1

В девять часов утра 21 апреля 1770 г. кортеж из 57 карет выехал из венского дворца Габсбургов Шенбрунн. В одной из них, обитой изнутри розовым с золотом бархатом, рядом с чрезвычайным послом императрицы Марии-Терезии графом Штаренбергом сидела эрцгерцогиня Австрийская и Лотарингская Мария-Антуана, ставшая за два дня до этого дофиной, супругой наследника французского престола. Ранний час для отъезда Марии-Антуаны из Вены был выбран самой императрицей. Мария-Терезия не хотела, чтобы случайные прохожие стали свидетелями сцены ее прощания с дочерью, которой предстояло стать королевой Франции. Молочный брат Марии-Терезии Иосиф Вебер, один из немногих, кому было дозволено присутствовать при прощании матери с дочерью, вспоминал впоследствии, что 14-летняя дофина, не в силах сдержать рыданий, несколько раз выглядывала в окно кареты, смотря на дворец, который оставляла навсегда.

Свадебная церемония Марии-Антуаны-Жозефы-Иоганны, младшей из 14 детей императрицы Марии-Терезии (четыре сына, десять дочерей), состоялась в том же венском монастыре августинцев, что и свадьба ее матери 34 года назад. Жениха, будущего короля Франции Людовика X VI, представлял брат Марии-Антуаны эрцгерцог Фердинанд. Справа от алтаря сидела Мария-Терезия с ее соправителем, старшим братом Марии-Антуаны Иосифом. Рядом с невестой, облаченной в платье из серебряной парчи, стоял чрезвычайный посол Людовика XV граф де Дюрфор. Брачный обряд был совершен папским нунцием монсеньором Висконси. После обмена кольцами канцлер князь Кауниц и Дюрфор под звон пушечных залпов и глухую барабанную дробь подписали брачный контракт.

Вечером во дворце Шенбрунн состоялся свадебный ужин, на следующий день – прием для иностранных послов, на котором Мария-Антуана уже официально именовалась «мадам дофиной». После этого граф Дюрфор, ведший в течение двух лет сложнейшие переговоры об австро-французском династическом браке, сложил свои полномочия. Его сменил в качестве главного лица, сопровождавшего дофину на австрийской территории, барон Бретейль, посол в Швеции и кандидат на престижный для французской дипломатии пост посла при венском дворе. Вряд ли дофина да и сам Бретейль могли предполагать, какую зловещую роль предстояло ему сыграть в ее судьбе.

Путь из Вены до французской границы занял две с половиной недели. Первую ночевку австрийский церемониймейстер граф Хевенхюллер сделал на границе с Баварией, в монастыре Мельк. Здесь дофина простилась с Иосифом. В Мюнхене, куда кортеж прибыл 26 апреля, Мария-Антуана оставалась в течение двух дней гостьей курфюрста Максимилиана-Иосифа. Следующая двухдневная остановка – в Гюнтцбурге у принцессы Шарлотты Лотарингской – имела подчеркнуто политические акценты. И Франции, и Германии был послан ясный сигнал о том, что лотарингские связи Габсбургов будут оставаться предметом особого внимания будущей королевы Франции.

Наконец, проследовав через Ульм и Фрайбург, лесными горными дорогами Шварцвальда кортеж дофины прибыл в аббатство Шюттерн, где Мария-Антуана должна была провести свою последнюю ночь в Германии. В аббатстве ее встречал чрезвычайный посол Людовика XV граф Ноайль с супругой, которой предстояло вскоре возглавить двор дофины.

На следующий день, 7 мая, граф Ноайль и князь Штаренберг окончательно обговорили детали пересечения дофиной границы ее новой родины. Передача невесты (consegna по-итальянски, или remise по-французски) рассматривалась дипломатическим протоколом XVIII века как акт чрезвычайной важности, символизировавший союз австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Церемонию передачи было решено устроить на острове посреди Рейна, в виду Страсбурга. За четверть века до этого на том же острове состоялась передача Марии-Жозефы Саксонской отцу дофина, покойному Фердинанду-Августу. Поскольку за прошедшие годы имевшиеся на острове строения изрядно обветшали, было решено построить на скорую руку деревянный павильон, для украшения которого мебель и ковры были привезены из Страсбурга. Спешка была такая, что среди привезенных ковров оказались два гобелена, изображающие Ясона и Медею. Молодой Гёте, изучавший тогда право в Страсбургском университете, ужаснулся, что гостеприимные эльзасцы не нашли ничего лучшего, как украсить встречу дофины «историей самого ужасного брака, который можно себе представить»[37].

Сложная символика церемонии передачи невесты заключалась в том, что юная дофина должна была, вступив на землю Франции, как бы родиться заново. Странный версальский протокол требовал, чтобы на невесте не было в этот момент ни одежды, ни даже предметов туалета, привезенных из Вены. На ней не должно было оставаться ничего, «что связывало бы ее с иностранным двором», писала в своих мемуарах мадам Кампан. Марии-Антуане пришлось оставить в Австрии даже любимого мопса, который попал в Версаль значительно позже благодаря хлопотам австрийского посла Мерси-Аржанто. Посол же озаботился, кстати, приобретением постельного белья и туалетов для Марии-Антуаны на немалую сумму в 400 тысяч франков.

Утром 7 мая Мария-Антуана, уже облаченная во все французское, прошла в сопровождении Штаренберга в центральный салон, где стол, покрытый красным бархатом, символизировал границу между Австрией и Францией. По французскую сторону стола ее ждал граф де Ноайль с двумя помощниками. Граф представил Марии-Антуане свою супругу. Дофина с детской непосредственностью заключила ее в объятия. Графиня, следуя предписаниям версальского протокола, еще раз представила дофине своего мужа, получившего таким образом право на церемониальный поцелуй руки наследницы французского престола, причем не как представитель одного из старейших аристократических кланов Франции, а в качестве испанского гранда.

Можно только догадываться о чувствах, которые испытывала Мария-Антуана, впервые получившая возможность сравнить естественность родного для нее австрийского двора с тяжелой чопорностью версальского протокола, отводившего ей роль манекена, движения и поступки которого отныне должны были определяться расписанным в малейших деталях еще Людовиком XIV церемониалом. Понять это ей предстояло в недалеком будущем.

В Страсбурге Марию-Антуану ждал пышный прием с торжественным караулом, фейерверками, народными гуляниями и приемами у местной знати, съехавшейся в столицу Эльзаса.

Церемониал был скопирован с программы торжеств по случаю проезда Людовика XV через Страсбург в 1743 г. 14-летняя дофина без труда освоила свою новую роль. Когда кто-то из местных представителей обратился к ней по-немецки, она громко сказала:

– Не говорите со мной по-немецки: с этого момента для меня нет другого языка, кроме французского.

Такт юной дофины был оценен по достоинству, хотя ответ этот, который публичная молва донесла до Версаля, был, по всей видимости, удачной домашней заготовкой. Граф Мерси-Аржанто, суровый наставник Марии-Антуаны, бывший в начале 1760-х годов австрийским послом в Петербурге, услышал точно такую же фразу из уст только что вступившей на престол Екатерины II, когда при вручении верительных грамот он обратился к ней по-немецки.

Немаловажный штрих. Пребывание дофины в Страсбурге, этом вечном яблоке раздора между двумя великими европейскими народами, где причудливо смешались, то взаимодействуя, то конфликтуя, элементы немецкой и французской культуры, жизненного уклада, было окутано некоторым мистицизмом. По крайней мере к такому выводу, разумеется задним числом, приходили позднейшие мемуаристы.

– Какие странные пересечения случаются в жизни! – воскликнула баронесса Оберкирх, вспоминая о торжественной мессе, которую в Страсбургском соборе служил коадъютор князя-епископа Страсбургского 35-летний Луи де Роган, человек, сыгравший впоследствии такую мрачную роль в жизни Марии-Антуаны. Совпадение действительно странное, особенно если учесть, что за спиной дофины стоял незамеченный баронессой барон Бретейль. Имена этих троих – Марии-Антуанетты, Рогана и Бретейля – через 15 лет, в 1785 г., не будут сходить со страниц европейских газет, описывавших потрясший французский трон и всю Европу скандал с ожерельем королевы.

От Страсбурга до Версаля кортежу дофины предстояло проделать 250 миль, которые стоили французской казне вместе с празднествами, устраивавшимися городскими властями, ликованием горожан, театральными представлениями и фейерверками 300 тысяч ливров. Только 14 мая к трем часам пополудни Мария-Антуана достигла Компьена, где ее ждал Людовик XV с сыном и тремя сестрами. Дофина, трепетавшая, надо думать, перед первой встречей с мужем, вряд ли обратила внимание на лежавший на ее пути небольшой городок Шалон-сюр-Марн, в котором присланные из Версаля актеры дали в ее честь великолепный спектакль. А между тем именно в этом провинциальном городке на берегу реки Марны пересеклись жизненные дороги дофины Марии-Антуаны и королевы Марии-Антуанетты. В Шалоне королевская семья остановится для смены лошадей на пути из Тюильри в Варенн, где на исходе этого июньского дня 1791 г. будет суждено закончиться истории французской монархии.

Действительно, как тут не вспомнить баронессу Оберкирх: странные пересечения случаются в жизни.

2

Здесь, в компьенском лесу, мы оставим ненадолго нашу героиню, чтобы пояснить политические обстоятельства, в которых рождался династический брак между дочерью австрийской императрицы Марии-Терезии и внуком французского короля Людовика XV.

Семейный союз Марии-Антуанетты и будущего Людовика XVI был следствием одного из наиболее выдающихся политических событий XVIII века – «дипломатической революции» 1756 г., положившей конец трехвековой вражде австрийских Габсбургов и французских Бурбонов. Австро-французский союзный договор, подписанный в Версале 1 мая 1756 г., определил не только политическую историю Европы во второй половине XVIII века, но и личные судьбы Людовика XVI и Марии-Антуанетты, во многом сформировав политический контекст, в котором рождалась до основания потрясшая Францию Великая революция.

«Дипломатическая революция» 1756 г. знаменовала крушение Вестфальской системы, обеспечивавшей в течение более ста лет шаткое равновесие интересов европейских держав. Исследователи дипломатической истории Европы обычно отмечают два основных обстоятельства, предопределивших «ниспровержение альянсов»: экспансионистскую политику Пруссии, породившую австро-прусский антагонизм, и резкое обострение англо-французской борьбы за колонии в Северной Америке и Индии[38].

Крайне важно, однако, не упускать из виду третье, может быть главное, обстоятельство: глубокий кризис империи Габсбургов, накрывшей, как огромное лоскутное одеяло треть территории Европы. В 1714 г., после Утрехтского мира, завершившего войну за испанское наследство, Габсбурги потеряли испанскую корону. На испанский трон взошел Филипп V, внук французского короля Людовика XIV, основного антагониста императора Священной Римской империи Карла VI. Следствием этого стало ослабление влияния Габсбургов и усиление французских Бурбонов на Севере Италии и в Австрийских Нидерландах, перешедших в наследственное владение германских императоров.

Монархии не умирают, они вырождаются. За год до подписания Утрехтского мира и, надо думать, под его прямым влиянием испанская ветвь Бурбонов пресеклась из-за отсутствия наследников по мужской линии – император Карл VI принял так называемую «прагматическую санкцию», в соответствии с которой обширные владения австрийских Габсбургов должны были оставаться нераздельными даже в случае отсутствия у императоров наследников мужского пола. Германские государства, власть Вены в которых становилась все более номинальной, согласились с принципом наследования по женской линии. Признания «прагматической санкции» Европой оказалось добиться труднее. Только в 1726 г. о нем заявили Россия и Пруссия («Союз трех черных орлов»), в 1729 г. – Испания, в 1731 г. – Англия и Голландия.

Получить признание «прагматической санкции» Францией Карлу VI, отцу двух дочерей, не имевшему мужского потомства, удалось только после окончания войны за польское наследство (1733–1734). В ходе этой войны, носившей ярко выраженный династический характер, Австрия в союзе с Россией поддерживала кандидатуру саксонского курфюрста Августа III, а Франция, Испания и Сардиния – избранного поляками Станислава Лещинского. В 1735 г. по предварительному мирному соглашению в Вене Карл добился признания «прагматической санкции» Версалем ценой отказа от завоеванной французскими войсками Лотарингии, которая была отдана в пожизненное владение изгнанному русскими войсками из Польши Станиславу Лещинскому, а после его смерти в 1767 г. перешла к Франции. Герцог Лотарингский Франц-Стефан под нажимом Вены и Парижа был вынужден уступить Лотарингию ставленнику Франции в обмен на Великое герцогство Тосканское. Частью этой «пакетной сделки», в которой тесно переплелись династические интересы Габсбургов и Бурбонов, стал брак герцога Франца-Стефана со старшей дочерью Карла V I, будущей императрицей Марией-Терезией (младшая сестра Марии-Терезии Марианна была замужем за Карлом Лотарингским, младшим братом Франца-Стефана).

После смерти Карла V I «прагматическая санкция» привела к власти Марию-Терезию, провозглашенную королевой Венгерской и императрицей. Старшей дочери покойного императора было к тому времени всего 23 года, но дальновидный отец допускал ее с 14 лет на заседания Государственного совета. С юных лет приобщенная к государственным делам, обладавшая редкой целеустремленностью, трудоспособностью и здравым смыслом, Мария-Терезия стала великой императрицей. Может быть, именно ей Габсбурги обязаны тем, что агония великой империи растянулась на два века.

Начало великого царствования оказалось, однако, трагическим. Сразу же после воцарения Марии-Терезии молодой прусский король Фридрих II, несмотря на признанную его отцом «прагматическую санкцию», предъявил претензии на Австрийскую Силезию, начав тем самым продолжавшуюся восемь лет (1740–1748) войну за австрийское наследство. Уже в феврале 1741 г., всего через два месяца после начала боевых действий, Силезия была оккупирована прусскими войсками. На стороне Пруссии выступили Бавария, Саксония, Испания, поддержанная Францией. Для понимания потаенных пружин европейской дипломатии важно иметь в виду, что, отказавшись признать права Марии-Терезии на императорскую корону, влиятельные германские курфюрсты, среди которых был и Август III, посаженный на польский престол при решающей поддержке Австрии, ссылались на собственную трактовку «прагматической санкции», закреплявшей императорскую корону по праву первородства за Габсбургско-Лотарингским домом. Другими словами, Австрии в лице Марии-Терезии было предъявлено обвинение в передаче Лотарингии Франции во имя династических интересов.

В январе 1742 г. баварский курфюрст Карл-Альбрехт, ставленник Франции, был избран императором Священной Римской империи под именем Карла VII. По Бреславльскому миру 1742 г., которым завершилась так называемая Первая силезская война, Австрия потеряла не только Силезию, но и Парму, Пьяченцу и Гвасталлу. В этот сложнейший для нее момент Мария-Терезия сумела воспользоваться перегруппировкой европейских сил, вызванной растущими амбициями Пруссии, для обеспечения своих государственных и династических интересов. Финансовые субсидии и политическая поддержка со стороны Англии и Соединенных провинций (Голландии), а затем в 1747 г. решительное вмешательство России, направившей свои войска на Рейн, заставили Фридриха II отказаться от планов дальнейшей экспансии в Богемии. В 1745 г., после смерти Карла VII, императором Священной Римской империи под именем Франца I был избран супруг Марии-Терезии, бывший герцог Лотарингии. Восстановленный статус-кво в империи, за который Австрии пришлось заплатить новыми территориальными потерями, был закреплен Аахенским миром 1748 г.

Потеря Силезии в результате Семилетней войны (1756–1763) побудила венскую дипломатию пристальнее присмотреться к своим потенциальным союзникам и противникам. Уже весной 1749 г. у Марии-Терезии возникает замысел союза с Францией. Кауниц, будущий великий канцлер, австрийский посол в Париже в 1750–1753 гг., а затем сменивший его Штаренберг начинают переговоры с французскими дипломатами. Временной ориентир – истекавший 15 мая 1756 г. союзный франко-прусский договор, заключенный в 1741 г.

В начале осени 1755 г. Штаренберг начал в Париже переговоры с аббатом Берни, доверенным лицом мадам Помпадур, фаворитки Людовика XV, влияние которой при версальском дворе находилось в то время в зените. Выбор аббата Берни, фигуры во французской дипломатии далеко не первостепенной – он в то время был послом в Венеции, – объясняется строжайшей секретностью, в которой проходили австро-французские переговоры. В своих мемуарах Берни отмечает, что только к концу 1755 г. он получил согласие Людовика XV выносить основные пункты его переговоров со Штаренбергом на обсуждение Королевского совета.

Решающее влияние на их исход оказала начавшаяся 10 января 1756 г. война между Францией и Англией из-за Канады и североамериканских колоний. Когда в Париже к тому же узнали, что через шесть дней после ее начала в Лондоне была подписана так называемая Вестминстерская субсидная конвенция между Англией и Пруссией, в соответствии с которой Фридрих II обязался защищать ганноверское владение английского короля Георга III, даже убежденным сторонникам прусского союза, каковых немало оставалось в Королевском совете, стало ясно, что на Берлин в преддверии начинавшейся войны с Англией полагаться нельзя.

1 мая 1756 г. в Версале был подписан австро-французский оборонительный договор, антипрусская направленность которого была очевидна. В Вене союз с Францией обоснованно оценили как крупнейший дипломатический успех Кауница: разрыв между Версалем и Берлином открывал реальную перспективу реванша за Силезию, захваченную Фридрихом II в результате войны за австрийское наследство. В Париже настроения были иными: перспектива втягивания в европейскую войну из-за Силезии представлялась многим значительно опаснее мести Берлину за прусско-английское сближение, тем более что в Вене не взяли на себя обязательств оказать военную помощь Франции в войне с Англией.

Оппозицию австрийскому союзу возглавил сын Людовика XV дофин Луи-Фердинанд, отец будущего Людовика XVI. Его жена Мария-Жозефа Саксонская и сестры, тетки будущего короля, составили костяк антиавстрийской партии, с которой Марии-Антуанетте пришлось бороться с момента ее приезда в Париж.

Австро-французский оборонительный союз, к которому в декабре 1756 г. присоединилась Россия, окончательно оформил расстановку сил европейских держав накануне начавшейся в августе Семилетней войны. Коалиция из Австрии, Франции, Швеции, Саксонии и присоединившихся к ним позднее России и Испании боролась против Пруссии, Англии и Португалии. Семилетняя война, в ходе которой военные действия велись как на континенте, так и в далекой Америке, Индии, на морях и океанах, закончилась для Франции унизительным Парижским миром 1763 г. Предвоенное «низвержение альянсов», в котором приняла участие французская дипломатия, обернулась для нее колоссальными финансовыми и людскими потерями, усугубленными утратой владений в Канаде и Северной Америке.

Это предопределило сложнейший контекст восприятия союза с Австрией во Франции. В качестве главы «австрийской партии» выступал бывший посол в Вене, ставший после возвращения руководителем французской внешней политики, герцог Шуазель. Прекрасный дипломат, достойный соперник Кауница, он, кстати говоря, не был безусловным сторонником франко-австрийского сближения. Кардинал Берни в своих мемуарах вспоминал, что Шуазель скорее критически оценил показанный ему накануне подписания текст Версальского договора. В обстановке подспудной, но от этого не менее ожесточенной борьбы придворных партий и группировок союз Парижа с Веной был для герцога Шуазеля в большей степени способом политического выживания, чем отражением глубоких и стойких убеждений. Корреспондент Вольтера, покровитель энциклопедистов, инициировавший изгнание иезуитов из Франции в 1764 г., Шуазель вряд ли мог быть поклонником австрийской императрицы, известной своей приверженностью католической вере и пуританским до ханжества нравом. Сын и дочери Людовика XV – «святоши», составившие костяк антиавстрийской партии, были по духу куда ближе к той атмосфере, которую Мария-Терезия насаждала в Шенбрунне. После изгнания иезуитов они открыто выступили против Шуазеля и антиавстрийская партия окончательно превратилась в «антишуазелистов».

В столь причудливо запутанной придворной конъюнктуре линия на всемерное укрепление франко-австрийского союза приобрела особый смысл и значение. Поскольку политические ресурсы для реализации подобной задачи были по понятным причинам ограничены, Шуазель обратился к скрытым возможностям династической дипломатии. По его инициативе в августе 1761 г. был подписан знаменитый Семейный пакт испанских и французских Бурбонов (включая пармскую и неаполитанскую ветви) о взаимной вооруженной помощи в случае нападения со стороны третьих стран. В развитие этого договора, в котором политические резоны тесно сплелись с династическими интересами, Иосиф, сын австрийской императрицы, женился на Изабелле Пармской, внучке Людовика XV (умерла при родах в 1763 г.), а младшая сестра Изабеллы вышла замуж за наследника испанского престола. Придуманная Шуазелем система династических браков привела и к политическому сближению Бурбонов Франции и Испании с Габсбургами, одним из следствий которого стало избрание Иосифа императором Священной Римской империи после смерти супруга Марии-Терезии Франца-Стефана в 1765 г.

Мария-Терезия не менее умело, чем Шуазель, пользовалась династическими браками для расширения влияния Габсбургов. Вскоре после смерти любимого супруга она выдала старшую дочь Марию-Кристину за принца Альберта Саксонского, четвертого сына саксонского курфюрста и польского короля Августа III. Альберту, женившемуся на Марии-Кристине по любви, было отдано герцогство Тешенское с обещанием Австрийских Нидерландов после смерти Карла Лотарингского.

К началу 1767 г. на руках у Марии-Терезии оставалось еще пять незамужних дочерей, судьбы которых она предполагала устраивать в политических видах: Елизавета – 23 года, Амалия – 21, Жозефа – 16, Шарлотта – 15 и младшая Антуана – 11 лет. Жозефа предназначалась в жены королю Пармы Фердинанду, сыну испанского короля Карла I II, но в 1767 г. она скоропостижно скончалась от оспы. Тогда выбор пал на Шарлотту, которую до этого мечтали выдать за дофина Франции. Со сменой жениха французского на итальянского Шарлотта была переименована в Марию-Каролину.

Однако венцом системы династических браков, устраивавшихся Марией-Терезией, стал брак Марии-Антуаны с французским дофином Людовиком-Августом. С февраля 1767 г. им занимался направленный Шуазелем в Вену чрезвычайный посол маркиз Дюрфор. Вскоре после его приезда в австрийской столице появился и французский парикмахер Лансеннер, рекомендованный будущей королеве Франции сестрой герцога Шуазеля. А осенью 1768 г. в Шенбрунне обосновался прибывший из Парижа аббат Вермон, занявшийся основательно запущенным образованием Марии-Антуаны. Вермон, сохранявший до конца жизни огромное влияние на короля и королеву Франции, впервые ознакомил Марию-Антуану с историей ее новой родины, основательно поработал над ее французским языком.

В марте 1769 г. в Вене была отчеканена медаль, на которой за спиной супругов, стоящих перед алтарем, Австрия и Франция заключали друг друга в объятия. 6 июня 1769 г. Дюрфор сделал официальное предложение, которое, разумеется, было тотчас же принято. Напутствуя младшую дочь в Париж, Мария-Терезия наставляла ее быть «хорошей немкой», в пример Антуане ставились сестры. Мария-Терезия, разумеется, понимала разницу между карликовыми итальянскими государствами и версальским двором. Поэтому вплоть до своей смерти в 1780 г., строго пеняя дочери за ее легкомыслие и оплошности в отношениях с придворными, императрица и в прямой переписке, и через присматривавшего за дочерью австрийского посла Мерси-Аржанто избегала давать ей поручения, которые могли бы осложнить ее положение при дворе или рассматриваться в качестве попытки насаждения австрийского влияния.

Впрочем, оставаться немкой при версальском дворе оказалось непросто.

3

Итак, 14 мая 1770 г., три часа пополудни, Компьенский лес.

На первую встречу с юной дофиной Людовик XV взял с собой только внука Луи-Огюста, наследника французского престола, и трех незамужних сестер. Первым, кто встретил Марию-Антуану после того, как она ступила из кареты на расстеленный на земле церемониальный ковер, был герцог Шуазель, творец франко-австрийского династического союза. Когда князь Штаренберг представил герцога дофине, Мария-Антуана не без некоторой, надо думать, заранее отрепетированной театральности воскликнула:

– Я никогда не забуду того, кто устроил мое счастье!

– И счастье всей Франции[39], – ответил Шуазель.

Церемониймейстер двора герцог де Крой представил «госпожу дофину» королю. И тут Мария-Антуана – это запомнилось – вместо положенного реверанса порывисто опустилась перед королем на колени, поцеловав его руку.

Королю, скорее, понравилась непосредственность дофины. Знаток и ценитель женской красоты, он не мог не отдать должного и юной свежести лица Марии-Антуаны, которое не портила даже оттопыренная «габсбургская» губа, ее тщательно убранной темно-русой, с пепельным оттенком прическе и, главное, по-девичьи угловатой грации не совсем пока оформившейся фигуры.

Луи-Огюст в строгом соответствии с церемониалом поцеловал жену, которую видел первый раз в жизни. «Молодой дофин» – так его называли в отличие от скончавшегося в 1767 г. отца Людовика Фердинанда, «старого дофина», – был старше Марии-Антуаны на полтора года. Характером он во многом напоминал деда, столь же осторожного, молчаливого и погруженного в себя. Похожи были и их судьбы. Людовик X V остался сиротой уже к двум годам – его мать, отец и старший брат умерли от оспы. Луи-Огюст потерял родителей и брата из-за наследственного бича Бурбонов – туберкулеза – к 13 годам. Оба, дед и внук, последние царствовавшие Бурбоны эпохи Старого порядка, имели репутацию хронически нерешительных людей. Граф Прованский, старший брат Людовика XVI, говорил, что подвигнуть его к принятию какого-то решения было так же трудно, как удержать вместе бильярдные шары, смазанные маслом[40].

Принято считать, что в образовании и воспитании будущего Людовика X VI было много недостатков. Это, наверное, справедливо: «молодого дофина» не предназначали для трона. Тем не менее уже в годы учебы у него выявилась склонность к лингвистике. Луи-Огюст прекрасно знал латынь, итальянский и, что было необычно для Версаля, английский языки. Он интересовался общественными финансами, на всю жизнь сохранил страсть к картографии. Став королем, Людовик XVI принял участие в составлении инструкции для экспедиции Лаперуза на Южный полюс, хотя море видел лишь раз в жизни – в Шербуре, где в 1786 г. был открыт новый порт. Однако подлинной страстью «молодого дофина», помимо охоты, фамильного увлечения Бурбонов, было изготовление замков и ключей, слесарное дело. Уже став королем, он проводил долгие часы в слесарной мастерской, из-за чего получил прозвище «Замочник».

Внешне молодые супруги не производили впечатления гармоничной пары. Если хорошо знавший Марию-Антуану аббат Вермон говорил: «Можно найти лица более красивые, но не думаю, что возможно найти более восхитительные»[41], то будущий Людовик XVI был неуклюжим, излишне полным увальнем, не любившим публичных церемоний и смущавшимся выступлений, которые его министрам приходилось репетировать с ним. Среди диссонансов и парадоксальных подтекстов, столь характерных для атмосферы предреволюционного Версаля, историки французской монархии отметили и то обстоятельство, что в венах «австриячки», как называли Марию-Антуанетту в конце жизни, текло больше французской крови, чем у короля. Будущий Людовик XVI обладал нетипичной для Бурбонов внешностью. Он был блондином, «в отличие от своих предков – брюнетов», с голубыми глазами, в фигуре его чувствовалась немецкая кровь матери Марии-Жозефы Саксонской. Не похожий на прадеда и деда – Людовика XIV и Людовика XV – Луи-Огюст не обладал искусством царственной рисовки и производил крайне невыразительное впечатление на публику. Высокий и физически очень сильный, он был неуклюж, неловко кланялся и на людях предпочитал многозначительно молчать.

Современники же Марии-Антуанетты неизменно отмечали в ней «нечто, что важнее для человека, находящегося на троне, чем безупречная красота». Она «выглядела королевой даже тогда, когда стремилась быть просто красивой женщиной». Особенно украшала ее природная грация и естественность, с которой она носила корону. Вот описание Марии-Антуанетты, относящееся к 1777 г., когда она была на пике своей женской привлекательности: «Королева имела два вида походки. Одна уверенная, немножко торопливая, но всегда благородная. Другая более расслабленная и сбалансированная, как бы крадущаяся, но не позволяющая забывать об уважении к ней. Невозможно было сделать реверанс с большей грацией, приветствовать девять человек одним наклонением головы, отдавая каждому должное. Одним словом, если другим женщинам мы придвигаем стулья, то ей почти всегда хотелось придвинуть трон»[42].

Впрочем, такой стремительной, жизнерадостной законодательницей мод и причесок при версальском дворе Мария-Антуанетта станет только в конце 70-х годов, после рождения первого ребенка. До этого в течение долгих семи лет, пока австро-французский династический брак оставался бездетным, Марии-Антуанетте предстояло найти свое место в сложнейших хитросплетениях французского двора, и прежде всего в королевской семье, каждый член которой имел свои строго обозначенные статус, власть, а иногда и собственную политическую программу.

Конец долгого – с 1715 г. – царствования Людовика XV был смутен. Вступив на престол в возрасте пяти лет, молодой король до 1743 г. находился под опекой сначала регента Филиппа Орлеанского, а затем, после совершеннолетия, – кардинала Флёри, руководившего страной до своей смерти. Разорительные войны за польское, австрийское наследство, Семилетняя война в полной мере показали неспособность и нежелание Людовика X V царствовать. Тем не менее король, сам охарактеризовавший себя как «человека необъяснимого» (je suis un homme inexprimable), объявил о желании обходиться без премьер-министров – и тут же подпал под влияние фавориток. Сначала (до 1764 г.) – знаменитой маркизы Помпадур, назначавшей и увольнявшей министров по своему усмотрению, а затем мадам Дюбарри, взявшей неменьшую власть.

К моменту брака своего внука Людовик XV прошел все ступени нравственной и политической деградации. Отношение его к судьбе собственной страны определялось знаменитой фразой: «После нас хоть потоп». Лучшие часы своей жизни 60-летний король проводил на охоте или в Оленьем парке Версаля, где стараниями Дюбарри обосновались целые выводки очаровательных метресс, деливших с ним на одну ночь королевскую постель. В политическом отношении у старевшего короля было две идефикс: Польша и династические расчеты. Любовь к погрязшей в анархии Речи Посполитой была привита ему скончавшейся в 1767 г. супругой Марией Лещинской, дочерью неудачливого польского короля, согнанного с трона австрийскими и русскими войсками. Не доверявший ни Королевскому совету, ни своим ближайшим родственникам, Людовик XV с 1743 г., после смерти кардинала Флёри, создал тайную дипломатию – так называемый «Секрет короля», нити которого находились в руках принца Конти, не скрывавшего своих амбиций занять со временем польский трон. Агенты «Секрета короля» особенно активно действовали в Османской империи, Польше и Швеции – опорных странах politique de revers, политики тылового окружения основного соперника французских Бурбонов – Австрии, проводившейся Парижем со времен Людовика XIV. Своеобразием тайной дипломатии Людовика XV, отличавшим ее от секретных служб других европейских государств, являлась полная автономия ее агентов от официального министерства иностранных дел, вносившая анархию и сумятицу во французскую внешнюю политику.

Рациональных объяснений такому, мягко говоря, абсурдному ведению внешнеполитических дел не найдено. Ясно только, что династические расчеты французских Бурбонов далеко не всегда совпадали с государственными интересами. Австро-французский союз 1756 г. рельефно обозначил это основное противоречие царствования Людовика XV. Как следствие, в королевской семье и близких к ней придворных кругах возникла мощная антиавстрийская партия. К ней примыкали «саксонцы», ориентировавшиеся на жену дофина Марию-Жозефу Саксонскую, мать будущего Людовика XVI. К саксонской партии были близки и сторонники Марии Лещинской, выходцы из Эльзаса и Лотарингии, включая могущественного руководителя французской внешней политики герцога Шуазеля.

Разобраться в этом сложнейшем переплетении политических интересов и династических предрассудков и предстояло Марии-Антуанетте, от которой мать, императрица Мария-Терезия, уже в недалеком будущем ожидала расчетливых и последовательных действий в пользу усиления австрийского влияния во Франции. Задача, прямо скажем, нелегкая.

Четыре незамужние тетки «молодого дофина», сестры Людовика XV – Аделаида, Виктория, София и Луиза – составляли основу так называемой «партии святош». Суетливые и бестолковые (elles avaient les petites têtes), они по-своему любили брата и опекали его, хотя порой и чересчур навязчиво. Луи-Огюст сохранял к ним привязанность в течение всей своей жизни. Mesdames tantes («госпожи тетки») не любили Марию-Антуанетту из принципа: ее брак был делом рук Шуазеля, которого они считали безбожником и интриганом, готовым пожертвовать французскими интересами в угоду Шенбрунну. Сами они предпочли бы для дофина жену из саксонской династии.

Тон среди «святош» задавала старшая сестра Аделаида, волевая, мужеподобная и глубоко религиозная. Кстати, именно она первой нарекла Марию-Антуанетту «австриячкой», прозвищем, которое в дни революции стало клеймом на репутации Бурбонов. Затем шла Виктория, обожавшая церковные службы и игру на волынке. Младшая из теток «молодого дофина» Луиза удалилась от мира и стала монахиней в августинском монастыре. Тетки поддерживали традиции церкви, государства, пытались в меру своего разумения воздействовать на внешнюю политику, но серьезным влиянием не обладали.

Гораздо более выраженными политическими амбициями отличались братья короля, смотревшие на французскую корону как на общее достояние Бурбонов. Король был для них не более чем первым среди равных.

Герцог де ля Вогийон, бывший с 1757 г. воспитателем «детей Франции», называл четырех внуков Людовика XV своими «четырьмя Ф»:

– le fin (утонченный), старший, герцог Бургундский, умер в возрасте десяти лет в 1761 г.;

– le faible (слабый), герцог Беррийский, родился в 1754 г., будущий король Людовик XVI;

– le fourbe (хитрый), граф Прованский, будущий Людовик XVIII;

– le fol (бешеный), граф Артуа[43].

Луи-Станислав-Ксавье, граф Прованский, был всего на год младше Луи-Огюста. Болезненно полный уже в юности, он был тем не менее заметно общительнее старшего брата и вообще считался наиболее развитым, образованным и способным к политике из трех внуков Людовика XV. Мария-Антуанетта, став королевой, будет называть его Каином – и, судя по всему, не без оснований. Хорошо знавший Хитреца Талейран говорил: «Он желает короны; его брат этому препятствует; возможно, что он от него отделается»[44]. Граф Прованский был бездетен – в этом, кстати говоря, винили его необыкновенную полноту, – и рождение первого сына у Людовика XVI и Марии-Антуанетты в 1781 г. стало для него ударом. Он одно время распространял слухи, что Мария-Антуанетта прижила детей на стороне, – правда, став королем, он способствовал сохранению доброй памяти о покойной к тому времени королеве.

Младший брат Людовика XVI Шарль-Филипп, граф Артуа, родился в 1757 г. Красивый, атлетически сложенный, он не отличался особым интеллектом и талантами и вел в молодости беспорядочную жизнь. До середины 1780-х годов Артуа был близок к Марии-Антуанетте, они были во многом схожи вкусами и привычками, пристрастием к светской жизни. Он был enfant terrible Бурбонов. По своим политическим взглядам Артуа был консерватором, отстаивавшим принципы абсолютной монархии и привилегии высших сословий. Не обладая ни политическим опытом, ни склонностью к систематической работе, Артуа во всем полагался в политических делах на занимавшего накануне революции пост генерального контролера финансов Калонна, который появился на французской политической арене не без его помощи.

Впрочем, ссоры с братьями мужа и интриги у подножия трона были еще впереди. В первые же дни своей жизни на французской земле Мария-Антуанетта подружилась с маленькими сестрами Луи-Огюста – Клотильдой, которой было девять лет, и Елизаветой – ей только что исполнилось шесть. Клотильда, пораженная родовым бичом Бурбонов – склонностью к полноте, была, как говорится, «поперек себя шире». Она тем не менее обладала ласковым и отзывчивым характером и снисходительно относилась даже к тем, кто ее мучил. Елизавета, искренне преданная Луи-Огюсту, быстро стала любимицей и его жены.

Значительное место в разветвленном семейном клане Бурбонов занимали принцы крови – Конде, Конти, Орлеаны и Пентиевры. Роковую роль в судьбе Людовика XVI и Марии-Антуанетты, да и французской монархии в целом сыграл Луи-Филипп-Жозеф, бывший тогда герцогом Шартрским и ставший через некоторое время после смерти отца герцогом Орлеанским. Глава «Великого Востока» Франции с 1773 г., депутат Генеральных штатов от третьего сословия, Филипп Эгалите (бывший, кстати говоря, по линии отца близким родственником Марии-Антуанетты), проголосует в 1793 г. за казнь Людовика XVI, а вскоре и сам взойдет на эшафот.

Орлеаны, стоявшие в династической очереди наследников французского престола выше других ветвей (Луи-Филипп-Жозеф автоматически становился королем в случае угасания прямого мужского потомства Людовика XV), были на протяжении большей части XVIII века злыми гениями бурбонского дома. И напротив, принцы Конде и на поле брани, и в политике свято хранили семейные традиции. Луи-Анри-Жозефа, принца Конде, который был 18-ю годами старше Луи-Огюста (в 1770 г. ему исполнилось 34 года), Екатерина I I сравнивала впоследствии с Генрихом I V. Единственный из принцев крови – современников Людовика XVI – он обладал высокой воинской репутацией, одержал ряд побед на завершающем этапе Семилетней войны.

Ветви Конде и Конти отделились от главного ствола семейного дерева Бурбонов еще в XVII веке. Но браки между принцами и принцессами крови были нередки. В частности, старый герцог Орлеанский был женат на принцессе из дома Бурбон-Конти. Сам Филипп, имевший репутацию щеголя и лучшего танцора Версаля, был женат на дочери герцога Пентиевра, побочного внука Людовика X IV, известного своим добрым отношением к бедным и страстью к благотворительности. Эта женитьба сделала Филиппа Орлеана обладателем одного из крупнейших состояний Франции.

4

Королевская семья была важнейшей, но не единственной частью того блестящего, порочного, раздираемого страстями мира, который представлял собой версальский двор. Со времен Людовика XIV жизнь Версаля подчинялась строжайшему этикету, регламентировавшему каждую минуту жизни коронованных особ, сотен придворных и тысяч слуг, составлявших самый пышный двор Европы.

Функционирование этого громоздкого механизма было выстроено таким образом, что даже частные, интимные стороны жизни членов королевской семьи не только проходили публично, но и рассматривались как дело первостепенной государственной важности. Пробуждение короля, дофина и его супруги, их отход ко сну, туалет, завтраки, обеды и ужины, не говоря уже об официальных церемониях, церковных службах или вечерних увеселениях, проходили публично. Этикет «малого двора», за которым строго следила первая дама Марии-Антуанетты графиня Ноайль, строго регламентировал, кто из придворных дам, в какой момент и каким образом обязан был подать дофине пеньюар или ночную рубашку. Дофину одевали, румянили и причесывали в присутствии большого скопления придворных. За ее малым – вдвоем с мужем – завтраком имел право наблюдать любой дворянин, имевший право входа во дворец. Когда Мария-Антуанетта упала во время прогулки в саду со своего ослика, то придворные, прежде чем поднять ее, справились у мадам Ноайль – дофина называла ее «мадам Этикет», – каким образом это следовало делать.

Разумеется, 14-летняя дофина, особенно на первых порах, нуждалась в друге и наставнике, который мог бы предостеречь ее от больших и малых опасностей, поджидавших на каждом шагу в Версале. Эту роль, по мысли Марии-Терезии, должен был исполнять ее посол в Париже Мерси-Аржанто. Флоримон-Клод, граф Мерси-Аржанто родился во Фландрии, в Льеже, в 1727 г. Опытный дипломат, работавший в ряде европейских столиц, в том числе в Петербурге, он служил в Версале с 1766 г. Прекрасно ориентируясь во всех деталях политической жизни Франции, запутанных интригах версальского двора, он информировал частным образом Марию-Терезию, а затем Иосифа II и о личной жизни Марии-Антуанетты. По характеру Мерси был человеком холодным и рациональным, вел замкнутый образ жизни, находясь в гражданском браке с оперной певицей Розали Левассер. Посол был абсолютно предан Марии-Терезии и через нее австрийским интересам. Под этим углом зрения он рассматривал, к сожалению, и положение Марии-Антуанетты при французском дворе.

Уже в октябре 1770 г. аббат Вермон, вернувшийся вместе с дофиной в Версаль и сохранивший свое влияние на нее, отмечал, что главной чертой характера Марии-Антуанетты стало «стремление понравиться ее августейшей матери»[45]. Письма матери Мария-Антуанетта направляла раз в месяц через Мерси-Аржанто. Тот сопровождал их собственными комментариями, в деталях описывая поведение дофины при дворе. Как ни странно, дофина долгое время и не подозревала об этом, теряясь в догадках, кто мог сообщать матери о ее промахах и ошибках, за которые она регулярно получала из Вены строгие выговоры.

При всем своем уме и несомненном такте Мария-Терезия относилась к младшей дочери как мелкий тиран. В письмах к Марии-Антуанетте она неизменно ставила ей в пример старших дочерей – Амалию и Каролину, ставших в Парме и Неаполе проводницами австрийского влияния. С удивительной, надо полагать неосознанной, жестокостью она пеняла Марии-Антуанетте за то, что та никак не могла забеременеть, давала навязчивые советы, каким образом юная дофина могла добиться того, чтобы супруг наносил ей ежедневные визиты, как Марии-Жозефе.

Один лишь пример. В письме от 5 мая 1771 г. Мария-Терезия без обиняков и, пожалуй, грубовато возлагает на дочь всю ответственность за то, что в течение года ее брак оставался бездетным. По мнению матери, Мария-Антуанетта не проявила настойчивости, женского обаяния «в этой печальной ситуации». Более того, она прямо пеняет дочери на то, что на присланном из Парижа миниатюрном портрете та выглядела хуже, чем до замужества. Между тем австро-французскому династическому браку, совершенному, как мы видели, вовсе не на небесах, суждено было оставаться бездетным в течение еще шести лет.

Второй сюжет, волновавший Марию-Терезию, был связан с отношением дофины к «ее нации». «Почему Вы так редко принимаете у себя моего посла, человека редких качеств, так уважаемого при дворе? Поверьте мне, – писала императрица, – французы будут Вас уважать значительно больше. Они будут больше считаться с Вами, если найдут в Вас серьезность и прямоту немцев. Не стыдитесь быть немкой, даже если это будет ставить Вас в неловкое положение»[46].

И наконец, третья тема переписки Марии-Терезии с дофиной. Искусство царствования, внушала она дочери, состоит в том, чтобы тебя любили. В этом отношении, однако, Мария-Антуанетта упреков пока не заслуживала. В первые годы ее жизни во Франции парижане не раз давали понять, что они значительно лучше относятся к молодому дофину и его супруге, чем к стареющему королю с его фаворитками. Когда дофина подвезла в своей карете крестьянина, случайно раненного во время королевской охоты, в Париже появились гравюры, ковры и даже веера с надписью «Пример сострадания».

В одном Мария-Терезия была права. В силу недостатков воспитания, пробелов в образовании, лишь усиливших природную рассеянность и неспособность концентрироваться на серьезных вопросах, Мария-Антуанетта, безусловно, не была готова к той политической роли, которую ей пришлось играть. На политику она смотрела с точки зрения скорее личных, чем государственных интересов.

Дофина в силу как личных симпатий, так и, очевидно, следуя инструкции из Вены, никогда не скрывала добрых чувств и уважения к Шуазелю, который, по-видимому, был намерен этим пользоваться. На свадебном балу в Версале герцог, лотарингец по происхождению, добился, чтобы его племянница Анна-Шарлотта, мадмуазель де Лоренн, открывала бал менуэтом раньше герцогинь и супруг принцев крови. Разразился страшный скандал – для Версаля подобное нарушение этикета было беспрецедентным потрясением основ. Дознались, что все было устроено фавориткой Шуазеля графиней де Брионн, связанной с французской ветвью лотарингского дома и могущественным кланом Роганов, чьи представители стояли на лестнице придворных привилегий выше принцев крови. Последствия этого скандала были значительны: некоторые из герцогинь, претендовавших на право первых танцев, и даже архиепископ Реймский, глава французской церковной иерархии, сочли нужным обратить внимание короля на недопустимость подобного нарушения протокола. Дофина же получила возможность убедиться, что в Версале этикет был, в сущности, самой большой политикой.

Впрочем, бывали и исключения. Присутствие при дворе 24-летней любовницы стареющего Людовика XV (в 1770 г. ему было 57 лет) противоречило не только нормам версальского этикета, но и элементарным приличиям. Жанна Дюбарри, вчерашняя модистка и дама полусвета, не вмешивалась в политику, но помимо своей воли стала ее актором – влияние фаворитки на короля было огромным. Вокруг нее образовался естественный круг желающих побыстрее получить выгодные и почетные места, пенсии и субсидии. Среди противников Дюбарри наиболее заметную роль играл клан Шуазелей – женская его часть. Супруга герцога Шуазеля, его сестра герцогиня де Граммон и графиня де Брионн не опускались до общения с Жанной Бетю (девичья фамилия Дюбарри).

Демонстративно холодно вела себя по отношению к любовнице короля и юная дофина. Уже в одном из первых писем матери, написанных в июне 1771 г., Мария-Антуанетта охарактеризовала Дюбарри как «самую глупую и наглую тварь, которую только можно вообразить», и выразила сожаление по поводу «слабости», которую питал к ней король[47]. Все старания Мерси, а затем и Марии-Терезии убедить дочь изменить отношение к фаворитке долгое время оставались напрасными. До весны 1772 г. Мария-Антуанетта, встречаясь с Дюбарри при дворе, поворачивалась к ней спиной.

Интересно, что свою маленькую войну против Дюбарри Мария-Антуанетта вела не только и не столько под влиянием Шуазеля. «Наглую тварь» люто ненавидели тетки, ханжески скорбевшие о падении нравов версальского двора, где адюльтер в последние годы царствования Людовика XV сделался некоторым подобием семейного института. Герцог де Гиш, вернувшись домой в неурочный час и застав свою жену с любовником, счел необходимым извиниться за то, что не предупредил ее о своем приходе.

Побочным следствием страстей, разжигавшихся тетушками вокруг мадам Дюбарри, стало сближение с ними Марии-Антуанетты. Дофина обычно посещала их апартаменты три-четыре раза на дню, невольно постигая начала версальской школы злословия, в которой тетушки были признанными мастерицами. Охлаждение наступило после того, как mesdames tantes (госпожи тетки) сыграли неочевидную, но фатальную роль в падении Шуазеля, последовавшем в конце декабря 1770 г. Всесильный министр, остававшийся у власти с 1758 г., стал заклятым врагом «партии святош». Недоброжелатели Шуазеля сумели настроить против него не только Дюбарри, но и Людовика XV. Король имел все основания быть недовольным состоянием государственных финансов, связывая это, однако, не с последствиями разорительных войн, которые вел, а с нежеланием министра иностранных дел ограничить активность парижского парламента, отстаивавшего финансовые и налоговые прерогативы аристократии.

Ссылка Шуазеля, удаленного 24 декабря 1770 г. в свое имение Шантелу, стала сильным ударом по сторонникам австрийского союза при французском дворе. В Шантелу к опальному министру потянулась череда фрондирующих придворных. Добрая половина двора, включая принцев крови, сочла необходимым продемонстрировать солидарность с жертвой королевского произвола. Среди них – и это существенно – было немало тех, кто осуждал проавстрийскую политику Шуазеля, пока тот занимал министерское кресло. Ссылка Шуазеля, продлившаяся 15 лет, вплоть до его смерти в 1785 г., сделала из него страдальца и героя. Франко-австрийский союз, потеряв одного из своих самых деятельных сторонников, приобрел симпатии тех, кто еще вчера критиковал Шуазеля.

Удаление Шуазеля вызвало острое беспокойство в Вене. Мария-Терезия в переписке с Мерси-Аржанто перебирала возможных преемников попавшего в опалу герцога. Среди них назывались, в частности, имена французского посла в Константинополе Верженна и молодого коадъютора Страсбургского Луи де Рогана, назначенного вскоре послом в Вену. Однако в конце 1771 г. Людовик XV назначил министром иностранных дел заклятого врага Шуазеля и креатуру Дюбарри герцога д'Эгильона. Мария-Антуанетта, имевшая основания недолюбливать д'Эгильона, отпускавшего в кружке Дюбарри острые шпильки в ее адрес, не смогла, несмотря на настойчивые просьбы матери, оказать сколь-нибудь заметное влияние на назначение важного для Вены министра.

В эти, надо думать, непростые для нее дни дофина близко сошлась с принцессой Ламбаль, остававшейся до 1775 г. наиболее близким для нее человеком при дворе. Ламбаль, которой исполнился в 1771 г. 21 год, была вдовой сына герцога Пентиевра. Скромная, тяготившаяся своим положением при дворе, Ламбаль была искренне расположена к юной дофине. Вскоре между ними возникла сентиментальная, в духе «Новой Элоизы» Руссо дружба. Принадлежность к семье принцев крови давала ей право называть Марию-Антуанетту кузиной.

Мерси-Аржанто энергично поддержал сближение дофины с Ламбаль, рассчитывая, что оно ограничит влияние на Марию-Антуанетту тетушек. Посол, в частности, считал, что они настраивали ее против принца Конде, хотя тот, будучи человеком прямым и благородным, всегда поддерживал дофину в трудный момент. Вместе с тем тот же Мерси впоследствии явно перегнул палку, хлопоча о финансовых субсидиях для Ламбаль, вызвавших зависть при дворе и критику со стороны парижского парламента в адрес Марии-Антуанетты. Тем не менее дофина, став королевой, немедленно восстановила для своей фаворитки престижную и высокооплачиваемую должность суперинтендантки двора. Ламбаль отплатила ей самоотверженной преданностью: в 1791 г. после неудачной попытки бегства королевской семьи она добровольно вернулась из эмиграции в Париж, где разделила трагическую участь Марии-Антуанетты.

Браки братьев Луи-Огюста графов Прованского и Артуа с принцессами савойского дома Жозефиной и Терезией, последовавшие летом 1771-го и весной 1773 г., вновь привлекли внимание к вопросу о престолонаследии. Между дофином и его братьями началось своеобразное соревнование. Злые языки в Версале говорили, что амбициозный Прованс, желая опередить брата, совокуплялся с женой не менее четырех раз за ночь, хотя и с теми же нулевыми результатами.

Мария-Терезия, внимательно следившая за процессом из Вены, направила летом 1771 г. в Париж своего личного доктора ван Свитена. Осмотрев молодых, ван Свитен рекомендовал не вмешиваться в их интимную жизнь, предоставив дело времени. Его мнение подтвердил весной 1773 г. версальский врач Ласонн, не нашедший никаких серьезных отклонений у молодой супружеской пары. Наконец летом 1773 г. долгожданное событие свершилось: Людовику XV сказали, что брак дофина и дофины наконец-то свершился (le marriagе а été consommé). Мария-Терезия, не подозревавшая, что ждать рождения первой внучки ей придется еще долгих четыре года, ликовала.

Великую императрицу можно было понять. Начавшиеся осенью 1771 г. переговоры между Австрией, Пруссией и Россией о первом разделе Польши, которые в Вене держали в секрете от своего союзника, стали серьезным испытанием для франко-австрийского союза. К началу 1772 г. перед австрийской дипломатией во весь рост встала задача нейтрализации казавшейся неизбежной негативной реакции Версаля. Мерси, прекрасно осведомленный об особенностях принятия решений при версальском дворе, нашел неожиданный выход: разменять молчание Франции по поводу раздела на примирение дофины с Дюбарри. 1 января 1772 г. Мария-Антуанетта после длительных уговоров со стороны Мерси и Вермона подошла на балу в Версале к «твари», беседовавшей с женой д'Эгильона, которую она также от всей души ненавидела, и сказала ничего не значащую фразу – вроде того, что в Версале сегодня много народа. Дюбарри праздновала победу, Людовик XV был растроган.

Все основания быть довольной имела и Мария-Терезия, ставившая государственные интересы выше фамильной гордости Габсбургов. В письме к Мерси от 13 февраля 1772 г. она поручила послу проследить за тем, чтобы Мария-Антуанетта и впредь относилась к Дюбарри как к одной из придворных дам, пользовавшихся вниманием короля: «Мы определенно знаем, что Англия и король Пруссии хотят привлечь Барри на свою сторону. Франция заигрывает с Пруссией. Король слаб, его окружение не оставляет ему времени для размышлений, которые позволили бы ему действовать в соответствии с его собственными чувствами. Вы видите, как важно для сохранения союза сделать все, чтобы не поссориться в этот момент кризиса. Помешать этому можно только через мою дочь: необходимо, чтобы она ласковым и внимательным обращением поддерживала расположение короля и хорошо относилась к фаворитке». И главное: «Может быть, от этого будет зависеть судьба нашего союза»[48].

Трудно сказать, в какой мере состоявшееся публичное примирение Марии-Антуанетты повлияло на отношение короля к коварству австрийского союзника. Однако, когда в начале лета 1772 г. Мерси изложил руководителю «Секрета короля» графу де Брольи план раздела Речи Посполитой[49], Людовик XV предпочел не заметить того, что в Вене пренебрегли не только официальными обязательствами по отношению к Франции, но и династическими интересами Бурбонов, не оставлявших вплоть до начала Семилетней войны планов продвинуть своего ставленника на польский трон. В 1772–1773 гг. Франция не вмешалась, как и в 1694 г., в польские дела. Для стареющего Людовика XV душевное спокойствие оказалось важнее его излюбленного детища – польской политики.

В апреле 1774 г. Людовик XV почувствовал себя плохо на охоте. Врачи поставили фатальный по тем временам диагноз – оспа. 4 мая, когда положение короля стало безнадежным, Дюбарри была отправлена из Версаля. 10 мая 1774 г. свеча, стоявшая на окне версальских апартаментов Людовика XV, погасла. Король умер. На престол Бурбонов вступил новый король – Людовик XVI.