В течение шести месяцев после смерти Людовика XV двор во главе с молодым королем оставался вне Версаля. Оспы боялись настолько, что «госпожи тетки» в течение всего этого времени жили отдельно от королевской семьи – во время болезни Людовика XV они не отходили от постели больного брата и могли быть инфицированы. Свои первые политические решения Людовик XVI принял в загородном замке Мюэтт, а затем в Марли и Фонтенбло.
Весной 1774 г. Людовику XVI не исполнилось еще 20 лет. Ни психологически, ни политически он не был готов к царствованию. «Я слишком молод, чтобы стать королем», – эта фраза, сказанная им гувернантке «детей Франции» мадам Марсан, лишь одно из свидетельств владевших им в эти дни сомнений. Вялый и нерешительный по характеру, совершенно неопытный в государственных делах (он, как и его отец, никогда не был допущен в Государственный совет), молодой король тем не менее вступал на трон с твердым убеждением, что «власть трона абсолютна, ничто не может ограничивать ее, но она должна основываться на справедливости и истине и всегда должна быть открыта доброму совету»[50].
Багаж собственных идей у молодого короля был невелик. Под влиянием отца, главы антиавстрийской партии, и набожных теток Луи-Огюст был весьма критически настроен в отношении внутренней и внешней политики Людовика XV. Понимая необходимость и неотвратимость перемен, он, однако, не знал, как взяться за дело. Отсюда столь характерный для дряхлеющих монархий рефлекс действовать от обратного, не так, как было при предыдущем царствовании. Людовик XV передоверил государственные дела министрам: его внук уже в первой беседе с вызванным из ссылки Жаном-Фредериком-Фелиппо де Морепа заявил, что он сам будет своим премьер-министром. При деде всем заправляли фаворитки – Людовик XVI стал первым монархом династии Бурбонов, у которого их не было. Прекрасный семьянин, он в силу собственного понимания монаршего долга весьма решительно, особенно на первых порах, пресекал попытки своей более волевой и амбициозной жены вмешиваться в государственные дела.
Уже в июле – августе 1774 г. молодой король сменил шестерых из семерых министров прежнего правительства. Государственный совет на первые семь лет, до своей смерти в ноябре 1781 г., возглавил Морепа. Мария-Антуанетта, настоявшая на возвращении из ссылки Шуазеля, хлопотала в его пользу, однако выбор молодого короля остановился на 73-летнем царедворце, жившем последние 25 лет в своем замке из-за неосторожной эпиграммы на мадам Помпадур. Российский посланник в Париже князь И. С. Барятинский сообщал в мае 1774 г. в Петербург, что Морепа назначается первым человеком в государстве «как по его способностям к делам, так и по отменной его честности»[51]. Человек, несомненно, умный, обходительный, прекрасно разбиравшийся в сложных конъюнктурах двора, Морепа имел на молодого короля неограниченное влияние. Придворные окрестили его Ментором.
Прежние министры – д'Эгильон, креатура Дюбарри, канцлер Мопу, распустивший в 1761 г. парижский парламент, контролер финансов аббат Ферре были отправлены в отставку. Пришедшая в правительство «команда реформаторов» – Тюрго, Мальзерб, Верженн, Сен-Жермен – была с одобрением встречена и общественным мнением, и «философской партией». Особые ожидания связывались с назначением на важнейший пост генерального контролера финансов и одновременно морского министра 47-летнего лидера «партии экономистов» Анн-Робера-Жака Тюрго, выступавшего против расточительства двора. Выход из финансового кризиса, унаследованного от прошлого царствования, Тюрго надеялся найти на пути жесткой экономии. Молодые король и королева, отказавшиеся от положенных им по традиции при вступлении на трон 25 миллионов ливров, казалось, поддерживали эти идеи. Вскоре, однако, отношения Тюрго с Марией-Антуанеттой обострились: генеральный контролер финансов, человек совсем не придворного склада, резко возражал против предоставления пенсий и щедрых финансовых субсидий придворным из ближнего круга королевы.
К несчастью для французской монархии, министерство Тюрго и его друга и единомышленника Мальзерба, ставшего госсекретарем по делам королевского двора летом 1775 г., оказалось недолгим. Министры-либералы, опираясь на поддержку сочувствовавшей им части французского общества, предложили широкую программу оздоровления французской экономики и финансов. Тюрго начал с отмены монополии на торговлю зерном, добился запрета государственных закупок, стремясь развязать руки сельскохозяйственным производителям. Следующим шагом должны были стать ликвидация барщины, изживших себя цеховых корпораций. Но консервативно настроенные земельные собственники, наживавшиеся на хлебной монополии, бюрократия, духовенство объединились в борьбе против реформ Тюрго – Мальзерба. Среди врагов Тюрго оказался и Морепа, которому были чужды проводимые либеральные реформы.
Решающую роль в падении Тюрго сыграл, однако, восстановленный по его настоянию в декабре 1774 г. парижский парламент. К началу 1776 г. он вновь стал оплотом привилегированных сословий, готовым к непримиримой борьбе как с либеральными веяниями, так и с королевской властью. В мае 1776 г. Людовик XVI был вынужден подписать указ об отставке Тюрго. Слова, которые он при этом произнес: «Я и Тюрго – только мы и любим народ», – показывают, что король, видимо, отступивший перед обстоятельствами, понимал суть грандиозной реформы, задуманной Тюрго: покончить с финансовыми и фискальными привилегиями дворянства и духовенства в интересах нового класса общества – собственников. Размышляя о возможностях, упущенных с уходом Тюрго, А. Ламартин очень точно писал: «При всей философской симпатии к реформам король имел душу реформатора, но не обладал для этого ни гением, ни мужеством. Его государственные мужи также не имели этих качеств. Они поднимали различные вопросы без того, чтобы их решать; они накапливали энергию бури без того, чтобы попытаться ее разрядить. Эти бури в конечном итоге обернулись против них»[52].
Мальзерб подал в отставку по собственной инициативе еще до удаления Тюрго, однако другие министры-либералы первого кабинета Людовика XVI оказались удачливей. Клод-Луи Сен-Жермен, ставший в октябре 1775 г. военным министром, способствовал реформированию французской армии. Хотя он продержался в кабинете ненамного дольше – до осени 1777 г., 98 ордонансов, принятых им и радикально изменивших французскую армию, не могли быть отменены[53].
Шарлю-Ксавье де Верженну было суждено возглавлять французскую дипломатию в течение 13 лет, до февраля 1787 г. Профессиональный дипломат, много лет служивший французским послом в Константинополе, а затем три года в Стокгольме, Верженн прекрасно знал политику европейских кабинетов. Расчетливый и прагматичный, он в значительной степени способствовал восстановлению утраченной Францией после Семилетней войны роли в европейских делах. Считавший Англию основным противником Франции как в европейских делах, так и в соперничестве за североамериканские и индийские колонии, он подписал в феврале 1778 г. союзный договор с Соединенными Штатами, поддержав американских инсургентов в их войне против Великобритании. В континентальной европейской политике Верженн умел, играя на противоречиях между Берлином и Веной, последовательно отстаивать государственные интересы Франции, умеряя австрийские амбиции. Трудоголик, работавший по 16 часов в день, Верженн не располагал особыми связями в Версале, что, по-видимому, и придало его кандидатуре привлекательность при выборе замены д'Эгильону. Человек независимого характера и высокого чувства собственного достоинства, женившийся в Константинополе на гречанке из простой семьи, Верженн был при дворе белой вороной. Но его высокий профессионализм, твердость характера, сочетавшаяся с умением вовремя польстить молодому монарху, обеспечивали ему неизменное уважение Людовика XVI. После смерти Морепа Верженн стал его самым доверенным помощником.
При всей важности внешней политики главным вопросом все же оставались финансы. Состояние их в первые годы царствования Людовика XVI до американской Войны за независимость оставалось тяжелым, но не безнадежным. Осенью на пост генерального директора казначейства был назначен Жак Неккер, банкир, человек сугубо прагматичный. Поскольку он был уроженцем Женевы, протестантом, пост генерального контролера и участие в Королевском совете, вход в который был открыт только для католиков, оставались для него недостижимыми. Однако полномочиями руководителя министерства финансов он пользовался в полной мере. Продолженные Неккером попытки оздоровить французские финансы, реформаторские в своей основе, были направлены на те же цели, что и политика Тюрго, но осуществлялись значительно более осторожно и реалистично. Пять лет, которые продлилось первое министерство Неккера (1776–1781), – лучшие, относительно благополучные годы царствования Людовика XVI. Они прошли под знаком поиска компромисса между нацией (так в XVIII веке именовали третье сословие) и привилегированными классами.
Если Тюрго видел панацею от социальных бед Старого порядка в расширении экономических свобод, то Неккер сосредоточился на помощи государства бедным и обездоленным (в середине XVIII века во Франции насчитывалось более миллиона официально зарегистрированных нищих). Параллельно он продолжал принимать меры по установлению жесткого контроля за тратами двора, многочисленными пожизненными рентами и пенсиями, достигшими неимоверных размеров.
Поддержка Францией Соединенных Штатов в борьбе за независимость стала возможной только благодаря финансовой политике Неккера, широко пользовавшегося международными займами. Общая стоимость американской войны составила для Франции 1066 миллионов ливров; 997 миллионов из этой суммы были заимствованы, из них 530 – во время министерства Неккера под исключительно высокие проценты. Эти долги, кстати говоря, так и не возвращенные американцами, во многом предопределили судьбу французской монархии. Разумеется, англичане также пользовались внешними займами, но они применяли при этом систему общественного кредитования, что во Франции было невозможно в связи с низким престижем монархии[54].
Если бы Неккеру были предоставлены необходимые полномочия, он, возможно, преодолел бы углублявшийся финансовый кризис. Однако к осени 1780 г. в числе его врагов оказались и парижский парламент, и двор. Недовольство политикой Неккера высказывали и братья короля, в частности граф Артуа, который, как поговаривали, сам метил на его место, а также принцы крови. Герцога Орлеанского, главу французских масонов, подозревали в поощрении памфлетистов, которые с осени 1780 г. избрали Неккера в качестве мишени для своих сочинений, наводнивших Париж.
Развязка наступила в феврале 1781 г., когда Неккер, убежденный сторонник гласности, опубликовал ежегодно представлявшийся им королю отчет о состоянии французских финансов. Этот, по выражению Екатерины II, «восхитительный труд» (Неккер, писала она, был «ниспослан небом, чтобы вывести Францию из весьма затруднительного положения, в котором находятся ее финансы»)[55], взорвал общественное мнение. Дело в том, что Неккер не только не побоялся опубликовать удручающую статистику финансового положения королевства, но и осмелился замахнуться на святая святых – привилегии двора. «Сомневаюсь, – заключала Екатерина, – чтобы все монархии Европы вместе платили в качестве пенсий более половины сумм, которые выплачиваются при французском дворе». Впервые открыто названные суммы пенсий и рент потрясли Францию.
Поднялась буря. Враги Неккера, в том числе Калонн, которому предстояло сменить его на посту генерального контролера финансов, открыто выражали сомнение в достоверности названной им цифры бюджетного дефицита в 10 миллионов 200 тысяч ливров (в 1787 г. Калонн утверждал, что в год отставки Неккера дефицит французского бюджета превысил 50 миллионов ливров). В этот критический момент на помощь Неккеру пришел король. После того как парижский парламент отказался регистрировать предложенные Неккером новые радикальные реформы, включая ликвидацию привилегий членов суверенных судов и ограничение доходов духовенства, Людовик XVI пригласил к себе президента парламента д'Алигра и, заставив его дольше обычного прождать в приемной, сухо приказал немедленно зарегистрировать предложенные Неккером королевские эдикты.
И тут Неккера подвело его огромное честолюбие. Почувствовав себя неуязвимым, он потребовал допуска в Королевский совет. Этот шаг министра-протестанта, словно забывшего об отмене Людовиком XIV Нантского эдикта, привел в замешательство весь Версаль. Довели до сведения Людовика XVI, что его министры подадут в отставку, «если они будут вынуждены принять г-на Неккера в свой круг»[56]. Людовик XVI, высоко ценивший Неккера, был вынужден принять его отставку 19 мая 1781 г. С уходом Неккера была утрачена вторая возможность вдохнуть жизнь в дряхлевшую монархию. Сменившие его Жоли де Флёри (1781–1782) и Лефевр д'Ормессон (1782–1783) были людьми совсем другого калибра. К тому же в ноябре 1781 г. не стало Морепа, смерть которого Людовик XVI пережил очень тяжело.
Третьим после Тюрго и Неккера реформатором, принявшим на себя нелегкую задачу спасения Старого порядка, стал Шарль-Александр де Калонн, назначенный генеральным контролером финансов 3 ноября 1783 г. Выходец из фландрского дворянства, Калонн служил интендантом Меца, а в 1778 г. – Фландрии и Артуа. В начале своей карьеры он считался протеже Шуазеля, но преуспел благодаря собственным выдающимся качествам. Исключительно умный, хорошо образованный, красноречивый и к тому же обаятельный, он был своим как в кружке мадам де Полиньяк, так и среди парижских банкиров, с которыми сошелся через жену Мари-Жозефину Марке, дочь крупного финансиста. В отличие от Тюрго и Неккера, Калонн не был выдвиженцем «философской партии», напротив, его связывали близкие отношения с некоторыми деятелями «партии святош», заклятых врагов «философов».
Людовик XVI, знавший, что Калонн интриговал против Неккера, долго колебался перед его назначением. Однако благоприятное отношение к нему со стороны общества, поддержка банкиров, связи при дворе, где за назначение Калонна выступали не только клан Полиньяков, но и королева и граф Артуа, сделали свое дело. И все же решающую роль в приходе Калонна на ключевой финансовый пост сыграл, как полагают, Верженн. После смерти Морепа правительство оказалось расколотым. Бретейль, бывший посол в Вене, назначенный в 1783 г. министром королевского двора, интриговал против хранителя печатей престарелого Миромениля и поэтому на первых порах поддерживал Калонна. Миромениль, а также Кастри и Сегюр, соответственно морской и военный министры, выступали за возвращение Неккера. В итоге в течение всех пяти лет своего министерства Калонн не мог рассчитывать на консолидированную поддержку со стороны правительства.
План действий, согласованный новым генеральным контролером финансов с королем, вкратце сводился к следующему: освободиться от военных долгов, а затем осуществить финансовые и налоговые реформы, к которым безуспешно подступались Тюрго и Неккер. Оглашая его в ноябре 1783 г. в Счетной палате, Калонн заявил: «После того как трудоемкая работа по освобождению от военных долгов будет закончена, я займусь исполнением плана улучшения финансов, который будет заключаться в том, чтобы найти секрет оптимизации сбора налогов в соответствии с принципом пропорционального равенства»[57].
План разумный, но невыполнимый. Для того чтобы погасить военные долги, необходимо было провести налоговую реформу в опережающем режиме. Военные долги, по которым подошли сроки платежей, составляли огромную сумму в 390 миллионов ливров. Для покрытия их в 1783–1784 гг. Неккеру пришлось под большие проценты занять 225 миллионов[58]. За время министерства Калонна было сделано внешних заимствований еще на 653 миллиона ливров. Одновременно Калонн, считавший, как он говорил, что лучше, «когда тебе завидуют, чем жалеют», восстановил придворные ренты и пенсии, сокращенные Тюрго и Неккером, увеличил ассигнования на ремонт королевских замков, оперы, увеличил жалование музыкантам королевского оркестра. Придворные, вернувшиеся к привычной жизни, пели ему дифирамбы.
Однако «имитация богатства» (мы вновь используем выражение Калонна) не могла продолжаться долго. Уже в 1785 г. Калонн был вынужден увеличить налоги на предметы роскоши, распорядился окружить Париж стеной, чтобы пресечь контрабандный ввоз товаров. Эти меры сразу же сделали его непопулярным. И король, и парламент были недовольны третьим иностранным займом, полученным в сентябре 1785 г. под исключительно высокие проценты. Заключенный через год, в сентябре 1786 г., торговый договор с Англией, нанесший существенный ущерб французским текстильным мануфактурам, вызвал всеобщую критику.
Летом 1786 г. Калонн, не завершив первый этап своих реформ и не успокоив общественное мнение, перешел ко второму этапу. 20 августа он передал королю свой план оздоровления финансов. Поскольку в плане речь шла о введении нового постоянного налога на земельную собственность, для обсуждения и регистрации его Калонн предложил созвать Ассамблею нотаблей, не собиравшуюся с 1626 г. Эта идея была поддержана Верженном и принята королем.
В заседаниях Ассамблеи, которую первоначально планировалось открыть в Версале 29 января 1787 г., должны были принять участие 7 принцев крови, 14 представителей высшего духовенства, 12 герцогов, 8 маршалов Франции, интенданты, члены парламентов, депутаты и представители муниципалитетов из всех провинций и крупных городов королевства. Однако из-за болезни Калонна открытие было перенесено на 22 февраля, что дало возможность всем недовольным его политикой договориться о совместных действиях. К тому же 13 февраля умер Верженн, и Калонн лишился своего самого могущественного сторонника в правительстве.
23 февраля Калонн выступил перед Ассамблеей нотаблей. Несмотря на его успокаивающие заявления о том, что денег достаточно и кредит восстановлен, обнародованные генеральным контролером данные о дефиците бюджета за 1787 г. – 125 миллионов ливров – ошеломили присутствовавших. Участники Ассамблеи, конечно, знали о колоссальных спекуляциях на финансовых рынках, вызванных политикой внешнего заимствования и галопирующей инфляцией. И тем не менее общая цифра долга, превысившего половину доходной части бюджета, вызвала шок. Обществу впервые открылась картина глубочайшего кризиса, в котором оказалась страна.
Разумеется, план Калонна был заблокирован нотаблями. Главы большинства созданных Ассамблеей комитетов, включая графа Прованского, заявили, что введение нового земельного налога выходит за рамки компетенции короля, и потребовали созыва Генеральных штатов. Доклад Калонна был с оговорками поддержан только комитетом, во главе которого стоял его друг граф Артуа. Однако не это было самым неприятным. Нотабли, большинство которых составляли представители привилегированных сословий, пользовавшихся придворными рентами и пенсиями, впервые открыто выступили не против ошибок отдельных министров, а против финансовых прерогатив короля. Среди фрондирующих оказался и архиепископ Тулона Ломени де Бриенн, будущий первый министр. Возмущенная королева вполне справедливо говорила в эти дни (в ту пору уже герцогине) Полиньяк, что если в Англии придворные переходят в оппозицию, то «начинают с того, чтобы отказаться от благодеяний короля, в то время как здесь многие выступающие против самых мудрых и благодетельных мер самого достойного из монархов их сохраняют»[59].
Атмосфера, в которой проходило заседание Ассамблеи, так угнетающе подействовала на короля, что 2 апреля его видели плачущим. Людовик XVI вновь обратился к советам теток, сделался недоверчивым и подозрительным. Тем не менее перед лицом разворачивавшегося «кризиса верхов», как, впрочем, и в другие решающие моменты своей жизни, он не нашел в себе сил для решительных действий.
После того как 5 апреля Калонн потребовал отставки Бретейля и Миромениля, король лишил министерского портфеля его самого. Единственным утешением Калонну явилась последовавшая накануне отставка хранителя королевских печатей. Екатерина II, внимательно следившая за ходом заседания Ассамблеи нотаблей, писала своему корреспонденту Гримму, узнав об отставке Калонна: «Ну а нотабли, с ними что будут делать? Я как раз в это время читала его докладные записки и говорила про себя: опять красование напоказ. Но действительных лекарств поискать трудно, а почва очень скользкая, потому что все скользят: проект чудесный, проект великолепный! В чем же дело? В каком же месте давит башмак? Широк что ли он слишком или слишком тесен? И в том и другом случае легко споткнуться»[60].
Упоминание о башмаке нуждается в пояснении. Дело в том, что, созывая за 20 лет до Ассамблеи нотаблей свою Уложенную комиссию, Екатерина говорила, что ее главная цель – узнать, «в каком месте жмет башмак» российского законодательства ноги ее подданных. Аналогия, что и говорить, поверхностная. Симпатизируя Людовику X VI, Екатерина плохо представляла себе обстановку в предреволюционной Франции, ожидая от него «энергического царствования».
Через три месяца после созыва Генеральных штатов Людовик XVI распустил Ассамблею нотаблей. Как бы подводя черту под периодом реформаторских иллюзий, французские историки республиканских убеждений Филипп Саньяк и Жан Робике писали: «Основная причина краха монархии заключалась в том, что у нее не было короля. Ничтожность короля развязала руки министрам. Людовик XVI чувствовал необходимость довериться кому-нибудь. Юный и слабый, он пытался опереться на строгого Морепа; он пожимал в порыве душевного волнения руки Тюрго, он был в сущности честным человеком, искал честных людей, которые помогли бы ему царствовать. Он питал надежды в отношении Неккера и даже Калонна; он допустил падение Тюрго, Неккера и Калонна и терпел Бриенна, которого презирал»[61].
Вывод, на наш взгляд, слишком очевидный, чтобы быть правильным.
Впрочем, обо всем по порядку.
Королевой Франции Мария-Антуанетта стала, может быть, чуточку рано. Четыре года, проведенные ею при версальском дворе в качестве супруги наследника престола, – это не 17 лет «скуки и одиночества», которые сделали Екатерину Великой государыней. Тем не менее искусством царственной рисовки она овладела не хуже российской императрицы. Как отмечала известная исследовательница истории французской монархии А. Фрейзер, «гламур Марии-Антуанетты – это современное слово выглядит в данном случае уместно – восхитительно подходил к ее положению королевы Франции. После воцарения красота или иллюзия красоты Марии-Антуанетты достигла своего пика, оправдав надежды, которые она подавала, прибыв из Вены совсем ребенком. Ее фигура, особенно грудь, округлилась. Широко расставленные серо-голубые глаза приобрели выразительность, их близорукость только придавала мягкости ее облику. Ее волосы, хотя их естественный цвет был обычно скрыт под толстым слоем пудры, потемнели, став из по-детски пепельных светло-русыми и очень густыми. Конечно, остались при ней и недостатки. Ее нос имел красноватый оттенок и, как обычно происходит с такими носами, с возрастом увеличился. Хотя тщательно продуманная прическа скрывала ее высокий лоб, с нижней, „габсбургской“ губой ничего нельзя было поделать. Художники обычно так и поступали, сосредоточившись на короткой, красивой верхней губе королевы»[62].
Став королевой, Мария-Антуанетта принялась создавать в Версале – вернее вокруг него – свой мир, свободный от чопорности и этикета, тот мир, в котором, как в детстве в Вене, она могла бы быть самой собой. Уже в июле 1774 г. придворный архитектор Габриель начал устраивать английский сад в подаренном ей королем Малом Трианоне. Со временем Трианон станет центром ее маленького блестящего и недолговечного мира. Но и – дерзким вызовом, притом не только дряхлевшему двору, но и городу. В декабре 1789 г. депутаты Национального собрания, потребовавшие показать им Трианон, не поверят, что за скромной простотой этого дома – с портретами родителей на стенах – не скрываются тайные алмазные чертоги, где проходили известные всему читающему памфлеты Парижу «оргии австриячки».
Однако с тягой к немецкому, почти бюргерскому, уюту Шенбрунна у молодой королевы соседствовала и тяга к удовольствиям, весьма недешевым для королевской казны. Тем же летом 1774 г. ювелир Бёмер, которому предстояло сыграть столь зловещую роль в деле об ожерелье, продал королю пару бриллиантовых сережек для Марии-Антуанетты стоимостью 348 тысяч ливров[63]. Одновременно с Бёмером рядом с Марией-Антуанеттой появляется и знаменитая Роз Бертен, которой предстояло стать «министром моды» версальского двора. Для первого представления оперы Глюка «Ифигения в Авлиде» она делает Марии-Антуанетте прическу а la Ифигения. Через два года, в 1776 г., на платья, пошитые у Бертен, будет потрачено 500 тысяч ливров (против предусмотренных бюджетом 150 тысяч). Страсть к Бертен королева сохранит до конца жизни – последнее свое платье она закажет 7 августа 1792 г., за три дня до взятия Тюильри восставшим народом[64].
Бурбоны жили в стеклянном доме, Мария-Антуанетта попробовала возвести в нем стены. Она отменила ежедневные публичные обеды королевской четы. На выходах вместо двух обязательных дам в придворных платьях ее сопровождал лакей, едва успевавший за ее стремительной походкой. Эта маленькая революция оказалась непереносимой для герцогини де Ноайль. Привыкшая со времен Марии Лещинской к тому, что французские королевы жили в тени своих супругов, «мадам Этикет» подала в отставку. Нарушение освященных веками условностей казалось ей святотатством. Герцогиня не смогла перенести того, что король, с молчаливой симпатией следивший за бурной деятельностью супруги, предложил братьям графам Прованскому и Артуа обращаться к нему в личном общении запросто, не именуя его каждый раз «Ваше Величество»[65].
Осенью 1775 г. около Марии-Антуанетты появляется 26-летняя Иоланда де Полиньяк. Очень красивая брюнетка с голубыми глазами, живая и общительная, в отличие от меланхоличной Ламбаль, Полиньяк была племянницей Морепа. В Версаль она попала благодаря своей двоюродной сестре Диане де Полиньяк, служившей у графини Артуа. С тех пор «рафаэлеву головку» Жюль де Полиньяк (она предпочитала, чтобы ее называли по имени мужа, имя Иоланда казалось ей «слишком средневековым») можно было видеть на придворных балах и в интимном обществе королевы. Мария-Антуанетта, увлеченная в эти годы борьбой с условностями версальского этикета, очень привязалась к Полиньяк. «Когда я с ней, я не чувствую себя королевой, я чувствую себя самой собой»[66].
Главную роль в «обществе» (sociéte) Полиньяк играл «триумвират» – барон де Безанваль, подполковник швейцарской гвардии, человек талантливый, но интриган и ловелас, граф д'Адемар, прекрасный певец, любитель театра, сочинитель куплетов, и любовник Полиньяк граф де Водрейль, пожалуй, наиболее влиятельный деятель этой группы. «Общество» собиралось у принцессы Роган-Гимене, дочери маршала Роган-Субиза, близкого друга покойного короля Людовика XV. Граф де ля Марк, друг Мирабо, сурово критиковавший «триумвират», перекочевавший со временем в Трианон, говорил, что в «обществе» Полиньяк l'ésprit[67] подменял ум. Действительно, члены «триумвирата» не стеснялись давать королеве политические советы, пытались проталкивать на важные места нужного человечка, выпрашивать субсидии и пенсии. Мерси-Аржанто был обеспокоен «безграничным доверием», которое Мария-Антуанетта питала к графине Полиньяк.
Интуиция не подвела посла Марии-Терезии, да и саму императрицу. Появление в Трианоне «малого двора» деформировало устоявшуюся систему сдержек и противовесов при версальском дворе. Не только Ноайли, но и Роганы и Монморанси начинали завидовать Полиньякам, бравировавшим свободомыслием и симпатиями к «философам». Королеву предупреждали. Однако когда ей говорили о том, что «общество» вредно для ее репутации, Мария-Антуанетта отвечала: «Вы правы, но эти люди по крайней мере ничего у меня не просят»[68]. Утверждение более чем спорное. По свидетельству Мерси, за первые четыре года фавора Полиньяк члены ее клана повысили свой совокупный годовой доход до 500 тысяч ливров. В начале 1780-х годов Жюль де Полиньяк был назначен главным конюшим, затем генеральным директором почт. Не были, разумеется, забыты и завсегдатаи «общества». Д'Адемар, к примеру, был назначен послом в Англию, не имея для этого особых данных.
Круг Полиньяк был, конечно же, не единственным расхитителем королевской казны. Траты двора, особенно при Калонне, достигли безумных размеров, превысив пятую часть национального дохода. Выкачивание денег из казны стало обычным явлением версальской жизни. «Госпожи тетки» на поездку в Виши на воды как-то потратили 3 миллиона ливров. Долги Артуа, оплаченные, кстати сказать, королем, составили в конце 1770-х годов 21 миллион, а Прованса – 10 миллионов ливров. Король пытался контролировать расходы братьев, но безуспешно. Жить в долг стало в Версале хорошим тоном.
Сближение с Полиньяк оказалось для Марии-Антуанетты чреватым и более опасными последствиями. Мерси, зорко следивший за настроениями королевы и борьбой в ее окружении, в письме к Марии-Терезии от 15 ноября 1775 г. отметил: «Ее Величество оказалась и продолжает еще находиться в затруднении, чтобы примирить принцессу де Ламбаль с графиней де Полиньяк. Эти две фаворитки, очень ревниво относящиеся одна к другой, пожаловались королеве друг на друга, впрочем, очень уважительно и проявив самую нежную чувствительность… Мне показалось, что Ее Величество не должна была обращать особого внимания на жалобы этих двух молодых персон. Дав подобный совет королеве, я указал, что это лучший способ обезопасить себя от ненужных неловкостей; однако существует еще одна причина, о которой я не сказал, но которая может иметь более серьезные последствия»[69]. И далее Мерси указал на очень важное обстоятельство: по его мнению, за спиной Ламбаль стояли герцог Шартрский, ее родственник, а также люди, чьих интриг посол «бесконечно опасался». Вполне очевидно, что речь идет о французских франкмасонах: в 1773 г. герцог Шартрский возглавил «Великий Восток» Франции, к которому был близок и граф Артуа. Ламбаль же была избрана в феврале 1781 г. великим магистром одной из женских лож. Видным масоном был и ее тесть герцог Пентиевр.
В проницательности, особенно по части придворных интриг, послу не откажешь. В начале 80-х годов даже Бомбель, с юности дышавший воздухом Версаля, удивлялся злословию, которое царило в кружке Полиньяк. В декабре 1779 г. Полиньяк, ставшая к тому времени герцогиней, заявила претензии на земли стоимостью 100 тысяч ливров, а когда Мария-Антуанетта попробовала отказать, призвала на помощь Артуа. Наметившийся союз Артуа и Полиньяк панически напугал Марию-Терезию: «Я поражена интересом, который моя дочь продолжает питать к семье Полиньяк, доставляя им столь неумеренные выгоды. Замешанность графа Артуа в этом деле еще больше увеличивает мои подозрения относительно интриганского характера этого принца (это самая опасная связь для моей дочери)»[70].
В конце концов, то ли под напором Мерси и Вермона, то ли сама осознав, что завсегдатаи кружка Полиньяк переходят границы дозволенного, Мария-Антуанетта сказала своей подруге, что не хотела бы видеть в ее салоне Водрейля и его друзей. Ответ герцогини ее поразил:
– Посещение Вашим Величеством моего салона еще не повод, чтобы изгонять из него моих друзей[71].
Самое странное в этой истории, что и после этого Мария-Антуанетта не прекратила общение с Водрейлем. Более того, вскоре она назначила Иоланду Полиньяк на одну из самых почетных должностей в дворцовой иерархии – гувернанткой «детей Франции». С этих пор салон Полиньяк стал кузницей кадров Версаля: в нем назначались и снимались министры, предопределялись решения парламентов, распределялись пенсии и финансовые субсидии.
Проникнуть – в широком смысле – в тайну личности Марии-Антуанетты, как нам кажется, невозможно, не осознав, какой страшный груз лежал на ее плечах с 18 до 25 лет, пока ее брак оставался бездетным. Сводить все к инстинктам обычной средней женщины, как делает это С. Цвейг, неправильно. Конечно, бездетный брак – трагедия и для обычной женщины, но для королевы рождение наследника престола – государственная функция, затрагивающая такие широкие интересы, приводящая в действие такие тайные пружины интриг, что становится актом большой политики.
Рождение наследника стало для Марии-Антуанетты идефикс. Ее сестры в Неаполе и Брюсселе давно родили, с весны 1775 г. жена Артуа была беременна. В августе 1775 г. она произвела на свет сына, герцога Ангулемского. Психологическое состояние 19-летней королевы показывает ее письмо матери от 12 августа 1775 г., одно из самых коротких в их обширной переписке: «Моя дорогая мама, графиня Артуа родила 6-го без четверти четыре. Роды прошли счастливо: схватки у нее были лишь три раза и все заняло не более двух часов. Все это время я была в ее комнате: бесполезно говорить моей дорогой матери, какие страдания мне пришлось испытать, увидев наследника, который не является моим. Тем не менее я смогла оказать все внимание матери и ребенку. Дорогая мама, прими свидетельства уважения и нежности от одной из своих дочерей»[72].
Для глубоких переживаний у Марии-Антуанетты имелись более чем веские основания. В случае отсутствия у короля потомства право наследования переходило к его старшему брату графу Прованскому (брак которого до конца жизни остался бездетным), а затем к графу Артуа и его наследникам. Среди принцев крови первым в очереди на корону стоял герцог Орлеанский. Можно себе представить, как осложняло это и без того натянутые отношения внутри королевской семьи. Даже на свадьбу добродушной толстушки Клотильды, младшей сестры короля, вышедшей в августе 1775 г. замуж за принца Пьемонтского, будущего короля Сардинии, Мария-Антуанетта смотрела с опаской. Третий подряд савойский брак Бурбонов опасно усиливал позиции жен Прованса и Артуа. Впрочем, не было худа без добра: с отъездом Клотильды упразднялись функции ее гувернантки мадам Марсан, зорко оберегавшей в Версале интересы клана Роганов, который ненавидели и императрица, и ее дочь[73].
Рождение герцога Ангулемского произвело, надо думать, соответствующее впечатление и на короля. Осенью 1775 г. Мария-Антуанетта писала матери: «Король удвоил дружбу и доверие ко мне, с этой стороны мне нечего больше желать. Что же касается важного вопроса, который волнует мою нежную мать, я огорчена тем, что не могу сообщить по нему ничего нового; это, уверяю Вас, не связано с какой-то небрежностью с моей стороны.
Более чем когда-либо я чувствую, насколько этот вопрос важен для моей судьбы, но моя дорогая мать поймет всю затруднительность моего положения. Мне не остается других средств, кроме терпения и нежности»[74].
Впрочем, успокаивая мать относительно своих отношений с супругом, Мария-Антуанетта, по-видимому, слегка кривила душой. К 1775–1776 гг. донесения Мерси все чаще описывают ситуации, показывающие, какими разными людьми были король и королева. И через пять лет после свадьбы у них были разные спальни (Мария-Антуанетта объясняла это в письмах матери версальской традицией). Подлинная причина, однако, заключалась в другом: обоим слишком часто случалось возвращаться домой поздно, но если Людовик XVI стыдился своих увлечений слесарным делом и изготовлением замков, то Мария-Антуанетта как бы афишировала свое легкомыслие. Именно к этому времени относится ее знаменитая фраза: «Что делают при дворе люди старше 30 лет?» Марии-Антуанетте случалось переводить часы, чтобы замаскировать свои поздние возвращения с балов, из оперы и с веселых прогулок.
Только после приезда в Версаль летом 1777 г. Иосифа II в королевской семье воцарилась гармония. Грубоватой решительности брата королевы и двух прогулок вдвоем по версальскому парку оказалось достаточно, чтобы Людовик X VI уяснил себе существо супружеских обязанностей. Опуская ненужные, как нам кажется, подробности подвига, совершенного австрийским императором во имя семейного счастья своей сестры и австро-французского союза (Иосиф II подробно описал его в письме брату Леопольду Тосканскому), заметим: в исторической литературе, французской и зарубежной, утвердилось, что для восстановления способностей Людовика XVI к деторождению понадобилась незначительная хирургическая операция. Возможно и так, аналогичная операция, кстати, тоже по совету постороннего – камергера С. В. Салтыкова, в 1753 г. была сделана великому князю, будущему российскому императору Петру III (еще одно удивительное совпадение судьбы Марии-Антуанетты и Екатерины II). Мы, однако, более склонны доверять мнению А. Фрейзер, полагающей, что проблемы Людовика XVI были скорее психологического свойства[75]. Крайне застенчивому, стеснительному королю никто – ни сластолюбивый дед, ни королевские хирурги – по-видимому, не удосужились объяснить технологию выполнения супружеского долга.
Как бы там ни было, но уже в апреле 1778 г., через девять месяцев после отъезда брата, Мария-Антуанетта сообщила матери о том, что беременна. К рождению в январе второго сына Артуа, графа Беррийского, она отнеслась уже спокойно. Однако семь лет, в течение которых брак Марии-Антуанетты оставался бездетным, не прошли даром. По Парижу поползли слухи, что отцом будущего ребенка был 50-летний герцог Куаньи или даже Артуа, с которым Марию-Антуанетту регулярно видели в Булонском лесу. Считали, что слухи эти могли распространяться Провансом, которого рождение ребенка в королевской семье отодвигало на шаг дальше от трона.
20 декабря 1778 г. у Марии-Антуанетты родилась дочь, которую назвали в честь бабушки Марией-Терезией. Роды по версальской традиции проходили в присутствии всей королевской семьи, включая принцев крови – трех Орлеанов и герцога Конти, находившихся в тот день в Париже. Спальня Марии-Антуанетты, большой кабинет и примыкающий к ним коридор были полны народа. Жены Прованса и Артуа, не вышедшие ростом, забрались на скамеечку, чтобы лучше видеть. Через три года, 23 октября 1781 г., Марии-Антуанетте, также при полном стечении родственников, придворных и просто любопытствующих, предстояло родить наследника престола. После этих родов она категорически откажется рожать на публике.
По случайному совпадению в тот же день, что и у Людовика XVI, родился первый ребенок у шведского короля Густава III. Это был мальчик, будущий король Густав-Адольф IV. Пикантность ситуации заключалась в том, что, как было известно при всех европейских дворах, шведский король придерживался нетрадиционной сексуальной ориентации. Отцом ребенка был его фаворит барон Мунк (старший сын героя Варенна маркиза де Буйе, бывший в Стокгольме в конце 1791 г., красочно описал в своих мемуарах эту историю). Монархии в Европе вырождались по одним и тем же законам.
И еще одна, на этот раз русская, деталь: к рождению Марии-Терезии Екатерина II подарила ей усыпанную бриллиантами коралловую погремушку, стоимость которой оценивалась в 24 тысячи ливров[76]. Всего у Марии-Антуанетты будет четверо детей. В 1785 г. у нее родится второй сын, будущий Людовик XVII (10-летний мальчик трагически погибнет в июне 1795 г.), а в 1786 г. – дочь София-Беатрикс, которой будет суждено прожить менее года.
Сыновей Марии-Антуанетты крестил кардинал Роган, занявший к тому времени пост великого дародателя. Во время крестин второго сына герцога Нормандского они с Провансом обменяются двусмысленными ремарками относительно отцовства новорожденного. Через пять месяцев, в августе 1785 г., Роган будет арестован в Зеркальной галерее Версаля как главный подозреваемый по знаменитому делу об ожерелье.