехать в Эльзас». Не менее твердо отвел он и утверждения Жанны, что она привезла кардиналу в Соверн «какой-то важный пакет», получив за это от Рогана шкатулку с бриллиантами, на внутренней крышке которой был портрет королевы[190].

С учетом того, что эта история происходила на пике спровоцированного Иосифом II кризиса вокруг судоходства по Шельде, предположение о вовлеченности Рогана в тайные переговоры с представителями австрийского императора выглядит не столь уж беспочвенным. И не только потому, что подобные слухи ходили в то время в Париже. Роган еще в Вене сблизился с Иосифом II и открыто поддержал высказывавшиеся им идеи территориальных разменов в компенсацию за уход Австрии из Нидерландов[191]. Позже, в 1776 г., после смерти епископа Базельского, он реанимировал давно вынашивавшийся кланом Роганов план объединения епископств Базеля и Страсбурга, естественно, под своим руководством. Из плана, который Роган хотел осуществить, пользуясь добрыми отношениями с австрийским императором, ничего не вышло. Важно, однако, как совершенно обоснованно отмечает биограф Рогана, что этот эпизод «приоткрывает завесу над политическим мышлением Рогана, мечтавшего играть роль посредника между Францией и Австрией, служить королю столь же усердно, что и императору, быть в фаворе при дворе одного и другого, попытавшись объединить два епископства в долине Рейна в качестве буфера между двумя империями»[192].

Вообще идея примирения, в том числе католиков с протестантами, – вполне «рогановская». Знаменитый страсбургский «Ритуал», разработанный по инициативе Гастона де Рогана в 1740-х годах, имел целью примирение западной и восточной церквей. Осенью 1780 г., когда в Эльзасе отмечалось 100-летие присоединения к Франции, Луи де Роган устроил в Страсбурге свадьбу десяти девушек-протестанток с десятью юношами-католиками, оплатив все расходы. Примерно в это же время, в 1782 г., Роган под влиянием Калиостро начинает работать над получением признания Ватиканом основанного магом «египетского масонства», видя в этом проекте сверхзадачу воссоединения католической церкви и той части масонства, которая провозглашала лояльность к монархии и религии.

Столь нетрадиционные подходы резко контрастировали с утвердившимися в Версале официальными взглядами, базировавшимися на строгом, можно сказать ригористском, поддержании статус-кво в Европе. Показателен в этом отношении следующий пассаж из сопроводительного письма Верженна к инструкциям, данным барону Бретейлю перед Тешенским конгрессом: «Версальский договор 1756 г. с Австрией имеет своим основанием обеспечение полного и буквального уважения Вестфальского мира 1648 г. Если австрийская императрица не будет соблюдать этого, то Версальский договор будет считаться разорванным»[193].

Конфликт Версаля и Эльзаса, Бретейля и Рогана здесь просматривается достаточно ясно: это вечный спор сторонников реформ с теми, кто не хочет или не может поступиться принципами. Верженн, давая жесткие инструкции Бретейлю, хорошо представлял себе, надо полагать, подлинное соотношение сил между двумя гарантами Вестфальского мира, но, занимая официальный пост, делал вид, что французская монархия функционирует как при Людовике XIV. Слабеющие системы склонны имитировать некогда присущие им внутренние и внешние функции с излишней, порой трагикомической суровостью (вспомним Б. Н. Ельцина во второй половине 1990-х годов).

В Тешене старая французская дипломатия одержала свою последнюю победу. И окончательно выдохлась. К кризису власти 1783 г., вызванному смертью Морепа, Роган подошел во всеоружии. Стараниями Жоржеля и вопреки отчаянному сопротивлению Мерси и Вермона, поддерживаемых Марией-Антуанеттой, он стал великим дародателем Франции (14 ноября 1777 г.), кардиналом (по квоте польского короля, 15 июня 1778 г.). В феврале 1779 г., после смерти Луи-Константина, Роган был избран князем-епископом Страсбурга, сделавшись ландграфом Нижнего Эльзаса. В январе 1782 г. он еще раз одерживает верх над королевой, победив ее кандидата, кардинала Ларошфуко, при выборах провизора Сорбонны (и вновь герой дня – Жоржель. Ларошфуко, проиграв, сказал ему: «Поздравляю, сегодня ваша легкая конница маневрировала лучше моей»).

Этот триумф Рогана оказался, однако, как и успех Бретейля в Тешене, последним. В сентябре 1782 г. Францию потрясло банкротство Роган-Геменеев. Потребовалось два года, чтобы подсчитать, что они должны были выплатить кредиторам 32049930 ливров и 11 су. Кардинал впоследствии говорил, что такое банкротство могут позволить себе только король или Роганы[194]. Оно нанесло мощный удар по позициям Роганов. Потерянные ими важнейшие придворные посты главного церемониймейстера и гувернантки «детей Франции» перешли к Полиньякам, влияние которых при дворе в этот период еще более возросло.

К весне 1784 г. противостояние клана Роганов и связки Полиньяков – Калонна, «святош» и «философов», оформилось окончательно. В силу своего «полусуверенного» статуса, корневых связей с консервативными клерикальными кругами – «партией святош», Роганы оказались после смерти Ментора на авансцене политической жизни. Из-за аномальной слабости власти, глубоких противоречий внутри королевской семьи, отсутствия единства аристократических элит после смерти в 1785 г. герцога Шуазеля, сдерживавшего «святош», реальных возможностей для выработки программы реформирования монархии ни у них, ни у других влиятельных группировок не было. Но амбиций оставалось в избытке.

Главный парадокс дела об ожерелье заключается в том, что оно начиналось как попытка спасения Старого порядка, а закончилось мощнейшим ударом по его основам. Схема, применимая, кстати сказать, к горбачевской перестройке, и в этом смысле универсальная. Попытки «залатать» распадающуюся связь времен, как правило, заканчиваются трагически.

Если же говорить об интриге, сгубившей кардинала-реформатора, то, как нам кажется, ключевой момент в ней заключается в том, случайно или нет оказались вблизи Рогана графиня и Калиостро. Что касается Калиостро, то, похоже, нет. Как мы уже отмечали, князь-епископ Эльзаса после прихода к власти Иосифа II, от которого германские князья не ждали ничего, кроме новых потрясений, неизбежно должен был стать привлекательной фигурой для тайных эмиссаров европейского масонства. С Жанной ситуация выглядит более сложной, хотя и ей покровительствовали видные масоны (Пентиевр, Буленвилье), да и сама она состояла в ложе, организованной женой Калиостро. Жоржель, знавший многое, «возможно, всё», уверенно говорил о причастности к делу об ожерелье розенкрейцеров. «Я думаю, можно не сомневаться в том, что мадам де ля Мотт была права, утверждая, что Калиостро лучше, чем кто бы то ни было, был осведомлен о том, почему было похищено ожерелье, – писал он в своих мемуарах. – Однако этот секрет не был раскрыт ни кардиналом, ни Калиостро, ни бароном Планта, ни секретарем Рогана Рамоном де Карбоньером, ни другими посвященными в секрет, – очевидно, в силу личной заинтересованности в том, чтобы не разрушать цепочку сфабрикованных событий и обстоятельств, сопровождавших катастрофу. Поэтому я не хотел бы вызывать из небытия все обстоятельства этого дела, хотя бы из уважения к людям, которые считали крайне важным для себя сохранить эту тайну под завесой молчания. Как ни удивительно, но те, кто был посвящен в эту тайну, впоследствии разошлись во мнениях, разругались и питали самую неприкрытую ненависть друг к другу во время революции. Однако и тогда ни один из них не позволил себе произнести ни слова, которое дало бы ключ к разгадке тайны. Египетская ложа Калиостро, как и всё франкмасонство, умела хранить свои непроницаемые тайны. Торжественная клятва оберегала ее секреты»[195].

Заявление, прямо скажем, туманное. За ссылками на масонские тайны обычно скрывается нежелание раскрывать собственные.

5

Наша версия.

Весной – летом 1784 г., прошедшими под знаком беспрецедентной, никогда прежде не виданной популярности, которую приобрела «Женитьба Фигаро» (Мария-Антуанетта присутствовала на ее первом представлении в «Комеди Франсэз» в апреле этого года), «при дворе и в городе» утверждается мода на Бомарше. В кругу Полиньяков, возможно по инициативе Калонна, вечно испытывающего страхи потерять место генерального контролера[196], рождается идея разыграть Рогана. Почему именно его – с определенностью сказать трудно. Возможно, хотели подольститься к королеве, всячески третировавшей Рогана, хотя нельзя сбрасывать со счетов и попытку профилактически, с учетом громких предсказаний Калонна о грядущем «правлении прелатов», скомпрометировать кардинала и стоявшую за ним «партию святош».

Начинается флирт по переписке, в котором участвует графиня де ля Мотт, оказавшаяся в нужный момент в нужном месте или выведенная на эту позицию. Постепенно интрига приобретает собственную логику и динамику. Из переписки вырастает (мы все же думаем, что в 1785 г.) мистификация в боскете Венеры – вполне очевидно, что Жанна сама, без помощи влиятельных друзей не только никоим образом не смогла бы, но и просто не решилась бы на это опаснейшее предприятие. И ей, и, кстати говоря, Рогану это должно было быть предельно ясно. Отсюда, как мы полагаем, и глубокая уверенность кардинала в том, что королева или участвовала, или незримо присутствовала при его свидании с Николь Леге. Как не вспомнить Базиля из «Севильского цирюльника»: «Не пойму, кто же одурачен, если все посвящены в секрет»!

Мария-Антуанетта играла разные роли в пьесах Бомарше, в том числе и роль графини. Но 19 августа 1785 г., через четыре дня после ареста кардинала, она предстала на сцене театра в Трианоне в роли Розины. Фигаро играл Артуа, Альмавиву – Водрейль. Не логично ли предположить, что и месяц назад сцена в боскете Венеры, будто перенесенная из концовки второго акта «Севильского цирюльника», была сыграна в том же составе, но с королевой, наблюдавшей за ней из укромного уголка?

На этом, впрочем, аналогии с ранним Бомарше, сатирический пафос которого не мешает всеобщему примирению и братанию в финале, заканчиваются. Напомним, кстати, что в третьей, незаслуженно забытой сегодня пьесе трилогии о Фигаро, озаглавленной «Преступная мать», появляются бриллианты – и предощущение трагедии, но как бы ретроспективное, спроецированное в прошлое, déjà vu. Пьесу эту, написанную через много лет после скандала с ожерельем королевы, сближают с жизнью и другие многозначительные детали: к примеру, сын графини Альмавива, как выясняется, рожден не от законного мужа, а от любовника. Что ж, наступает время, когда даже гении начинают только отражать – нередко как в кривом зеркале – действительность, которую когда-то формировали.

Для оценки внутренних механизмов дела об ожерелье необычайно показательно, что по ходу его Калонн и Полиньяки неоднократно меняли стороны. Избрав сначала кардинала в качестве объекта весьма уязвимой в нравственном отношении интриги, после начала парламентского расследования они поддержали, по крайней мере в глазах общественного мнения, скорее Роганов, чем Марию-Антуанетту. Затем, когда сначала граф, а вслед за ним и сама Жанна начинают угрожать в Лондоне тем, что обнародуют какие-то якобы имеющиеся у них документы, компрометирующие королеву, герцогиня Полиньяк в сопровождении Водрейля, а чуть позже, после своей отставки, и Калонн появляются в Лондоне. Они пытаются то ли остановить, то ли откорректировать готовившуюся публикацию. Во всяком случае, со времени дела об ожерелье Калонн становится для Марии-Антуанетты и барона Бретейля таким же врагом, как Роган. Уже в 1787 г. королева категорически отказывается доверить ему переговоры с Жанной де ля Мотт, направив для этого в Лондон аббата Вермона и принцессу Ламбаль.

И все же катастрофические для французской монархии итоги дела об ожерелье предопределили не бездарные, предательские интриги ближайшего окружения королевы, а гласность – впервые утвердившаяся в европейской практике форма политической борьбы – и открытое сопротивление парламентов королевской власти. Вот эти стороны скандала, похоже, были аранжированы и осуществлены при самом активном участии тайных организаций, включая масонов, эффективно использовавших придворную интригу в собственных целях. В результате отличительной особенностью гласности эпохи Французской революции и многих социальных катаклизмов, происходивших в других странах и в другие времена, стала воинствующая, агрессивная безнравственность в обличении пороков привилегированных сословий. Памфлетисты хоронили Старый порядок, шалея от собственной безнаказанности. Репутацию Марии-Антуанетты и престиж королевской власти во Франции, как и предсказывал Бомарше, сгубила клевета. Нет более циничного, но и более эффективного пути к власти.

С парламентариями дело обстояло несколько иначе. С ними серьезно работали обе стороны. За две недели до вынесения приговора Мария-Антуанетта тайно встретилась в Версале с прокурором Жоли де Флёри, его помощниками и председателем парламента маркизом Алигром, еще раз разъяснив им важность того, чтобы Роган был приговорен к публичному покаянию и запрету занимать какие-либо должности при дворе[197]. Королева даже исправила показанный ей проект приговора, попросив убрать из него упоминание о свидании в боскете Венеры, о чем и проинформировала Мерси в письме от 19 мая, о котором мы уже упоминали. 23 мая и сам посол, поддерживавший дружеские отношения с Алигром, получил от него проект приговора, осуждавший кардинала за легкомыслие, но не за участие в мошенничестве.

Полное оправдание кардинала, последовавшее 31 мая, поразило и Мерси и Марию-Антуанетту как удар грома. Мадам Кампан связывала такой оборот событий с подкупом Роганами судейского корпуса[198]. Мерси-Аржанто, лучше информированный, указывал еще и на роль Верженна и Калонна, которые – первый замаскированно, исподтишка, второй же вполне открыто – помогали кардиналу. Упомянул он и об «интриге, несправедливо представляющей барона Бретейля в качестве главного подстрекателя этого дела против кардинала»[199].

И все же решающую роль на этапе обсуждения приговора сыграла, как мы полагаем, серия точных, прекрасно рассчитанных тактических шагов. Угроза назвать по имени – или по именам – «третью сторону», озвученная Тарже в последний момент, перед оглашением приговора, нейтрализовала активность Бретейля. Технически процесс был выигран тем, кто придумал, как удалить из зала на время голосования по Рогану 13 аббатов – членов парламента, не питавших к нему симпатий. Это удалось сделать, не исключив возможность вынесения Жанне де ля Мотт смертного приговора, – священники не имели права участвовать в обсуждении таких дел. Оставшиеся в зале 49 магистратов оправдали кардинала перевесом в три голоса. Что же касается графини, то нельзя исключать, что она в конечном счете поплатилась за недооценку клана Роганов. Вынесенный ей «самый строгий после смертной казни» приговор мог, в принципе, быть ужесточен для того, чтобы оставить в зале только гражданских судей.

Впрочем, это, как и вся изложенная нами версия, не больше чем ряд предположений. Исследователям процесса об ожерелье и сегодня приходится иметь дело с документальной базой, которую еще Карлейль назвал «самым большим собранием фальшивок, когда-либо увидевших свет». Франс Моссикер, прекрасный знаток запутанных перипетий дела об ожерелье, сравнила его с головоломкой-пазлом, которую каждый новый исследователь вынужден компоновать по-своему из-за того, что многие необходимые документы или «еще не найдены, или уже уничтожены»[200].

Главный секрет дела об ожерелье состоит, как нам кажется, в том, что никакого особенного секрета в нем нет. История эта началась как вполне заурядная интрига, мотивированная обострением соперничества в высшем звене правительственной и придворной бюрократии в условиях глубокого кризиса королевской власти. Продолжилась как мошенничество в особо крупных размерах. И закончилась в лучах гласности вселенским скандалом, последствия которого оказались вопиюще неадекватны существу дела.

Трудно не заметить, что здесь мы имеем дело с той же триединой парадигмой, о которой говорили ранее: обстоятельства, конъюнктуры и сопряжения. Принципиально важно, что все три ее части находятся не в формальной, а в диалектической взаимосвязи. Тезис – розыгрыш кардинала – и антитезис – мошенничество с ожерельем – отдельные истории, объединенные только криминальным талантом Жанны де ля Мотт и причастностью королевы к сцене в Версальском парке. Соединившись в фазе синтеза, эти две линии образовали гремучую смесь скандала не потому, что были плодом зловещих, скажем масонских, интриг, а потому, что – вполне в духе Бомарше – все вовлеченные в обе истории лица в силу разных причин избегали упоминаний об участии королевы в розыгрыше кардинала. В результате графиня де ля Мотт получила фактически неограниченные возможности для аранжировки совершенного ею уголовного преступления как политической интриги. Барон Бретейль на каком-то этапе, несомненно, понял суть дела, но остановить ход событий не смог или не захотел. Заплатить за все – и в политическом, и в финансовом смысле – должен был кардинал Роган. Если бы не Жоржель, сыгравший в этой истории ту же роль, что и Фигаро в последней пьесе Бомарше, так бы и случилось.

Вот вкратце и все секреты.

И тем не менее свое 600-страничное исследование аферы с ожерельем королевы Ф. Моссикер закончила знаком вопроса. Что правильно: историк – не детектив хотя бы в том смысле, что процесс исследования для него порой важнее, чем результат.

6

В российских дипломатических архивах отложилось совсем немного документов по делу об ожерелье, хотя, как показывает переписка Екатерины II с Ф.-М. Гриммом, она была хорошо информирована обо всех перипетиях скандала. Уже в письме от 29 октября 1785 г. Екатерина с присущим ей здравым смыслом начинает подшучивать над кардиналом, посаженным в Бастилию. Тем не менее еще за полгода до вынесения приговора ей ясно, что «этот мистифицированный простак ничего не воровал. Даже если бы он был виновен, то, поскольку был наказан еще до того, как его вина была установлена, я освободила бы его от любой другой ответственности. Но если он просто одурачен? Разве у вас это считается преступлением? Как увеличилось бы число преступников, если бы к ним начали относить и жертв мошенничества! Простите, но, как я подозреваю, совет арестовать кардинала исходил от барона Бретейля; я знаю этого человека, в подобных обстоятельствах никогда не следует советовать королям торопиться». И далее, очевидно, отвечая на вопрос Гримма: «Я никогда не слышала об ожерелье Бёмера, хотя в любом случае я бы его не купила; десять лет назад он присылал мне бриллиантовые серьги, но я категорически от них отказалась. Вот уже очень давно я совсем не покупаю бриллиантов»[201].

Фигура Калиостро русскую императрицу явно раздражает: «Если кардинал Роган верит всему, что внушает ему Калиостро, мнимый сын Еноха, то ему следовало бы безотлагательно пустить кровь. Я уже не удивляюсь, что его смогли провести мадам де ля Мотт со своими присными, потому что выходит, что этот человек рожден простофилей, будучи архиепископом Страсбургским и князем Германской империи». Дело об ожерелье, совпавшее по времени с легализацией, а затем началом преследования розенкрейцеров в Германии, стало для Екатерины поводом внимательнее присмотреться к собственным масонам. На Калиостро, побывавшего в 1778 году в Митаве и Петербурге, она написала сатиру под характерным названием «Обманщик». Зимой 1786 г. пьеса была поставлена на сцене Эрмитажного театра.

«Я прочитала мемуар Калиостро, который Вы мне прислали, – пишет Екатерина в письме от 11 марта 1786 г. – Если бы я не знала еще раньше, что имела дело с франкшарлатаном, то его мемуар меня в этом бы убедил. Это хитрый злодей, которого следовало бы повесить: это, возможно, остановило бы нынешнюю безумную моду верить всяким оккультным наукам»[202].

16 июня 1786 г.: «Поскольку парижский парламент оправдал кардинала и Калиостро, я ожидаю с ближайшей почтой сообщения о том, что им еще и выплачена компенсация за десять месяцев, что они, невиновные, страдали в тюрьме»[203].

Осенью 1785 – зимой 1786 г. французский посол в России Л.-Ф. Сегюр по поручению Верженна занимался возвращением крупного – 100 тысяч ливров – долга Бёмеру и Бассанжу С. Г. Зоричем, бывшим фаворитом Екатерины II, генерал-лейтенантом, жившим в отставке в провинциальном Шклове. Добившись через суд наложения ареста на земли Зорича, посол проинформировал Верженна в августе 1786 г. о том, что большая часть долга – 63 тысячи – погашена Зоричем через английский банк, остальные деньги генерал обещал Сегюру выплатить в будущем году, после продажи урожая[204].

Раньше, в июне 1785 г., Верженн в ответ на запрос Сегюра сообщил послу, что некий француз, живший в Петербурге под именем графа де Бюсси, «был на самом деле г-ном де ля Моттом, шевалье де Сент-Луи, настоящее имя которого Фредефонд де Марсильяк. Он жил мошенничеством в Польше и Швеции, а недавно бежал из Копенгагена, где обманул немало простофиль»[205]. Письмо Верженна отправлено за два месяца до ареста Рогана, но чрезвычайно любопытно, на наш взгляд, что запрос на мошенника по имени де ля Мотт направлялся по линии МИД Франции примерно в то же время, когда супруг графини сбывал в Лондоне ворованные бриллианты.

Еще более интересно, что в 1880-е годы в России было опубликовано свидетельство того, что Жанна де ля Мотт, возможно, закончила свою жизнь не в Лондоне в 1791 году, выбросившись из окна, а 30 лет спустя в Крыму. Речь идет о воспоминаниях баронессы М. А. Боде, кстати сказать, родственницы Степана Колычева, служившего во время дела об ожерелье российским посланником в Голландии. Отрывок из них опубликован в № 3 за 1882 г. исторического журнала «Русский архив», издававшегося П. И. Бартеневым[206].

Баронесса, жившая в 20-х годах XIX века с отцом-эмигрантом в старом Крыму, вспоминала, что в те годы в их краях появились четыре яркие женщины: княгиня А. С. Голицына, своевольная и чудаковатая старуха, знаменитая баронесса Крюденер, теософка и корреспондентка императора Александра I, ее дочь баронесса Юлия Беркгейм, находившаяся под сильным влиянием княгини, и графиня де Гаше, урожденная Валуа, «в первом замужестве графиня де ля Мотт, героиня известной истории с ожерельем королевы».

«Я как теперь вижу старушку среднего роста, довольно стройную, в сером суконном рединготе, – писала она. – Седые волосы ее были прикрыты черным бархатным беретом с перьями; лицо, – нельзя сказать кроткое, но умное и приятное, – украшали живые блестящие глаза. Она говорила бойко и увлекательным французским языком. С родителями моими она была чрезвычайно любезна, со своими спутниками насмешлива и резка, а с несколькими бедными французами без всякой деликатности. Многие перешептывались об ее странностях, намекали, что в судьбе ее есть нечто таинственное. Она это знала и молчала, не отрицая и не подтверждая догадок; иногда даже любила возбуждать их будто ненарочною обмолвкою с людьми образованными, а легковерных и простых местных жителей нарочно сама запугивала таинственными намеками. О графе Калиостро, о разных личностях двора Людовика XVI говорила она как о людях своего знакомого кружка, и долго каждый разговор ее переходил из уст в уста и служил темою для догадок и сомнений».

Графиня де Гаше так подружилась с семьей барона Боде, что поселилась по соседству с ними. Смерть ее, последовавшая в старом Крыму (М. А. Боде не уточняет, в каком году), вызвала новую волну пересудов о ее прошлом. Вот что рассказывает Боде: «Едва успел дойти в Петербург до правительства слух о кончине графини, как прискакал от графа Бенкендорфа курьер с требованием ее запертого ларчика, который был немедленно отправлен в Петербург, и в то время губернатор сказал отцу моему, что имел поручение наблюдать за этой женщиной и что она точно была графиня Ламотт-Валуа, укрывшаяся в России; имя де Гаше она получила, кажется, от эмигранта, за которого вышла где-то в Италии или в Англии и которое послужило ей впоследствии щитом и покровительством. Долго жила она в Петербурге под этим именем, в 1812 г. приняла даже русское подданство, и никто не подозревал ее настоящего, столь известного имени.

В числе петербургских знакомых графини была англичанка по имени м-м Бирч, также не подозревавшая ее печальной знаменитости, но принимавшая в ней участие как в одной из жертв революции, принужденной добывать себе пропитание трудами рук своих. Возвратясь однажды от графини де Гаше, м-м Бирч узнает, что императрица Елисавета Алексеевна присылала за нею; она на другой же день отправилась к императрице с извинением, что не была дома.

– Où etiez vous donc? – спросила императрица.

– Chez la comtesse de Gachet.

– Qu'est ce que la comtesse de Gachet?»[207]

М-м Бирч отвечает, что это французская эмигрантка, и старается заинтересовать императрицу рассказом о ее затруднительном положении. Во время этого разговора входит император Александр; имя графини де Гаше вызывает у него восклицание: «Она здесь? А сколько раз меня о ней спрашивали, и я всегда отвечал, что ее нет в России. Где она? Почему Вы ее знаете?». М-м Бирч принуждена говорить государю все, что знает. «Я желаю видеть ее, – говорит государь. – Привезите ее завтра сюда». М-м Бирч отправляется к графине с этим известием. «Qu'avez vous fait?! Vous m'avez perdu![208] – с отчаянием восклицает графиня. – Зачем Вы говорили обо мне государю? Тайна составляла мое спасение; теперь он выдаст меня врагам моим, и я погибла!» Но все отчаяние было бесполезно, должно было повиноваться.

На следующий день в назначенный час обе они были в покоях императрицы Елисаветы Алексеевны. Государю доложили об них. Он подошел к графине:

– Вы не та, кем называетесь; скажите мне ваше настоящее имя – votre nom de fille!

– Я должна сказать его, но открою только Вам, Государь, и без свидетелей.

Государь сделал знак. Императрица и м-м Бирч вышли. Государь оставался с графиней более получаса, и она возвратилась успокоенная и очарованная его благосклонностью. Он обещал мне тайну и защиту – вот всё, что она сказала м-м Бирч, от которой я знаю эти подробности. Вскоре после того графиня отправилась в Крым.

Деньги, оказавшиеся после кончины таинственной графини и вырученные после продажи ее имущества, были, по завещанию ее, отправлены во Францию, в город Тур, какому-то г. Лафонтену; отец мой по этому случаю был с ним в переписке, но он в уклончивых ответах своих ни разу не дал догадаться, знал ли настоящее имя графини, которую называл своею почтенною родственницей. Отец купил с аукциона большую часть вещей графини; но напрасно обыскивали мы все шкатулки и потайные ящики, перелистывали все книги: ни один лоскуток бумаги, случайно забытый, не изменил глубоко скрытой тайне. Император Александр, граф Бенкендорф, губернатор Нарышкин, те, которым она была известна, теперь уже в могиле; остались еще немногие: князь Воронцов, отец мой, м-м Бирч. И они сойдут в нее и унесут тайну с собою.