– Кончились ее беззаботные денечки, – вздохнула Мария-Терезия, когда 18 мая 1774 г. до Вены дошла весть о смерти Людовика XV. К этому времени у австрийской императрицы вполне сформировался взгляд на дочь как на посла Габсбургов на престоле Бурбонов. Считая ее естественной обязанностью способствовать укреплению франко-австрийского союза и – в более широком смысле – распространению австрийского влияния на версальский двор, Мария-Терезия с типичным для Габсбургов эгоизмом не видела неловкого, сложного положения, в которое ставила при этом свою дочь.
Справедливости ради надо отметить, что такое отношение к династическим бракам в принципе вписывалось в стандарты дипломатии XVIII века. В январе 1762 г., когда у Испании, только что объявившей войну Англии, появилась идея женить – в соответствии с фамильным пактом 1761 г. – принца Астурийского, наследника престола, на австрийской принцессе, французский посол в Мадриде д'Оссон писал в депеше герцогу Шуазелю: «Было бы правильнее предложить в супруги будущему наследнику испанской короны принцессу, которая имела бы поистине французское сердце и не могла бы воспринимать вследствие инсинуаций своего дома принципы и чувства, которые были бы противны Франции»[77]. И хотя Шуазель, не терявший до конца Семилетней войны надежды на прямое выступление Вены против главного врага Франции – Великобритании, охладил пыл посла, не рекомендовав ему вмешиваться в устройство австро-испанского династического брака, д'Оссон получил благодарность и награду от Людовика XV – высказанные им мысли об использовании династических браков в интересах наращивания французского влияния были признаны правильными.
С первых дней нового царствования Мария-Терезия в переписке с дочерью и Мерси-Аржанто начала активно использовать то, что она называла «кредитом королевы», для усиления австрийского влияния в Версале. При появлении первых слухов об отставке д'Эгильона она ориентировала свою дочь (через посла) на то, что сохранение его в новом министерстве отвечало бы видам австрийской политики. Верженна, сменившего д'Эгильона на посту министра иностранных дел, Мария-Терезия со временем даже научилась уважать за ясность и последовательность его политики «улучшения», приведения в большее соответствие с интересами Франции австрийского союза.
Что касается Марии-Антуанетты, то сложность ее положения при дворе определяли, разумеется, не только виды, которые на нее имели в Вене, но и пресловутая слабохарактерность короля, запутанный контекст внутриполитической борьбы, вызванной групповыми и личными интересами членов королевской семьи, принцев крови, высшего дворянства. Людовик XVI стремился не обсуждать с женой вопросы политики. Для этого не было и формального повода – Мария-Антуанетта не была коронована вместе с ним в Реймсе (11 июня 1775 г.). В результате Марии-Антуанетте, разрывавшейся между двойной лояльностью – к своей старой и к новой родине, – нередко приходилось имитировать в разговорах с министрами осведомленность в государственных делах, о которых она порой не имела достаточного представления.
На первых порах Мария-Антуанетта благоразумно не вмешивалась в отставки или назначения министров, хотя появление в 1775 г. графа Сен-Жермена в кресле военного министра связывали с растущим влиянием Полиньяк. Отставку Тюрго, которого смели с места генерального контролера финансов прокатившиеся по Франции «хлебные бунты», при дворе объясняли якобы обнаруженными его письмами, в которых содержались нелестные отзывы о королеве (говорили, что письма были подделаны в «обществе» Полиньяк). Мария-Антуанетта писала матери 15 мая 1776 г., что «не огорчена» отставкой Тюрго, но «никак в нее не вмешивалась»[78].
Любопытно, что, приветствовав удаление «системного мечтателя», Мария-Антуанетта оказалась в одной компании с набиравшим силу министром иностранных дел Верженном. Оба они не могли простить Тюрго резкой критики готовившегося в то время вступления Франции в американскую войну, которую он считал самым большим несчастьем, потому что «это надолго, может быть навсегда, сделает невозможным проведение реформ»[79]. Однако непростые конъюнктуры европейской политики скорее противопоставили Марию-Антуанетту и Верженна друг другу. Серьезность постепенно зарождавшегося, неочевидного, но от этого не менее глубокого конфликта обусловливало и то обстоятельство, что Верженна причисляли к так называемым «министрам-роялистам» вместе с Бертеном, принцем Субизом, Сартином и маршалом де Мюи. Роялисты противостояли реформаторам – Тюрго, Мальзербу и Сен-Жермену. Мария-Антуанетта, будучи, так сказать, естественной роялисткой, в практической политике нередко поддерживала реформаторов[80].
Круг Верженна, собиравшийся в его замке Малый Монтрейль, включал консервативно настроенных хранителя печатей Миромениля, маршала де Буши, герцога Пентиевра, графа д'Анживилье. Они тяготели к так называемому «старому двору», в центре которого находились «госпожи тетки» и в который помимо роялистов входили «святоши», бывшие иезуиты и прочие «антифилософы». В этом же кругу вращались представители могущественных семейных кланов Роганов и Ноайлей, занимавшие влиятельные придворные должности[81].
Деятели «старого двора» не скрывали своего критического отношения к австро-французскому союзу. В 1778–1779 гг. их разногласия с «австрийской партией», которой покровительствовала Мария-Антуанетта, приняли форму открытого кризиса. Речь идет о так называемом первом «баварском кризисе», поставившем Европу на грань войны. Начался он после того, как 30 декабря 1777 г. в Мюнхене после тяжелой болезни скончался баварский курфюрст Максимилиан III Иосиф. С его смертью пресекалась старшая ветвь рода Виттельсбахов, правивших Баварией с 1180 г. Однако еще в XIV веке между тремя ветвями Виттельсбахов, включая Курпфальцскую и Цвайбрюккенскую, был заключен Семейный пакт, по которому их земли признавались общей собственностью, а в случае пресечения одной ветви права наследования переходили к другой. Этот порядок был закреплен в Вестфальском мирном договоре 1648 г., гарантированном Францией и Швецией. За три года до смерти Максимилиан I II составил завещание в пользу Пфальцского курфюрста Карла-Теодора, но поскольку у обоих курфюрстов не было прямых законных наследников, в перспективе Бавария должна была перейти во владение герцога Карла Цвайбрюккенского, главы младшей ветви Виттельсбахов. Впрочем, окончательное решение вопроса должно было приниматься на общегерманском сейме, где тон задавали соперничавшие между собой Австрия и Пруссия.
В дело, однако, неожиданно вмешался австрийский император Иосиф II, не скрывавший своих видов на Баварию. В качестве обоснования своих претензий на баварское наследство он ссылался на свой брак с Жозефиной Баварской, сестрой Максимилиана-Иосифа, хотя брак этот оказался бездетным и недолгим: в 1767 г. Жозефина умерла. Осторожная Мария-Терезия не одобряла экспансионистских планов сына, хотя возможность взять реванш у Пруссии за потерю Силезии занимала ее до конца жизни. Кроме того, баварское дело имело и династический аспект: отец Максимилиана III был избран германскими курфюрстами, не признавшими «прагматическую санкцию», императором Карлом VII в начале войны за австрийское наследство.
С учетом неизбежной негативной реакции со стороны Пруссии на попытку Австрии овладеть Баварией основные надежды в Вене, как, впрочем, и в германских землях, связывали с позицией Франции. Переговоры по баварскому вопросу стали основным политическим содержанием состоявшегося в апреле – мае 1777 г. визита во Францию Иосифа II (в ходе которого так удачно была решена проблема престолонаследия Бурбонов). Политические итоги визита оказались менее впечатляющими. В ходе переговоров с Верженном Иосиф II фактически поставил вопрос о разделе сфер влияния в Европе между Австрией и Францией. Речь шла в том числе и об обмене Баварии на Австрийские Нидерланды – в Вене помнили, что при Людовике XIV и Людовике XV Франция тщетно пыталась присоединить к себе Фландрию. Верженн, однако, последовательно проводивший в жизнь принцип европейского равновесия, корректно, но твердо предупредил Иосифа II, что тому не следовало рассчитывать на поддержку Францией его планов территориальных приращений. Более того, еще в 1776 г. Франция заключила с курфюрстом Цвайбрюккенским военную конвенцию, выплачивала ему, как и Пфальцскому курфюрсту Карлу, значительные денежные субсидии. Одним словом, обязательства Франции как одного из гарантов Вестфальского мира оказались для Людовика XVI и Верженна важнее демонстрации солидарности с австрийским союзником.
Потерпев неудачу в Париже, Иосиф I I принялся действовать напролом. Уже в начале января 1778 г., через три дня после смерти Максимилиана I II, он, используя рычаги финансового давления на Пфальц, подписал дипломатическую конвенцию о признании «исторических прав» Габсбургов на Нижнюю Баварию. Согласно конвенции к Австрии должны были отойти также княжество Миндельгейм и часть Верхнего Пфальца. В результате Габсбурги получали две трети лучших баварских земель. Австрийские войска немедленно заняли эти территории, хотя конвенция еще не была ратифицирована курфюрстом. Карлу-Теодору, едва успевшему перевести свою резиденцию из Мангейма в Мюнхен, не оставалось ничего, кроме как подписать 14 января 1778 г. акт об уступке Австрии большей части Баварии[82].
После осуждения действий Австрии на общегерманском сейме началась австро-прусская война, получившая название Картофельной. Австрийские и прусские войска, не вступая в военные действия, топтали картофельные поля, ожидая исхода начавшихся дипломатических баталий. Иосиф II, решивший, что вторжение прусских войск является предусмотренным Версальскими договорами 1756–1757 гг. casus foederis (поводом к войне), требовал направить на театр военных действий вспомогательный французский корпус численностью 24 тысячи человек. Фридрих II строил свои расчеты на заинтересованности Версаля в сохранении добрых отношений с Пруссией в условиях фактически начавшейся войны Франции с Англией (6 февраля 1778 г. в Париже был подписан союзный договор между Францией и Соединенными Штатами). Прусский монарх и на этот раз оказался дальновиднее Вены: 2 февраля Королевский совет одобрил позицию Верженна, состоявшую в том, что Франция не должна вмешиваться в баварский конфликт. Просьбы Иосифа I I об отправке войск были расценены как выходящие за рамки франко-австрийского союза. В инструктивном письме французским послам, направленном по итогам обсуждения баварских дел в Королевском совете, упоминалось о желании короля содействовать «прекращению раздоров» и восстановлению спокойствия в Германии на основе справедливости и уважения прав законных наследников покойного баварского курфюрста.
В июле 1778 г. Верженн в конфиденциальном порядке вручил текст этого письма русскому послу в Париже И. С. Барятинскому. «Сие письмо, – писал тот в Петербург, – произвело между Их Величествами королем и королевой неприятные изъяснения и стоило было отрешения от дел графу Верженну. Королева, сведав о сем письме через недоброхотов министра… изъяснялась с королем со слезами о следствиях, могущих произойти от такого отзыва французского двора против венского. Но король на это ответствовал с твердостью и ласково, что Ее Величеству теперь прежде всего думать должно, что она королева французская и что политические дела имеют совсем другую консидерацию, нежели фамильные»[83].
Оценки, переданные русским послом в Петербург, оказались точны. В ходе жаркого обсуждения баварских дел с королем весной 1778 г. Мария-Антуанетта, по свидетельству ряда современников, действительно требовала отставки Верженна[84]. Король, однако, неодобрительно отозвался об «амбициях ее родственников», напомнив о разделе Польши и заявив, что Франция не потерпит повторения подобного раздела в Баварии.
Патовая ситуация, возникшая в баварском деле, вынудила явно не желавших воевать главных антагонистов – Австрию и Пруссию – обратиться к Франции и России с просьбой о посредничестве. В силезском городке Тешен в марте 1779 г. был созван мирный конгресс. В качестве посредника с русской стороны выступал известный российский дипломат Н. В. Репнин, ранее подписавший Кючук-Кайнарджийский мирный договор с Османской империей, а с французской – посол в Вене барон Бретейль. 13 мая в городской ратуше Тешена были подписаны документы, положившие конец войне за баварское наследство. Австрия и Пруссия согласились гарантировать «семейные пакты», заключенные Виттельсбахами в 1766–1774 гг. Австрии была оставлена лишь незначительная часть баварской территории. Были подтверждены права Пруссии на рейнские маркграфства Анспах и Байройт. Незначительные территориальные компенсации получили Саксония и Палатинат.
Верженн с энтузиазмом встретил известие о подписании Тешенского мира. «Ваше Величество предотвратил расширение владений Австрии и укрепил влияние Франции в Германии, восстановив также гармонию между ней и Пруссией»[85], – писал он в меморандуме, направленном по этому поводу королю. Посредничество Франции в мирном урегулировании баварского конфликта и ее обязательства выплатить австрийцам в качестве союзнической компенсации 5 миллионов ливров (в Вене просили 15) дали основания утверждать, что австро-французский союз выдержал испытания.
То, что это, мягко говоря, не совсем так, выяснилось очень скоро.
29 ноября 1780 г. скончалась Мария-Терезия. 10 декабря Мария-Антуанетта писала брату: «Убитая ужасным горем, я не перестаю плакать, когда пишу тебе. Брат мой, друг мой! Ты один остался для меня в той стране, которая есть и всегда будет так дорога мне. Помни, что мы – твои друзья, твои союзники»[86].
В момент, когда писалось это письмо, Мария-Антуанетта вряд ли осознавала, как осложнилось ее положение. Иосиф II, в геополитические расчеты которого входило укрепление австрийского влияния на огромном пространстве от Адриатики до Амстердама, ожидал от французского союзника более энергичной поддержки своих планов. В значительно большей степени, чем мать, императрица Мария-Терезия, он связывал эти надежды, особенно после рождения в 1781 г. дофина, с влиянием своей сестры на Людовика XVI.
Между тем отставка Неккера летом 1781 г. и последовавшая за ней смерть Морепа существенно изменили расстановку сил в Версале. Вакуум власти, который образовался вокруг короля, аббат Вермон и Мерси рассчитывали заполнить более активным подключением Марии-Антуанетты к государственным делам. Совместно с королевой они вновь попытались продвинуть на пост генерального контролера финансов свою креатуру – епископа Тулузского Ломени де Бриенна, но потерпели неудачу. В июне 1783 г. Мерси вынужден был признаться Кауницу: «Кредит королевы, столь эффективный во всех других сферах, значительно меньше в политических вопросах, потому что она дает слишком много поводов своему августейшему супругу полагать, что плохо разбирается в государственных делах и не способна правильно оценить их важность»[87].
Аналогичные мысли высказывались в известном письме Марии-Антуанетты Иосифу II от 22 сентября 1784 г., в котором королева, доведенная до отчаяния настойчивыми требованиями брата добиться от короля поддержки Австрии в ходе голландского кризиса, с редкой откровенностью призналась в собственном бессилии содействовать интересам Габсбургов. По ее словам, Морепа и герцог Вогийон «запугивали ученика вымыслами относительно австрийского дома». Верженн «следует тому же плану и, возможно, даже пользуется дипломатической корреспонденцией, чтобы внушать фальшивые и ложные понятия. Я об этом не раз вполне ясно говорила с королем, – заявляла королева. – Судя по ответам, ему это не нравилось, но, поскольку он не способен на дискуссии, я не могла его убедить в том, что его министр был обманут или обманывал его»[88].
В целом переписка Марии-Антуанетты с Иосифом II во время голландского кризиса 1784–1785 гг. показывает, под каким прессингом со стороны брата находилась Мария-Антуанетта. Иосиф II пытался вдохнуть жизнь в дряхлеющую империю, обеспечив Австрии, не имевшей выхода к морю, доступ в Адриатику (через союз с Россией, в рамках «греческого проекта» Екатерины II) и на Балтику. Открытие для торговой навигации контролировавшегося голландцами устья реки Шельды (Скельды) призвано было дать импульс развитию торговли Австрийских Нидерландов в северных морях. Особое значение для реализации этих планов приобрела Бавария, отделявшая Австрийские Нидерланды от имперских земель. Еще в ходе переговоров, предшествовавших подписанию в мае 1781 г. русско-австрийского союзного договора, он заручился принципиальным согласием России на присоединение Баварии к Австрии. Знали в Вене и о том, что в сформулированном в 1778 г. плане первого министра прусского правительства Э. Ф. Герцберга, заявлявшего о необходимости «исправить ошибки» Фридриха II во время первого раздела Польши, допускалась передача Австрии части Баварии в обмен на возврат ею Польше Галиции и передачу Пруссии Данцига, Торна и некоторых районов Великой Польши[89].
Таким образом, выступив в 1785 г. во второй раз с идеей обмена Баварии, Иосиф II, казалось бы, учел уроки Тешенского мира. Осенью 1784 г. он передал голландцам документ, содержавший требования свободы навигации в устье Скельды, передачу Австрии города Маастрихта и его окрестностей, а также обмен ряда территорий на левом берегу этой реки. Не учел Иосиф II только одного. Претензии, предъявленные им Голландии, приводили в действие механизм гарантий Вестфальского мира 1648 г., признавшего независимость голландцев. Кроме того, по Утрехтскому миру 1717 г. голландцы приобрели право держать гарнизоны в некоторых крепостях, пограничных с Австрийскими Нидерландами и Францией. Габсбурги в свое время не обратили на это внимания, хотя Кауниц уже в ходе переговоров по Аахенскому миру 1748 г. предупреждал об опасности. Иосиф II, обеспеченный союзами и с Францией, и с Россией, приказал срыть крепости, занятые голландцами. Те смолчали. Тогда в конце 1783 г. австрийцы изгнали голландский гарнизон из нескольких крепостей, в том числе из Маастрихта, а в октябре 1784 г. направили по Скельде свой торговый корабль, не испросив предварительно разрешения голландцев. Те произвели по кораблю три пушечных выстрела, поставив Северную Европу на грань войны.
Людовик XVI, к которому голландцы обратились за поддержкой как к гаранту Вестфальского мира и союзнику в американской войне, не имел никакого желания поддерживать очередную авантюру Иосифа II. Последовал мощнейший нажим из Вены, ответом на который и стало приведенное нами выше сентябрьское письмо Марии-Антуанетты брату. Мерси пошел еще дальше в объяснениях австрийского фиаско в Париже: «Возможно, это покажется абсурдом, хотя это совершенная истина, но король сам не имеет никакого влияния на государственные дела, поскольку он не привносит в них никакой воли и слишком мало знания. Разрываясь между намерениями королевы и доводами фальшивой политики своих министров, он позволяет последним увлечь себя, не зная, как от них защититься»[90].
Тем не менее, все еще надеясь на влияние сестры, которая, кстати сказать, была в середине своей третьей беременности, Иосиф II выдвинул войска к нидерландской границе. Одновременно он проинформировал Версаль о своей идее добровольного обмена Австрийских Нидерландов на Баварию по соглашению с курфюрстом Баварским Карлом-Теодором и его наследником Карлом, герцогом Цвайбрюккенским. В письме к Мерси от 29 октября 1784 г. Иосиф II не скрывал, что рассчитывал на поддержку этого плана Францией, всеми силами стремившейся избежать втягивания в европейскую войну. Людовик XVI, однако, твердо поддержал голландцев, пригрозив австрийскому императору декларацией от 20 ноября, что в случае начала военных действий Франция вынуждена будет вмешаться в них на стороне Голландии.
Единственное, чего удалось добиться королеве и Мерси, – это того, что отказ Людовика XVI поддержать своего австрийского союзника был облечен в вежливую, предупредительную форму. 27 декабря 1784 г. Мария-Антуанетта устроила в присутствии короля разнос Верженну. На повышенных тонах она заявила министру, что «знает, как тот ведет дела». Излюбленный метод воздействия Верженна на короля она, между прочим, охарактеризовала совершенно точно: «представить ситуацию таким образом, чтобы казалось, что мнение, автором которого был он сам, как бы не исходило от него. Путем скрытых маневров он (Верженн. – П. С.) обеспечивал себе большинство голосов в Государственном совете, в том числе голоса маркиза д'Оссона, генерального контролера (Калонна. – П. С.) и принца Субиза. Он заставлял действовать этих министров в соответствии со своими указаниями и таким образом добивался принятия решений, автором которых не хотел выглядеть».
Оскорбленный Верженн немедленно подал в отставку, заявив, что «в его намерения никогда не входило ссорить венский и версальский дворы». Король, однако, отставку не принял. Мерси, сообщивший об этом Иосифу, вынужден был с сожалением констатировать, что королева «не в состоянии добиться отставки графа Верженна»[91]. В итоге к весне 1785 г. Иосиф II вынужден был окончательно отказаться от своих планов в отношении устья Скельды и обмена Баварии. Голландцы согласились выплатить ему в качестве компенсации 18 миллионов ливров. Поскольку император требовал 22 миллиона, то оставшиеся четыре взял на себя Людовик XVI.
Тем не менее в общественном мнении Франции сложилась – или была вброшена – версия, что после голландского конфликта деньги из Парижа в Вену потекли рекой. Русский историк А. Трачевский, признанный авторитет в вопросах германской политики Фридриха II, отмечал в этой связи: «Уже в течение целого поколения французы роптали на политику своего двора. Австрийский союз, связанный женитьбой короля на Марии-Антуанетте, казался им чуть ли не изменой отечеству». Когда же они увидели, как ненавистные Габсбурги обращаются со «свободной республикой», то раздались крики: «Не должно допускать, чтобы двор в угоду австриячке пожертвовал Голландией точно так же, как недавно Речью Посполитой»[92].
Кстати, действия Иосифа II в голландском и баварском вопросах А. Трачевский называл «мещанской политикой, лишенной даже величия громкого преступления»[93].
Голландский и второй баварский кризисы существенно изменили роль Марии-Антуанетты в сложившейся при версальском дворе системе сдержек и противовесов. Сложнейшие обстоятельства, в которых приходилось действовать в 1784–1785 гг. молодой королеве, раскрывают мемуары Ж.-М. Ожара, личного секретаря Марии-Антуанетты. Ожар – личность любопытная (одно время он был генеральным откупщиком, рассматривался Морепа в качестве кандидата на пост министра финансов). О придворных интригах он рассказывает языком интригана. Это как бы взгляд изнутри на технологию принятия важнейших государственных решений, когда личные или групповые интересы, сплетаясь и пересекаясь в самых причудливых комбинациях, определяли ход дел, важнейших для судьбы Франции.
С точки зрения Ожара, разделявшейся, очевидно, многими его современниками, внутренние балансы в Версале с начала царствования Людовика XVI и вплоть до его смерти обеспечивались Морепа, взявшим на себя и успешно выполнявшим до конца жизни роль «великого примирителя», посредника между королем с одной стороны, и принцами крови, служилым дворянством – с другой. Главная идея Морепа, судя по мемуарам Ожара, состояла в создании (путем восстановления распущенного Мопу парламента) «секретной гармонии» между королем и вечно фрондировавшими магистратами. В результате тайных переговоров со старым герцогом Орлеанским, которые, по свидетельству Ожара, велись «с большой осторожностью», было достигнуто негласное соглашение о том, что парижский парламент сбавит тональность критики королевской власти, а король, в свою очередь, протянет руку административному дворянству (noblesse de robe). «Без парламента нет монархии»[94] – эта фраза герцога Орлеанского разделялась Морепа.
Равновесие, или, используя терминологию Ожара, перемирие между королем и парламентом, длилось до инициированного Калонном созыва Генеральных штатов в 1787 г. Поддерживалось оно в основном благодаря абсолютныму доверию, которое питал к Морепа Людовик XVI. Понимая, что с его уходом с политической арены из налаженного им механизма власти выпадет основное звено, Морепа, по свидетельству Ожара и ряда других мемуаристов, перед смертью передал Людовику XVI некий «список персон, которых король никогда не должен принимать после моей смерти». Документ этот, разумеется, никто в глаза не видел, но Ожар утверждает, что возглавлял «список» Ломени де Бриенн, ставленник аббата Вермона и Марии-Антуанетты. Далее шли самый опасный оппонент короля в парижском парламенте – Ламуаньон, еще четыре-пять человек. Замыкал «список» Неккер. Швейцарец, лучше других, надо думать, понимавший всю глубину проблем, которые возникнут со смертью Морепа, также подумывал о том, чтобы замкнуть на себя функцию «великого примирителя» (в этом, как мы понимаем, состоял смысл требования о включении его в Королевский совет).
«Список» Морепа включал в себя фактически всех имевшихся в наличии на тот момент крупных политиков; Калонн занимал в нем почетное третье место. Таким образом, вакуум, создавшийся в системе власти, можно было заполнить только политиками второго ранга. Что и произошло – в двухлетнее междуцарствие между Неккером и Калонном кресло министра финансов занимали бесцветный Жоли де Флёри и способный, но неопытный Ормюссон, креатура Верженна.
Долго, однако, так продолжаться не могло – накопившиеся проблемы были слишком серьезны. Возникла необходимость создания совершенно нового алгоритма в технологии версальской власти. Если в первые семь лет царствования Людовика XVI Ментор виртуозно дирижировал ходом государственных дел, стоя за спиной молодого и неопытного короля, то в новые времена к этой функции потянулись соперничавшие придворные группировки – графы Прованский и Артуа, принцы крови, круг Полиньяк, действовавший с опорой на Марию-Антуанетту. По другую сторону баррикад в силу сложившихся обстоятельств оказались Мерси и аббат Вермон, не без основания полагавший, что сближение Марии-Антуанетты с любой из придворных группировок, тем более столь циничной, как «общество» Полиньяк, не пойдет на пользу укреплению австро-французского союза в том виде, как его понимали в Вене, и поэтому подталкивали королеву к самостоятельной роли. (Активное лоббирование ими в этот период епископа Тулузского дает, на наш взгляд, основания предположить, что «австрийцы» действовали в этой ситуации по стереотипу кардинал Мазарини – Анна Австрийская.)
Похоже, что Верженн, наиболее приемлемая фигура для выполнения роли «великого примирителя», не смог и не захотел взять ее на себя именно потому, что понимал, насколько резко обострялся конфликт интересов между кругом Полиньяк и «австрийцами». И дело не только в том, что он по убеждениям предпочитал держать дистанцию от придворных интриг. По характеру деятельности, прямо связанной с влиянием австрийского союза на французскую внешнюю политику, Верженн не мог не относиться с особой настороженностью к тому, что уже начали называть «партией королевы». В сложнейших коллизиях интересов, формирующихся в Версале после смерти Морепа, Верженн повел себя как Понтий Пилат. Характерно в этом смысле его поведение при назначении Калонна. Зная о его склонности к интригам и жизни на широкую ногу, Верженн категорически отказался в октябре 1783 г. предложить его кандидатуру на освобождавшийся пост генерального контролера финансов. Но учитывая связи Калонна с кругом Полиньяк, не стал и противиться этому. Далее события развивались так: «Иоланда де Полиньяк обратилась к барону Бретейлю, который вместе с ней поднялся к королеве. В тот же день, в пятницу, они начали переговоры относительно назначения Калонна. Поначалу королева была настроена против. Она отложила разговор на субботу, обещав переговорить до этого с королем. В итоге, однако, согласие Их Величеств было получено. Результатом стало полное разрушение монархии. Не проходило и месяца, чтобы королева не жаловалась на этот неудачный выбор. Она так и не смогла простить себе этой минутной, но фатальной слабости»[95].
Выводы Ожара, как обычно, сильно преувеличены. Виновником гибели монархии и самой Французской революции стал, разумеется, не один Калонн. В назначении Калонна важно, нам кажется, другое. Его предшественники, Тюрго и Неккер, были, несомненно, чужеродными элементами в версальской системе власти. Первый – выдающийся теоретик, второй – финансист с развитым практическим чутьем. Они совершенно не вписывались, да и не желали вписываться в сложнейшие конъюнктуры двора, прямо и грубо задевая привилегии «первого дворянства» (première noblesse), паразитировавшего на королевской казне. Калонн – их антипод по методам действий, но во многом и единомышленник, попытавшийся внедрить разработанные ими идеи оздоровления французских финансов в своеобразную систему придворных отношений. Калонн, поэт придворной интриги, пробил себе путь наверх направленными против Неккера памфлетами, которые публиковал в янсенистской типографии, гарантировавшей авторам полную анонимность[96]. В самом, пожалуй, знаменитом из них, озаглавленном «Письмо маркиза Каприччиоли», он не пощадил своих основных оппонентов и соперников – аббата Вермона, Кастри и, разумеется, Ломени де Бриенна, которого, как мы помним, уже в 1783 г. Вермон и Мерси через королеву пытались продвинуть на должность министра финансов.
Для понимания дальнейших версальских хитросплетений важно, как нам кажется, иметь в виду, что методы, которые использовал Калонн, пробираясь наверх, его пристрастие к набиравшей силу гласности, мощнейшему орудию Французской революции, в конечном итоге сформировали его как политика. Анонимная журналистика нравственно небезупречна по определению. Социальная же сатира в духе Бомарше, так активно используемая Калонном применительно к политике, неизбежно вырождалась в пасквиль, мастером которого он и стал.
Появление Калонна в правительстве окончательно разбалансировало версальские механизмы власти. Если при жизни Морепа Ментор гасил неизбежные взаимные амбиции и трения между министрами, то после смерти положение кардинально изменилось. Это особенно подчеркнуло назначение в ноябре 1783 г. на пост министра королевского двора решительного, грубоватого, склонного идти напролом барона Бретейля. В отличие от Кастри и Сегюра, креатур круга Полиньяк, Бретейль стал министром, полностью лояльным Марии-Антуанетте и ориентировавшимся на нее как в своих убеждениях, так и в политических расчетах. Бретейль пришел в правительство под лозунгом «дать царствовать королеве». А это, с учетом антиавстрийских настроений версальского двора, было опасной политикой.
Бретейль и Калонн столкнулись в связи с осуществленной в 1784 г. через министерство королевского двора покупкой для королевы у герцога Орлеанского замка Сен-Клу. Калонн, то ли задетый тем, что переговоры шли не через его министерство, то ли поддавшись на наущения антиавстрийской партии (покупка – вразрез с традициями версальского двора – должна была совершиться на королеву), попытался помешать ее оформлению. Только после резкого личного внушения со стороны Марии-Антуанетты, пригрозившей запретить министру появляться в доме Полиньяк, когда она там находилась, Калонн пошел на попятную. Тем не менее – и этого, судя по всему, Мария-Антуанетта не могла простить ему до конца своих дней – министр составил купчую таким образом, что права собственности королевы на Сен-Клу оказались ограниченными возможностью завещать замок только своим детям. Надо думать, ее глубоко задели передававшиеся при дворе слова Калонна согласно которым он не хочет, чтобы в случае, если королева умрет бездетной, австрийский император получил в свою собственность огромный участок земли вблизи Парижа[97].
Позиция Калонна в деле о приобретении Сен-Клу осложнила и отношения Марии-Антуанетты с Полиньяк, чьи возможности вмешиваться в политику после того, как Калонн был назначен министром, расширились. Вряд ли могла нравиться королеве и легкость, с которой министр финансов раздавал направо и налево пенсии и финансовые субсидии. Проводя, выражаясь современным языком, популистскую политику, хотя и ограниченную пределами Версаля, Калонн как бы брал на себя функцию, которую королева считала собственной исключительной прерогативой.
В итоге к весне 1785 г. резко осложнилось положение самой королевы. «Что я им сделала?» – эта знаменитая фраза Марии-Антуанетты была сказана именно в эти дни, во время посещения ею в начале июня Собора Парижской Богоматери по случаю рождения второго сына. «Город» по контрасту с восторженным приемом, оказанным ей после рождения дофина, встретил ее с обидной холодностью[98]. Соответственно, Калонн, еще в феврале говоривший друзьям: «Скорее просите что-нибудь, скоро я уже не смогу быть вам полезным», воспрял духом[99]. И напротив, Бретейль, демонстрируя, как мы полагаем, лояльность королеве, в марте отказал в руке своей внучки (ей, кстати, было в ту пору всего 11 лет) сыну Иоланды де Полиньяк Арману. На просьбу не обижаться герцогиня ответила: «Ссорятся только с друзьями»[100].
Словом, к лету 1785 г. мизансцена для скандала, безвозвратно погубившего репутацию французской монархии, была готова.